Прошлое Джокера

На следующий день они не упоминают о вчерашних впечатлениях, приходят в себя, отдыхают на пляже, занимаются каждый своими делами. Глядя на мрачное, сосредоточенное, как обычно, лицо Брюса, невозможно отделаться от воспоминаний о том безбашенном человеке, каким он был вчера. Поздним вечером Джокер предлагает выпить чаю и поговорить. Он потерянно улыбается, то почесывая бровь, то трогая ухо, и в конце концов проливает чай мимо чашки Брюса и бросается вытирать. Тот чувствует, что дело идет к очередному разговору по душам. И — что он, пожалуй, подустал. — Что я получу сегодня? Унцию правды или двойную порцию лжи? — иронизирует Брюс. Джей проглатывает это, запускает пальцы в свои волосы и лишь замечает: — Ты становишься похожим на меня с этими шуточками. — Боже упаси! — притворно возмущается Брюс, а затем добавляет с горечью: — Я не успеваю за твоим представлением, Джей. Ты на сцене, а я — вечно опоздавший зритель, который не понимает сюжет. Я устал. Мне никто не вручал билеты. Никто не давал третий звонок. Ты играешь красиво. Но я не заказывал спектакль. — Твое терпение заканчивается, да? — Джокер в отчаяньи дергает прядь волос. — Но я не симулянт. Ты мне уже не поверишь? — Тихо-тихо, Джей, — останавливает Брюс. — Я не называл тебя симулянтом. Вечно не дослушаешь и страдаешь. Мне надо многое рассказать. — Давай я первый, а то передумаю, — нервно сглатывает Джокер. — О моем прошлом. Видишь ли, я, наверное, тупица, но не представляю, как об этом рассказывать понятно. Но если ты не поймешь… значит… значит, ничего не поймешь… — Джей издает короткий горький смешок.

***

Смотри, все обстоит так. Однажды ты просыпаешься в поезде и понимаешь, что ничего о себе не знаешь. Ничего. Возраст. Имя. Профессия. У тебя нет багажа, нет документов, только немного денег. Есть билет в Готэм, но ты не знаешь, зачем туда едешь. Пассажиры смотрят на тебя странно, с настороженностью и гадливостью. Тебе приходит в голову посмотреть в зеркало. У твоего отражения безобразные шрамы, но ты не знаешь, откуда они. Ты видишь себя и узнаешь, но не помнишь ни единого факта из прошлого. Решаешь на глазок, что тебе лет двадцать пять. Думаешь, что с тобой что-то случилось. Может быть, травма головы, хотя следов нет. Поначалу ты пьешь кофе и читаешь газету, смотришь по сторонам и закрываешь глаза, чтобы вспомнить. Ты столько всего знаешь! Какие фильмы идут в кинотеатрах, что такое Марианская впадина, как показать карточный фокус, как работать с таблицей Менделеева… Но ты не знаешь, откуда ты взялся и куда хочешь попасть. А потом примешивается кое-что еще… Такое странное ощущение… ну, помнишь, будто тебя укусила кобра, сделать ничего нельзя, и ты вот-вот умрешь. Отчетливое осознание, что жить осталось недолго. Пару недель. Пару месяцев. Возможно, ты совершил преступление, и за тобой гонятся? Или, наоборот, тебя должны настичь убийцы? Ты сделал что-то непоправимое, вот — вот очнешься и наложишь на себя руки? Ты смертельно болен? Все эти люди вокруг — у них есть дом, семья, друзья. Они будут жить и наслаждаться. Они смотрят друг на друга с симпатией. А ты, именно ты, за чертой. Ты не хочешь быть жертвой, чего бы там ни было. Вспоминаешь изо всех сил, с напряжением всматриваясь в темноту прошлого. Перебираешь варианты. Угадываешь, что же могло случиться. И — та-дам! Раньше, чем поезд приезжает, тебя наконец накрывает волна воспоминаний. — Ты помнишь. Что-то непереносимое, ужасное, но ты все же смог его восстановить, — Джокер, сутулясь, прогибается к Брюсу и говорит тише и вкрадчивее. — Смерть любимой жены от несчастного случая. Смерть неродившегося ребенка, которого вы так ждали. Вина за то, что жили бедно. И все потому, что ты слишком понадеялся на свой талант, бросил стабильную работу лаборанта ради попытки стать стендап-комиком. Все это невыносимо, но ты хотя бы знаешь, кто