Соленое солнце

С шумом захлопнулась грубая деревянная дверь, и Лекса осталась одна в стремительно светлеющей пустоте подвала. У нее жутко болела голова, и она дрожала в отсыревшей, волглой одежде, но все это казалось ничтожным в сравнении с тем, что сейчас происходило за закрытой дверью, наверху, в комнате, из которой ее только что увели, и при мысли о Кларк, совершенно беззащитной в руках этих негодяев, Лексу начинало трясти и ее грудь болела так сильно, что она едва могла дышать. Что сделают эти страшные мужчины с Кларк, если она не скажет им то, что они хотят услышать? На что они способны? Вдруг голубые глаза Кларк, ее светлые волосы и фигура голливудской кинозвезды привлекут внимание этих людей настолько, что они решат добыть у нее сведения не только угрозами, но и действиями? Лекса до крови прикусила нижнюю губу, стараясь заглушить внутреннюю боль. Если они навредят Кларк, то она никогда себе этого не простит, потому что именно по ее, Лексы, вине произошло то, что произошло. Если бы она прислушалась к опасениям Кларк, то ничего бы не случилось, они бы выскользнули из чертовой деревни и ушли в ночь и сейчас спали бы где-нибудь, пусть на холоде, пусть среди пустынных гор, на голой земле, но далеко отсюда, в безопасности… Почему, почему она не вняла внутреннему голосу, твердившему, что Кларк права? Из-за усталости? Из жалости к Кларк? Из желания устроить им комфортный ночлег и тем самым что-то доказать Гриффин? Умом Лекса понимала, что схватившие их люди — не простые бандиты, которые маскируются под партизан, но были ли это члены Сопротивления? Зачем тогда хватать их и допрашивать, ведь союзники не представляют угрозы для партизан, наоборот, увидев военных медиков в такой глуши, да ещё медиков, служащих в Британской армии, партизаны бы обрадовались и захотели помочь, разве нет? Кто же эти люди, одетые как обычные жители деревни, и вместе с тем вооруженные так, будто винтовки им выдало серьезное командование, незримо стоящее за их спиной? Так много вопросов и ни одного ответа! Лекса поймала себя на том, что все время напрягает слух, пытаясь уловить хотя бы какие-то звуки извне. Но что делать, если она их уловит? Как можно сидеть здесь, в этом подвале, зная, что Кларк, возможно, бьют или насилуют? Сходя с ума от неизвестности, Лекса пыталась заглушить звенящую тишину подвала тем, что вставала и ходила, как можно громче шаркая ногами по полу, но, едва только звук ее шагов становился единственным, что она слышала, ей немедленно начинало казаться, что сквозь него прорывается подавленный крик снаружи, и тогда она останавливалась, и, как животное, попавшее в безвыходное положение, замирала, и, ругая себя, начинала вслушиваться в то, что происходило за дверью. Она знала, что немцы могли сделать с мирными жителями, и сама несколько раз видела женщин, которых изнасиловали во время наступления фашистских войск в Италии, но представлять, что это произойдет с Кларк или с ней самой, было настолько страшно, что она отгоняла эту мысль и снова принималась ходить, шаркая ногами, и опять ей чудился крик, прорывающийся сквозь противный, скребущий звук ее шагов. Кларк с ее улыбкой, с ее полудетским лицом и наивными голубыми глазами — в лапах трёх мужиков, которые будут рвать на ней одежду, издеваться, глумиться, смотреть на нее своими похотливыми взглядами… Лекса опять так сильно закусила нижнюю губу, что во рту появился привкус крови. Больше всего её убивало то, что она ничего не могла сделать, разве что ходить по подвалу, как пленный лев, и в бессилии прикладываться плечом о стену — каждый раз все сильнее и сильнее. Господи, только пусть Кларк будет в порядке, думала она, пусть они сотворят это со мной, пусть издеваются, как хотят, но не трогают Кларк! Я больше ни о чем не