Тёмная вода

      Чуя готовился целый день. Придирчиво отбирал каждую травинку, каждый цветок, который вплетал в венок. Совсем чуточку чар — и не завянет ещё долго. Оставался только Дазай: он обещал принести нормальную одежду.       Последние солнечные лучи сгорали в собственном пламени: близилась ночь.       На берегу уже раскладывали костёр, но людей было мало. Рано пока. Накахара следил за молодыми людьми, вслушивался в их разговоры, стараясь хоть чем-то себя развлечь. Ожидание было мучительным.       Вспомнилась вчерашняя… прогулка. Так вообще можно назвать то, что между ними произошло? Ай, да к чёрту всё. Только от одной мысли вновь просыпалось тянущее чувство голода. Интересно, сегодня Дазай принесёт в складках праздничной сорочки острый клинок, который вонзит Чуе в грудь? Не то какое-то внутреннее ощущение, не то само озеро нашёптывало, что нет.       «Руки не подымет, слов на ветер не бросит, не предаст».       Накахара уловил приближающиеся острожные шаги и знакомый запах, едва различимый в воздухе, пропитанном сыростью. Рыжик решил немного подыграть и оборачиваться не стал. Дазай был уже совсем близко — между ними и шага не было — нагнулся и подул в затылок, подражая ветру.       — Что вода рассказывает? — тихо спросил, обхватывая Чую за талию.       Накахара усмехнулся высокой тени у него за спиной, отражавшейся на зеркальной поверхности водоёма:       — О том, какой ты, оказывается, ужасный человек — убийца, да ещё и лжец.       Дазай беззвучно рассмеялся, уткнувшись рыжику в плечо: как ни крути, но обвинение было справедливым.       — От правды не страшно, русалочка?       — А тебе?       — Давно уже нет.       Накахара соизволил обернуться и коснулся губами острого подбородка. Отстраниться не успел: ему мгновенно ответили глубоким поцелуем, более серьёзным, чем вполне ещё невинные заигрывания Чуи. Странно, что он был самым нетерпеливым. По частому дыханию, по жадным прикосновениям, балансирующим на грани дозволенного, можно было понять, что Дазай старался держать себя в руках, но стоит русалу ответить чётким согласием, то весь контроль осыплется ненужной шелухой.       — Подож… Да стой ты! — прошипел Чуя, с трудом отдирая от себя настойчивые руки. — Всё потом… Прекращай так лыбиться, у нас нет на это времени! Принёс, что обещал?       Дазай чуть слышно выругался, но словам внял. В его руках оказался свёрток, который аккуратно развернул, демонстрируя лёгкую полупрозрачную сорочку, расшитую на на воротнике и рукавах золотыми нитями. Подарок, конечно, был прекрасен, но вот только…       — Красная? * Ты серьёзно?       — Несомненно.       Внутри что-то сжалось на секунду, а после стало разбухать, давить на рёбра и, дойдя до предела, резко вспыхнуло, ослепляя яркостью. Обжигающее ощущение снова появилось, только Чуя понял наконец, что это был вовсе не голод.       Вслух произносить название бессмысленно: Накахара молча принял одежду из рук, перед этим стянув старую. Быть перед Дазаем полностью обнажённым не казалось чем-то постыдным. Тот сидел прямо, будто палку проглотил, и ладони на коленях держал, сжимая пальцы в замке до побелевших костяшек. Чуя протянул к нему руки, предлагая помочь с завязками. Дазай старался не перетянуть сильно запястья, сплетал тесёмки в аккуратные, но крепкие узлы, и, закончив, сжал холодные пальцы и прислонился лбом к ним, будто в почтительном поклоне.       Накахара только сейчас в полной мере ощутил, что его колотит.       — Иди первый. Я буду к темноте, — выдохнул Чуя, нарушая обволакивающую тишину.       Дазай кивнул, отпустил руки Накахары и, не удержавшись, коснулся губами его лба, поспешил прочь. Рыжик прекрасно слышал, как он громко окликнул кого-то из юношей, хлопотавших на берегу, и как пытался изобразить радость в голове от встречи с деревенскими приятелями.

