Прошлое Джокера

Джокер сползает со стула, отворачивается и долго смотрит в окно. Потом, заметив взгляд Брюса, спрашивает:  — Еще чаю? Давай? Он успокаивается, пока возится с заваркой и кипятком. Бэтмен помогает, нарезая лимон, доставая черный шоколад, и чувствует на себе взгляд, полный обжигающего тепла и преданности. — Ох, возможно, как это не смешно, в прошлой жизни я был кем-то послушным, — говорит клоун. — Слишком уж мне нравится, когда ты все решаешь, — он вдруг издает короткий смешок и расплывается в улыбке. — Кстати, как только я оказался в Готэме, все версии моего прошлого так или иначе касались Бэтмена или Уэйна. В одной из них я покалечился именно из-за тебя. А в другой — я твой брат, незаконнорожденный сын Томаса Уэйна. Но — я все же помню, как прочитал о Бэтмене впервые в газете, когда въезжал в Готэм. Очевидно, ты просто поразил мое воображение. Я хотел, чтобы ты меня убил. Чтобы выбил из меня эту странную тягу к тебе. Но ничего не помогало: синяки, которые ты оставлял на мне, я рассматривал с возбуждением как засосы. Дальше ты все знаешь… Джей усаживается боком на стуле: — Ты в курсе, что раньше говорили вместо «переспать с кем-то»? — он кокетливо улыбается. — «Познать его». Чтобы меня познать, придется заниматься сексом долгие годы. Я полон загадок, Брюси, — Джокер смеется, закрывая лицо рукой. — У нас достаточно времени для этого, — отвечает Бэтмен, любуясь переменами в нем. Он кладет руку сзади на шею Джея и начинает медленно перебирать завитки волос. Такая простая ласка, а так заводит обоих. Но на этот раз Джокер отряхивается, разворачивается и поджимает губы. Он наклоняется к Брюсу, кладет обе руки поверх его и пристально смотрит в глаза: — Я скажу один раз в жизни: ты за меня не в ответе. Я — непонятно кто, и рискую однажды проснуться кем-то еще, — он покусывает нижнюю губу. — Я не могу сказать, насколько отвечаю за себя. И я… я на твоем месте точно не доверял бы человеку с такими странностями… или держал на коротком поводке. Или бросил. Возможно, ты и сам этого хочешь, но хваленое чувство ответственности мешает это принять, — Джей говорит почти яростно: — И — знаешь?! Лучше беги от меня, если для тебя все это слишком, Бэтмен! Я все равно почувствую. Если я ничего не даю взамен или это неравный обмен, не терпи. Останови это, чем раньше, тем лучше. Потому что я остановить не смогу, — шепчет он, наклонив голову на бок и обиженно оттопырив губу. — Это я сейчас изо всех сил думаю, каково оно там, на твоем месте. А на своем собственном месте я очень даже хочу свободы, доверия и… тебя. Я буду цепляться за это. Брюс широко и спокойно улыбается, чем изумляет клоуна: — Это точно последний раз? Или всю жизнь будешь прогонять из лучших побуждений? Эх ты, чудо! Сколько раз мы это уже проходили? То, что мне хорошо с тобой, ты не слышишь. Нужны доказательства. Ладно, давай поговорим о тебе. Джокер, твой секрет заключен всего-то в двух словах: спонтанный самогипноз. Не безумие, не куча болезней. Всего лишь невероятный талант самовнушения. Беда в том, что все это обернулось годами безумств и преступлений. А твоим жертвам не легче от того, что ты вовсе не чудовище. Джокер выглядит оскорбленным, почти возмущенным. Он порывается что-то сказать, но Брюс властно вытягивает руку, словно останавливая поток машин. — Давай посмотрим, как это работает, — неспешно рассказывает он. — Такая ситуация, например. Тебе, Джей, от врачей в Аркхэме надо добиться признания невменяемости, иначе угрожает смертная казнь. Ты не знаешь, как это сделать. Ты ничего не делаешь. Для тебя есть только задача и результат. Но твое подсознание, работая над задачей, гипнотизирует тебя, и ты мгновенно превращаешься в буйного помешанного. Есть задача — ты ее неосознанно решаешь. Такое лже-безумие сложно отличить от обычного, потому что ты не играешь, не притворяешься, не симулируешь. Ты и сам не знаешь, что происходит. Так что я не удивлен, что врачи приняли все за чистую монету. Далее. Если человеку под гипнозом дать экзотический музыкальный инструмент, который он никогда не видел, он не станет играть. Но если внушить, что он, скажем, скрипач, он попробует — исходя из тех знаний, которые у него есть. Так что все твои болезни и странности, в том числе эпилепсия, — это всего лишь твои фантазии о них. Такие люди, как ты, способны обойти даже детектор лжи и уж тем более врачей, потому что по-настоящему верят в то, что говорят. Кстати, их очень — очень мало… Но они есть. Ты — не какое-то там уникальное исключение. Таких еще называют гистрионные, то есть театральные, личности. У многих великих актеров была та же особенность. Богатое воображение и способность чувственно переживать его как реальность. Джей слушает, широко распахнув глаза. Редко у него можно застать такое доверчивое выражение лица. И немного обиженное, будто его обманывают. Как перед поцелуем. — Я много чего начитался об этом, Джокер, — уверенно