попрошу, но если нам и суждено умереть в этой деревне, дай нам по крайней мере умереть достойно — не двумя оскверненными женщинами в разорванной одежде, а солдатами, выстоявшими до конца! Это мне, молилась она, уже ничего не страшно, потому что после смерти Эйдана я превратилась в холодный, лишенный эмоций сосуд, только с виду похожий на человека. Но Кларк! Ей ещё жить и жить, она должна выбраться из этой мясорубки, должна выйти замуж и родить детей, а потом прожить долгую счастливую жизнь и умереть старой женщиной в окружении детей и внуков! Остановившись в очередной раз посреди подвала, Лекса посмотрела наверх, туда, где в небольшое окно пробивался солнечный свет, и вдруг подумала о том, что больше никогда не увидит моря, не почувствует теплое прикосновение прибоя на ступнях, не сядет на пляже, глядя в бескрайнюю даль, не пробежится по мягкому песку… Да, ей было жалко уходящей жизни, но не потому, что сама жизнь представляла какую-то ценность, а потому, что она только сейчас осознала, как ей дороги простые вещи, которых люди не замечают, когда эти вещи у них есть. После долгих, кровавых лет войны Лекса утратила способность чувствовать, но теперь, перед лицом смерти, она не боялась — ей было жаль. Жаль, что они с Кларк не выберутся из этой деревеньки, затерянной глубоко в горах. Жаль, что они так мало времени провели вместе. Жаль, что она, Лекса, больше не сможет спасать людей, и жаль, что жизнь кончилась так глупо и нелепо: ни семьи, ни родных, только старый шерстяной носок и фотография, которые сейчас валяются где-то, выброшенные прочь равнодушной рукой. Ещё одна мысль мучила Лексу — мысль, которая часто посещала ее, военного медика, побывавшего на передовой и не раз находившегося в смертельной опасности. Это была одна из тех противных мыслей, которые человек гонит от себя, но, как бы он ни старался, она периодически всплывает в его сознании, отравляя все внутри холодным липким ощущением ужаса. Она понимала, что сейчас они с Кларк оказались на краю гибели, и гибель эта не могла быть лёгкой, и требовалось собрать свои душевные силы, чтобы подумать о будущей смерти и подготовиться к ней — принять этот факт и до последнего остаться человеком. И это ощущение того, что она никак не может остановить свою мысль на смерти и том, как с ней смириться, мучила Лексу почти также сильно, как и тревога за Кларк. Прошло, наверное, минут тридцать (Лекса всегда гордилась своими внутренними часами, хотя в этот раз ей показалось, что полчаса длились вечность), прежде чем дверь загрохотала и открылась. Никто не потрудился развязать Лексе руки, и она с трудом поднялась, опираясь на стену и широко открытыми глазами глядя на дверной проем. Все те же двое мужчин (Лекса про себя окрестила их Дурак и Подонок) ввели Кларк, и, хотя на лице девушки явственно проступали следы слез, Лекса видела, что выглядит она абсолютно невредимой. На щеке все ещё виднелась царапина от ветки, но ни синяков, ни кровоподтеков не было, и в целом Кларк казалась такой же, какой была до допроса. Мужчины ввели ее, довольно грубо толкнули в спину, чтобы не загораживала дверь, и тут же удалились, не проронив ни слова. Лекса бросилась к Кларк. — Ну как? Ты в порядке? Кларк немного растерянно посмотрела на нее и как-то устало кивнула. Руки Лексы по-прежнему были связаны, и она не могла прикоснуться к Кларк, как бы ей того ни хотелось, и оставалось лишь стоять напротив, внимательно рассматривая осунувшееся, бледное лицо Гриффин. — Пить хочу, умираю, — сказала Кларк, подходя к стене и практически падая на пол. — Что там было? — Лекса села рядом и посмотрела на нее. — Все плохо, Лекса, — Кларк покусала нижнюю губу. — Я подозреваю, что то, что нас не убили сразу, ещё хуже. Лекса нахмурилась. — Почему? Кларк тяжело вздохнула. — Я