***

      По небу разлилась ночная тьма, из-за обрывков облаков показалась полная луна. Костёр отбрасывал золотые блики на мокрый песок, их давили босые ноги, скачущие в танце. Смех, крики, песни сплетались в нестройный хор. Толпа существовала как единое существо: кто есть кто — ни один уже не помнил.       Чуе удалось незаметно влиться в компанию захмелевших юношей и девушек, но вот Дазая среди них было найти непросто. Тела хаотично двигались, в глазах рябило, силуэты размывались — и ни одного похожего.       Продираясь сквозь толпу, Накахара споткнулся и случайно налетел на кого-то. В нос ударил знакомый запах.       Нашёл.       — Ох, не ушиблись? — строя из себя саму учтивость, спросил Дазай, поддерживая рыжика под локоть.       Чуя уже раскрыл рот, чтобы как следует обматерить этого актёришку, но быстро остыл под ласковым взглядом. Очередная шутка, игра, которая была необходима, чтобы спрятать их тайну у всех на виду. От Накахары требовалось только подхватить.       — Кажется, нет… — опустив взгляд пробормотал Чуя: изобразить смущение у него получалось с трудом, подступающий смех раздражал горло. — Извините, я просто ищу здесь кое-кого.       Дазай понимающе усмехнулся, кладя одну руку рыжику на пояс. Накахара глянул на него исподлобья, будто бы возмущённо, но на мгновение его качнуло вперёд: тело само знало, чего в действительности хочет.       — Что за дурак осмелился бросить такую красоту? — голос Дазая стелился бархатом по коже. — Не уступите мне один танец? Обещаю, я определённо лучше.       Чуя не сдержался и расхохотался в голос, что означало однозначное «да».       Дазай настойчиво потянул его к хороводу, вклиниваясь в ряды танцующих. Песок обжигал пятки, языки огня закручивались в кольца, ночной воздух накалялся. При каждом прикосновении, намеренном или нет, будто искры летели. Темп постепенно ускорялся. Разум молчал, все движения вспоминались сами собой.       По началу их танец походил на борьбу за первенство: вёл Дазай, потом Чуя, намекая, что подчиняться он не собирается. Ноты улетали куда-то высоко в небо, к верхушкам деревьев, становились громче, звонче, напряжённее. И только в момент, когда песня стремительно близилась к концу, их с силой притянуло друг другу, связало крепкими нитями: одно движение в сторону — и путы предупреждающе впиваются в кожу, грозясь разрезать до костей. Части одного целого, разные, но равные. Дазай — человек, стремящийся к смерти, Чуя уже находится за чертой. Оба опасны, только один сделал осознанный выбор, другой — научился жить в новом облике. У Накахары холодные только руки, сердце же не забыло, как любить. Дазай же впервые в жизни открывает кому-то свою душу по-настоящему.       Мелодия тает в жёлтом свечении огня, отбрасывающем блики на лицо. Их стирают с кожи горячие ладони. Чуя снова ловит восхищение в потемневших глазах, принимает и отвечает тем же.       Луна выглядывает из-за облаков: серебряные лучи и золотистые всполохи. Рыжик замирает: ноги сводит приятной судорогой. Она ползёт выше по бёдрам, лижет живот. Пальцы непроизвольно сжимаются, впиваются в предплечья. Чуя ощущает себя очень странно: не то взлететь хочется, не то на землю упасть. Сквозь молочную пелену он видит обеспокоенное лицо Дазая. Накахара уткнулся в грудь, надеясь хоть немного успокоиться, но стало только хуже. Он слышал, как шумит чужая кровь, как эхом от рёбер отскакивают быстрые удары сердца. Живого, тёплого. Чуя провёл языком по слегка заострившимся зубам. От того, чтобы не наброситься на человека, рыжика сдерживали только сильные руки, укрывающие его от внешнего мира. Будь на месте Осаму кто-либо другой — давно бы уже по кускам на дне лежал. Но сейчас русалочьей сущностью движет не голод. Вернее, он же, но немного иной природы.       — Чуя, как ты? — сохраняя спокойствие, спросил Дазай. — К воде?       Накахара натянуто улыбнулся: клыки мешали.       — Я же не лягушка, — хрипло выдохнул рыжик. На последнем слове голос сорвался на глухой рык. — Лучше пойдём отсюда, к чёрту их всех.       — Ай-ай, русалочка, так не терпится? — нараспев произнёс Дазай, поглаживая основание шеи. Чуя откинул голову назад, прикрывая хищно поблёскивающие глаза.       Накахара подтянулся на носках к ухмыляющемуся лицу. Огненные кудри упали на лоб, верхняя губа приподнялась, обнажая острые зубы. Большой палец вдруг упёрся Чуе в челюсть, мол, «не скалься». Рыжик громко клацнул челюстями; снова из груди вырвался утробный рык, на этот раз раздражённый, предостерегающий. Дазай мягко засмеялся, подняв руки в примирительном жесте, и позволил Накахаре утянуть его прочь от хоровода, костра и шумных песен.