рассказывает Брюс. — Вот в той книге написано… да, вот: подсознание говорит образами. Например, ты, разговаривая со мной об убитом водителе, боишься моей реакции, хочешь, чтобы я почувствовал твое раскаянье. Но вот какое противоречие: Джокер ведь не просит прощенья. Поэтому у тебя судороги — не такие, как при эпилепсии, скорее, как на электрическом стуле, в твоем понимании. Твое подсознание показывает то, что ты не готов сказать. Извинение без извинения. Или, например, у тебя низкий болевой порог, но ты, чтобы никто этого не узнал, внушаешь себе, что не чувствуешь физической боли. Из тех же побуждений программируешь себя смеяться, когда хочется плакать. Случается что-то неприятное? Внушаешь себе, что это — не больше, чем кино. Стираешь все чувства и краски, оставляя одну информацию. Отсюда твои лже-провалы в памяти. В чем-то ты, конечно, уникум, Джокер, а в чем-то человек с совершенно сорванными нервами и множеством необычных способов защиты. Но все это вполне предсказуемо. Не безумно. И неопасно. Кроме одного: ты был бы не способен так легко убивать, если б не внушал себе заранее, что это все нереально. Ты, как я заметил, можешь пожалеть собаку, ранившую лапу, но говоришь об убитом тобой человеке легко, как о картинке в комиксе. Но изначально, по своим данным ты, уж прости, мало подходишь на роль зловещего преступника. Слишком теплый и эмоциональный. Но гордость, одиночество и твой гипнотический талант, черт бы его побрал, сделали невозможное. Так что теперь я многое о тебе знаю. Между нами — договор, Джей. И если ты сам не начнешь его соблюдать, я всю оставшуюся жизнь буду следить за тобой, и каждые полчаса шептать на ухо: «Это не кино». Ты знаешь, каким я могу быть занудой. Джей начинает самозабвенно хохотать. Смех все усиливается и усиливается, усиливается и усиливается, так что даже объятия не помогают. Брюс уже подумывает брызнуть на него водой или дать пощечину, чтобы остановить истерику. Наконец Джокер успокаивается и пытается отдышаться. — Я ужасно г-глупо себе чувствую, — он облизывается, взъерошивает волосы на голове. — Так долго набираться смелости, и все зря. Все это время я думал, а как же рассказать, что я потерял память. Как ты на это посмотришь. Останешься ли. Стерплю ли я твою снисходительность. Как…ммм… бедному психу заслужить твою любовь. И тут на тебе: я здоров?! Я не хуже тебя? Брюс наклоняется к его уху и шепчет:  — В чем-то лучше. — Вау! Фу-у-ух! Погоди, мне надо прийти в себя. Все это как-то чересчур, — Джей опять начинает мерить шагами столовую, его трясет. — Подумать только — все хорошо? Так не бывает. Должен быть какой-то подвох. А если ты ошибаешься, и потом сам признаешь меня безумным? Что мне тогда делать? — он внезапно хватает чашку и запускает ее об стену. Осколки брызжут во все стороны. Джокер с вызовом оглядывается на Брюса. Тот с улыбкой протягивает еще одну чашку. Джей не берет ее, немного успокаивается и шустро устраивается на коленях у Темного рыцаря. — А как насчет моего исчезнувшего прошлого? Скажи еще, ты не удивлен. — Не удивлен. Тоже самовнушение. — И ты знаешь, почему так? — Джей смотрит почти со священным трепетом. И Брюс, сосредоточенный на том, чтобы понятно донести информацию, все же наслаждается обожанием Джокера и тем, что его рассказ приносит облегчение. — Это называется психогенная фуга. Да, — добавляет он, глядя на удивленного клоуна. — я набрался умных терминов. А что делать? В народе — синдром пассажира без багажа. Тут механизм тоже вполне понятен. Никакой загадки. С тобой действительно случилось что-то тяжелое. И ты неосознанно стер мучительное прошлое. И внушил себе несколько новых его вариантов. К сожалению, вряд ли среди всех этих версий есть истинная. Если ты вспомнишь правду, сомнений уже не будет. Скорее ты забудешь остальное. Но через эти варианты подсознание доносит то, что произошло, как отражения в кривых зеркалах намекают на оригинал. — Хочешь сказать, в них есть что-то общее? — А ты не заметил? Эх ты, детектив, — усмехается Брюс, вспоминая недавние слова Джокера. — Во всех версиях у тебя есть человек, которого ты любишь. Ты пытаешься ему помочь. Но в итоге теряешь. Что-то такое и случилось на самом деле. Привязанность и потеря. Это тяжело. Но о тебе самом говорит только хорошее. То, что ты не помнишь прошлого, не означает, что ты никто. Наоборот, зная тебя, можно предполагать, как ты жил раньше. — Но я могу стать кем угодно! — с вызовом говорит Джокер. — Я выбираю сам! — Да ладно! Уйми свое воображение! Ты не можешь долго изображать кого-то холодного и неэмоционального. Глупого. Самоуверенного. Планировщика. Серую мышку. Есть множество характеров, которые — не ты. Чтобы знать, кто ты, не нужно прошлое. Нужен тот, кто любит и видит тебя. — Интересно, на кого это ты намекаешь? — смягчается Джей. Он обвивает руками Брюса, и они просто сидят, прижавшись друг к другу, согреваясь ощущением доверия.