сказала им только то, что знаю — что мы попали в засаду и шли через горы к железной дороге, и тот лысый стал куда-то звонить и долго говорил по-итальянски, я ни слова не поняла. Но было ясно, что он спорит с кем-то. Она взглянула на Лексу. — Это было очень страшно — слушать, как он говорит с кем-то и понимать, что он решает сейчас твою судьбу, а ты ничего не можешь сделать и даже слова разобрать не можешь. Лекса молча смотрела на нее. — В общем, он стал соглашаться с этим кем-то, а потом опять стал расспрашивать меня про отряд и железную дорогу… — Что ты ему ответила? — хриплым голосом спросила Лекса. Кларк пожала плечами. — Ничего конкретного. Я сказала, что я всего лишь медсестра и что нас вел командир, а потом мы просто шли вперёд, надеясь выйти к дороге. Лекса облегчённо кивнула. — Я сказала то же самое. Некоторое время обе молчали, а потом Лекса осторожно спросила, глядя на тонкую полоску, протянувшуюся по щеке Кларк, там, где высохла слеза. — Они не обидели тебя? Кларк глянула на нее и покачала головой, горько усмехаясь. — Нет. Этот лысый настроен очень серьезно, ему не до глупостей. Сжав зубы, Лекса сдержала облегченный вздох и отвернулась. У нее нещадно ныли вывернутые назад плечи, и она чувствовала, как опухает правая половина лица. Но облегчение, вызванное тем, что Кларк жива и невредима, она игнорировать не могла. На миру и смерть красна, подумала она, глядя на Кларк. По крайней мере, они вместе. — Тебе страшно? — вдруг спросила Кларк, поворачивая к ней голову, и это было так неожиданно, что Лекса вздрогнула. Как будто Гриффин каким-то непостижимым образом ухитрилась прочитать ее мысли и озвучила то, что Лекса прятала даже от самой себя. Лекса помолчала. — Мне было страшно, когда я боялась за тебя, — сказала она просто. — Эти полчаса, что тебя не было. А сейчас… не знаю, наверное, нет. Когда все время находишься в опасности, то привыкаешь к этому. Нельзя все время бояться. Кларк не ответила. Она знала, о чем говорит Лекса, потому что сама прошла через все это, когда Торп увели на допрос, и она сидела в этом подвале одна и беспомощно кусала губу, представляя все пытки, которым могут подвергнуть Лексу, и холодея от ужаса. — И чем закончился ваш разговор? — спросила Лекса минут пять спустя, и Кларк услышала в ее голосе знакомые властные нотки. — Ничем. Он сказал «si» тому, с кем разговаривал, и велел увести меня. Вот и все. — И он не угрожал тебе? Не намекал на то, что тебе нужно сотрудничать? — Лекса удивленно нахмурилась. Кларк помотала головой. — Нет, он просто много раз спрашивал одно и то же, и я все время отвечала, что все уже сказала и больше не могу ничего добавить. Лекса хмыкнула. — Тактика ведения допроса. Я знаю, потому что, когда меня вызывали на разговор с руководством по поводу того немца, которого я спасла, они тоже все время так меня мучили. По сто раз задавали одни и те же вопросы, как будто пытались подловить. Это прием такой, и меня пугает, что деревенщины вроде них с этим приемом знакомы… — Мы ведь не сделали ничего плохого? — вдруг перебила ее Кларк, и ее голос зазвенел от волнения. — Мы не предали родину или вроде того? Лекса изумлённо посмотрела на нее. — О чем это ты? Глаза Кларк подозрительно блестели. — Ну знаешь, мы же рассказали про Монти и железную дорогу. Может быть, нужно было просто молчать? Все равно ведь они нас… скорее всего… Лекса придвинулась ближе и коснулась плечом ее плеча. — Кларк, — убеждённо сказала она, глядя в наполненные слезами голубые глаза. — Пожалуйста, послушай меня. Ты не сделала ничего плохого! Мы не выдали важные сведения и не предали родину, мы просто пытаемся выжить. Это только в кино герои стоят на допросе и гордо молчат, а потом их расстреливают так, что пришедшие поглазеть люди рыдают от