***

      Туманная дымка стелилась по земле, её серые обрывки облизывали щиколотки. Чуя скорым шагом петлял между деревьев. Как бы Дазай ни пытался, приблизиться ему не давали: рыжик в один момент с тенью сливался, а уже в следующую секунду выглядывал из-за ствола, довольный выходкой. Глаза — два голубых огонька — светились в темноте, в душу заглядывали. Лицо — белое-белое, без капельки крови. Губы синеющие растягивались в хищной улыбке, тонкая кожа треснула — в уголке набухала капля тёмной густой крови. Смех, тихий, как шелест волн, лениво бегущих к берегу, доносился со всех сторон.       Затаённый страх коснулся холодом спины, но Дазай слишком любил играть. Особенно, если это Чуя.       — Прячешься, русалочка? — словно бы задумавшись, протянул охотник, внимательно следя за каждым движением травинки, листа, ветки, вслушиваясь в каждый шорох, — Я тебя чем-то обидел?       — Вовсе нет, — раздалось по правую сторону, очень близко к уху. Дазай резко обернулся, но поймать не удалось: ткань в последний момент выскользнула из рук, дразняще мазнув по самым кончикам пальцев.       — Тогда неужели решил избавиться, как от других несчастных юношей? — притворно ужаснулся охотник. С другой стороны он уловил какое-то движение: кинулся туда и снова ничего.       Чуя оказался прямо перед ним, в двух шагах, но Дазай медлил: приближаться ему пока не позволено. Накахара оскалился, засмеялся открыто, громко, голову запрокидывая. Рыжие волосы топорщились, неровные пряди упали на лоб, а охотник всё наглядеться не мог: жутко и красиво.       — Давай так, — голос Чуи немного хрипел, — поймаешь — я твой, а не справишься… что ж, не завидую.       — Странно это, русалочка, не находишь? Ты и так уже вроде бы «мой» или.?       Дазаю с большим трудом удавалось сохранять серьёзность: отчасти он догадался, что рыжик имел в виду, но очень хотелось, чтобы он сам сказал.       — Это значит, что можешь делать, что захочешь, — так, будто бы говорил о чём-то незначительном, обронил Чуя и тут же побежал.       Раньше ни одной нечисти не удавалось так обдурить охотника. Впрочем, ни в одно из существ он ещё не влюблялся.       Дазай замер, оглядываясь по сторонам, словно собака, взявшая след. Чувство, будто бы на тебя кто-то пристально смотрит, щекотало затылок: Накахара где-то рядом.       В зарослях что-то зашуршало, вдалеке крикнула птица, но Осаму не смешил кидаться на первый звук. Рядом стремительно промелькнула тень, перескочила в другой бок, гоняя его по кругу. Дазай старался подмечать любое движение, любую странность, но даже так чувствовал себя беспомощным. Ясно было только одно: русал сейчас был не в себе. Нет, охотник понимал, что происходящее — не более чем своеобразная забава, но с каждой секундой убеждался в обратном.       Послышалась тихий напев, мелодичный, тягучий. Осаму вдохнул поглубже, затыкая встрепенувшееся сердце. Это уловка, это ловушка, но попытка какая-то слабая, щадящая. Охотник усмехнулся и пошёл на голос, выхватывая из темноты силуэт, выглядывающий из-за дерева.       Постепенно в мелодии, состоящей из одних гласных, он различил слова. Песня оказалась знакомой: слышал, кажется, от девушек из этой деревни. Мотив довольно простой, запоминался легко, чем Дазай и решил воспользоваться. Чуя допел одну фразу, охотник подхватил и закончил следующую. На мгновение воцарилась тишина, которая помогла выиграть время. Осаму успел заметить красный подол, пропавший за деревом. Охотник позволил себе лишь немного приблизиться. Действовать нужно было аккуратно: до сих пор под внимательным взглядом со стороны на затылке шевелились волосы.       