ты. Голова просто разламывается от обилия подробностей. Твое имя — Джон. Окна, выходящие на кирпичную стену. Улыбающаяся Джинни с животиком, обтянутым голубым платьем. Желтая ваза и фотография твоих родителей на камине. Квартирная хозяйка миссис Беркис. Привкус крови из прокушенной щеки в тот миг, когда полицейский равнодушно рассказывает тебе о смерти Джинни. Много-много тоски по ней, темной боли, одиночества. Ты приезжаешь в Готэм, идешь по своему адресу. И узнаешь…. узнаешь… — Джей весь дрожит. Он, пытаясь справиться с собой, глотает чай и смотрит в окно, избегая встречаться взглядом с Брюсом. — Узнаешь, что тебя нет, — сдавленным голосом говорит он наконец. — Никакого Джона нет. Никакая миссис Беркис никогда не жила по этому адресу. И никто не погибал от короткого замыкания нагревателя детской бутылочки. — Вначале ты подумаешь, что перепутал адрес, — продолжает Джей, растягивая гласные, немного вычурным тоном. — Будешь долго искать нужный дом, бродить по улицам, высматривать свидетелей, тех, кто тебя знает. Но постепенно ты понимаешь: ты все выдумал. Всего этого, такого настоящего, просто не существует. Это ложные воспоминания, — Джокер стискивает кулаки, глаза его блестят холодным бешенством: — И ты опять не знаешь, кто ты. Он вскакивает и начинает расхаживать по столовой. Брюс, который изначально намеревался относиться ко всему с долей недоверия, просто знает, чувствует каждой клеточкой, что это — окончательная правда. Подлинная история Джокера. Он хочет его поддержать, но боится спугнуть. — С огромным трудом ты вспоминаешь, что последние пару лет жил в другом городе, — продолжает наконец Джей, почему-то жмуря один глаз. — Считал себя выросшим мальчиком, который в детстве застрелил свою мать. Или брата-близнеца. Или мать. Или брата. Или… — Джокер истерично хохочет и говорит с болезненной поспешностью: — Понятно, да? Джером или Джереми — ты постоянно путался, кто ты, но считал, что это следствие шока. И все тоже самое: жил ради того, чтобы отыскать их следы. Д-доказательства. Людей, которые их помнят. Хоть что-то реальное. Но постепенно уяснил, что вся эта история, такая в-великолепная и жгучая, вина, и потеря, и в-выбор — тоже фантазия. Ложные воспоминания. Неправда. И в этом городе тоже никто не знает, откуда ты взялся. Откуда приехал. Ты — посторонний. И уж тем более ты не помнишь, что было еще раньше, когда ты был подростком, и как звал себя тогда. Джокер садится, закрывает лицо руками. Брюс не выдерживает и приобнимает его за плечи. — Брюси, а знаешь, — тянется к нему клоун, — я ведь не паясничал, когда рассказывал тебе и первую историю, и вторую… Мне на самом деле трудно это вспоминать. Вот такой пародокс: я не лгу, когда рассказываю, и когда признаю, что это ложь, я тоже правдив, — Джокер опять заходится визгливым, режущим смехом, который прерывается кашлем. — Мать и брат-близнец, грабители — может, я все это выдумал, начитавшись как раз о твоих родителях? А про выбор — это всего лишь история в моем духе, не правда ли? А может, наоборот: в моем духе, потому что со мной когда-то все это случилось? Есть еще парочка версий, которые могут быть моим прошлым. Я просто не знаю. Ведь откуда-то я взялся? Ведь что-то должно совпадать? Иногда кажется правдой одно, иногда — другое, третье…. И все, даже то, что противоречит друг другу, я помню так живо, красочно, в таких подробностях! Вот я, весь в слезах и соплях, стреляю в мать, и вот уже брата и меня увозит полиция… а вот он я, навожу пистолет на брата и нажимаю на спусковой крючок… и он лежит с открытым ртом и кровавым пятном на груди… Я вижу и то, и другое, хотя все это никак не могло случиться одновременно! Скорее всего, ничего из этого не было! — Это так занятно! — горько усмехается Джей. — Ты же знаешь, рассказывать о некоторых вещах, например, о нашей аварии, мне не сложнее, чем прочитать