жалости. Но мы не в кино, и то, что мы им сказали, никому не навредит, а нам, возможно, это даст шанс на спасение. А если… если этого шанса нет, то последнее, что нам останется — это достойно умереть. По щеке Кларк побежала слеза, и Лекса, забыв, что у нее связаны руки, потянулась, чтобы стереть ее, но вскрикнула от боли в запястьях. — Просто я уже вообще ничего не понимаю, — прошептала Кларк, прижавшись затылком к стене. — Я не хочу вот так глупо умирать! — Я знаю, Кларк, — Лекса тяжело вздохнула. — Я знаю. Но если нам суждено умереть сегодня, то мы должны принять эту смерть, как полагается солдатам. Кларк молчала, глядя в ее глаза, которые про себя всегда называла «спокойными». Да, так и было — несмотря на то, что, порой неутомимая страстная натура Лексы прорывалась сквозь внешнее безразличие и высокомерие, глаза ее всегда потрясали Кларк — они умели быть такими, каким кажется море в самый безветренный день, когда вода прозрачна и зелено-синя, и тебе кажется, что дно совсем близко, а оно где-то там, на страшной глубине, но эта глубина не пугает, а манит. И сейчас Кларк мучительно захотелось сказать об этом Лексе, но зачем и как — она не знала. Мысли, вертевшиеся в голове, никак не складывались в слова. Самым странным было то, что Кларк вообще перестала чувствовать страх, хотя раньше ей казалось, что она никогда не избавится от него. Но почему-то после всего того, что произошло с ними в этих горах, она больше не могла бояться. Она вдруг поняла, что именно хотела сказать Лекса, когда она говорила о достойной смерти. Да, это было единственное, что им оставалось. Я пережила уже столько, что хватило бы на две человеческие жизни, подумала Кларк. Чего мне бояться? Она взглянула на Лексу, которая сидела, упираясь затылком в стену, и смотрела куда-то вверх. Ее тонкое, изящное лицо с заметно опухшей правой щекой было отрешенным, губы побледнели, нижняя челюсть подрагивала. Кларк захотелось взять ее за руку, но запястья были связаны, и она пожалела, что не может освободить их. Лекса заметила, что Кларк смотрит на нее, и истолковала этот взгляд по-своему. — Болят руки? — тихо спросила она, и Кларк показалось, что ее голос дрожит. Она покачала головой. — Терпимо. А у тебя? Лекса криво усмехнулась. — Плечи болят. И голова. Впрочем, все это уже неважно. Кларк так и обдало холодом, когда она услышала последние слова Лексы. Неужели Торп сдалась? — Перестань, — сказала Кларк твердо. — Мы выберемся отсюда, обещаю. До сих пор нам везло. Лекса посмотрела на нее с едва заметной улыбкой. — Может, ты и права, — медленно сказала она. Голос у нее был какой-то странный, будто она произносила слова через силу. — В любом случае… Я рада, что ты здесь. Прошло ещё около часа, в течение которого они обе молчали, думая об одном и том же, прежде чем дверь снова открылась, и на пороге показался лысый, на этот раз без винтовки, и те двое, что притащили их в подвал. Мельком глянув на девушек, съежившихся у стены, лысый негромко приказал по-английски: — Встать! Когда они поднялись на ноги, он кивнул стоявшим за его спиной мужчинам, что-то сказал по-итальянски, и те двое, тыча в Кларк и Лексу дулами винтовок, принялись подталкивать их к выходу. — Куда нас ведут? — спросила Лекса у лысого, но он проигнорировал ее вопрос. Он вообще больше не смотрел на арестованных, как будто они перестали его интересовать. — Рartire, рartire (итал. иди), — бормотал Подонок, больно пихая Лексу в бок дулом винтовки. Прихрамывая, они поднялись по ступеням наверх, но на этот раз их не стали заводить в комнату, а заставили свернуть налево и выйти во двор, почти такой же, как в доме Фелисы, только поменьше и гораздо более грязный. Посреди двора были навалены какие-то тряпки, а неподалеку стояла телега с двумя колесами и переломанными