вслух заметку о происшествии. Я ничего не чувствую и не вижу. А пересказать ложное воспоминание хуже, чем прижечь руку. Жжет каждый поступок и слово, снится, сводит с ума — и это то, чего, возможно, никогда не было. Будто я соединен с выдумкой кровеносными сосудами. А теперь это прошлое надо ампутировать и пришить себе новое. Джокер подтягивает одну ногу на стул, на котором сидит, и обнимает себя за колено: — Временами я перестаю сомневаться. Не потому, что определяюсь. Просто новый вариант наваливается со всей реалистичностью, и я уверен: вот я кто. Теперь знаю. Месяцами в разное время я жил без тени сомнения Джоном, Джеромом, Джереми или кем-то еще… Но потом иллюзия разрушалась. Будто заканчивается перевоплощение, и я становлюсь кем-то другим. Обычно такое случалось в дороге. Вот почему так важен был период, когда мы ехали сюда. Мда? Видишь ли, не хотел бы я стать кем-то новым и забыть о тебе, — он с полуулыбкой смотрит в глаза Брюсу, и тут же меняет тон на саркастичный:  — И? Что бы об этом сказали наши друзья психиатры? Бред? Шизофрения? Хочешь знать, почему я не пояснил всего сразу? Мне хотелось, чтобы ты почувствовал себя на моем месте. Я тоже устал от лжи. Только, — он хмыкает, — от самого себя. Добро пожаловать в мой персональный ад, Брюси. Джей поджимает вторую ногу и сидит на стуле на корточках. Он выглядит таким сжавщимся, скомканным, уменьшившимся в размерах. Но вместе с тем Брюс чувствует, что прошлые откровения выслушивал будто от дерзкого подростка, а сегодня беседует со зрелым человеком. — Может, есть блаженные, которые на моем месте выращивали бы цветочки и дарили их детишкам. Хотя нет — детишки шарахаются от людей со шрамами. Это несколько задает образ, знаешь ли… Моя внешность заставляет бояться. Оставалось немного усилить, придать зловещего шика. Как только в Готэме я убедился, что меня никто не помнит, я купил грим. Подчеркнул шрамы. Нарисовал эту чудную улыбку. Я не желал быть человеком без прошлого, который тихо и незаметно исчезнет! Раз никто меня не помнил — я хотел, чтобы запомнили навсегда. Мое состояние — без прошлого и будущего — имело преимущества: мне нечего было терять. Я мог рисковать там, где другие останавливаются. Я осознал, что могу делать все, что пожелаю. Все, что успею. Менять власть в городе. Подчинять мафию. Показать людям, кто они такие на самом деле. И что рядом с ними в комнате слон, которого они так старательно не замечают: смерть. Он переводит дыхание. — Сдается мне, большую часть времени до встречи с тобой я пребывал в ярости. Ненависть такая разная на вкус, — Джокер рассказывает это, глядя исподлобья и пугающе ухмыляясь. — Я просыпался с досадой, что все эти людишки еще живы. Я раздраженно пил кофе. Остервенело мылся. С негодованием читал газеты. Злобно раздавал указания помощникам. Со свирепой радостью выходил на дело. И если кто-то смел мне мешать, я вымещал на нем возмущение с холодным бешенством. Весь Готэм должен был поплатиться. За всю эту возню… Оу, смотри-ка, Брюс, я, кажется, не сказал «мышиную», чтобы тебя ненароком не задеть. И что ты со мной делаешь! — заходится смехом Джей, всматриваясь в невозмутимое лицо Бэтмена. И продолжает свой монолог: — Помнишь, театры, где по-настоящему казнили людей? Мне кажется, вы все играете в картонных декорациях с намалеванными условностями. А я — я на самом деле умираю. И значит, на самом деле живу! Знаешь, что мне еще понравилось? Определенность. За эти годы в Готэме у Джокера появилось собственное прошлое. Ко мне все начали относится достаточно одинаково: полиция, санитары, горожане, все эти врачи. Со страхом и ненавистью. Меня стали узнавать! Я думал, уже ничего не изменится. Но ты все изменил. Я даже представить не мог… что… ммм… что мне кто-то будет нужен. По-настоящему. Джокер опускает голову и долго молчит. Бэтмен осторожно берет его ладонь в свои руки.