надвое оглоблями. Солнце стояло уже так высоко, что привыкшие к полутьме подвала Кларк и Лекса немедленно принялись щуриться и, когда их заставили спуститься по ступеням, вынуждены были опускать головы, чтобы спрятать глаза от солнца. Когда они спустились, лысый мужчина остановился перед ними, слегка отставив правую ногу, и сказал, обращаясь почему-то только к Лексе: — Сейчас вас сопроводят к моему начальству. Советую не делать глупостей, капрал. Он многозначительно взглянул на Кларк, которая напряжённо прислушивалась, затем обратился к своим помощникам на итальянском, произнеся что-то, явно звучащее как приказ. Лекса молчала, делая вид, что она не понимает языка. Пару раз она ловила на себе взгляды лысого, который словно догадывался, что она знает итальянский, и упорно отводила глаза, рассматривая носки своих потёртых ботинок. Суть приказа лысого сводилась к тому, что «их» нужно отвести в Перуччу и сдать, «куда надо» (имён лысый словно намеренно избегал). Название Перучча Лексе было не знакомо, но она поняла, что их поведут в другую деревню, и это ее немного обнадежило. Конечно, со связанными руками они мало что могли сделать, но все же то, что их не собирались расстреливать сразу, уже давало мизерный шанс на спасение. — Простите, — по-английски обратилась она к лысому, когда он закончил. — Я не знаю, как вас называть… Она сделала паузу, надеясь, что лысый назовет имя или звание, но он упорно молчал. Взгляд у него был лениво-презрительный, словно перед ним стояла не женщина, а какое-то мерзкое надоедливое насекомое, своим жужжанием отвлекающее его от важных дел. — Когда нас обыскивали, у меня забрали нечто очень важное, — Лекса перевела дыхание, словно собираясь с силами, но голос ее звучал твердо и решительно. — Это фотография и… Она замялась, и Кларк невольно взглянула на нее. — Детский шерстяной носок. Серый. Вам эти вещи ни к чему, а мне они дороги. Прикажите вашим солдатам вернуть их, если это возможно. Она вскинула подбородок, как всегда делала, когда ей было больно, и смело посмотрела в карие, равнодушные глаза мужчины, который слушал все это, лениво перебирая в пальцах какую-то верёвочку, видимо, вынутую из кармана. Он немного помолчал, затем ровным голосом спросил что-то у Дурака. Тот пожал плечами, коротко ответил ему и сплюнул на землю. Кларк поморщилась. — Тряпку он выкинул, — сказал лысый Лексе, усмехаясь и, как показалось Кларк, ожидая ее реакции. — А фото? — странно сдавленным голосом спросила она, и лысый бросил Дураку ещё одну фразу, на что тот нахмурился, словно припоминая, затем лениво порылся в кармане и извлёк из него смятый кусок бумаги и тот самый перочинный нож, который Лекса отдала Кларк перед походом в деревню. Нож он тут же убрал обратно, а бумажку повертел в пальцах, заинтересованно развернул, посмотрел и лишь потом протянул лысому, взглянув при этом на Лексу. — Верни ей, — приказал лысый по-английски, пытливо глядя на Лексу. Дурак недоуменно посмотрел на него. — Portare indietro! (итал. верни) Дурак повернулся всем телом к Лексе, сделал шаг, протягивая фотографию, и она слегка недоуменно повела плечами, как бы показывая, что не может взять ее. — У меня руки связаны. Лысый усмехнулся, протянул руку между Лексой и Дураком, взял у него фотографию, потом долго изучал ее и, наконец, поднял глаза на Лексу. Лицо его было бесстрастным, но в глазах затаилась ненависть, и Кларк — несмотря на то, что этот взгляд был адресован не ей — вся похолодела от ужаса. — Значит, вам она уже ни к чему, — спокойно сказал лысый и, разорвав фотографию на мелкие кусочки, бросил их под ноги Лексе. Ошеломленная Кларк не сдержала громкого всхлипа, а Лекса… Лекса молча стояла, глядя на валяющиеся на земле обрывки фотографии. Лицо ее было совершенно спокойным