Песня возобновилась, Дазай снова пропел за Чуей. Голос казался всё более близким, пока не послышался где-то совсем рядом. Охотник стремительно проскочил за дерево, надеясь наконец поймать рыжика. Никого, но мелодия всё равно звучала.       Тогда Дазай с осторожностью, будто бы на него небо рухнет, поднял голову вверх. В листьях он сначала заметил сверкающие голубые огоньки, потом и лицо Чуи, бледным пятном выделявшееся в ночном мраке.       Раздалось громкое шипение, давящее на уши. Дазай бросился в сторону, но Накахара успел-таки его задеть в прыжке. Рукав рубашки разорвался, кожа немного порозовела в месте, где встретилась с когтями, но особого вреда не было: видно, что русал сдерживался. Но старания эти, как у любого заигравшегося хищника: стоит только ошибиться, и тебе перегрызут глотку.       Чуя зарычал и бросился на охотника, заваливая его в траву. Дазай отпихнул его, удерживая клацнувшую пасть подальше от лица. Борьба снова походила на попытку выяснить, кто первый. Осаму даже смешно стало: взрослые люди, а катаются по земле, как щенки.       Наконец охотнику удалось подмять Чую под себя. Тот щерился, зубы показывал, тянулся укусить, но Дазай держал крепко, всем весом наваливаясь на кажущееся тонким и слабым тело. Накахара ещё немного побрыкался, и затих. Черты лица смягчились, клыки спрятались, только в глазах всё ещё горели бешеные икры.       — Поймал? — сказал Осаму, склоняя голову так, что их носы почти соприкасались.       Чуя раскрыл рот, чтобы ответить, но из горла вырвалось только короткое хриплое рычание, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как просто кивнуть, полностью расслабляясь.       Еле слышные короткие переливы волн: в драке и не заметили, как оказались у озера. Издалека, с противоположного берега долетал праздничный шум. Никто их не увидит и не найдёт.       Дазай тыкался губами, куда мог дотянуться. Накахара по началу отвечал вяло: игра в прятки его сильно утомила. Оцепенение в мышцах под ласковыми прикосновениями постепенно уходило. Кровь прилила к онемевшим пальцам, в руках наконец почувствовалась свобода. Чуя хрипло простонал на выдохе, запрокидывая голову, открывая шею, которую Осаму принялся терзать настойчивыми поцелуями. Не удержавшись, легонько прикусил под челюстью, на что рыжик прошипел, совсем как дикая кошка, и лягнул охотника пяткой. Удар был слабым — ноги пока плохо слушались.       Дазай медлил. Нежничал, старался быть осторожным, едва касался, будто сломать боялся. Удовольствие стекало по каплям к низу живота. Ужасно медленно. Чуе не хватало всего: мало, мало, чертовски мало. Внутри всё жгутом скручивало от «голода».       Накахара обхватил охотника за плечи, подаваясь всем телом навстречу. Рукой зарылся в волосы, сгребая тёмные пряди на затылке. Пытался что-то сказать, но вместо слов выходило только невнятное урчание. Чуя раздражался, зубы скалил, выгибался, цеплялся, будто тонул, не зная, как сказать о своих желаниях. Дазай старался не напороться на острые зубы и очевидно, думал, что рыжик снова бесится. Ласки вдруг прекратились, охотник поднялся на вытянутых руках над Накахарой, смотрел хмуро, непонимающе.       — Всё ещё плохо? — интонации сквозили беспокойством, и Чуя бы соврал, если бы сказал, что ему это не нравилось.       Рыжик прислушался к себе: отвратительные судороги остались лишь отголоском, тело горело, но было приятным. Попытался ответить по-человечески — и вновь неудача. Оставалось только отрицательно помотать головой.       Ситуация глупейшая, как думалось Чуе, но охотник был другого мнения.       — Русалочка, поможешь мне? — начал Дазай, широко проведя языком от ключицы и до уха. — Согласен — кивни, не нравится — можешь хоть руку откусить. Я всего лишь человек: не умею читать мысли, и мне важно тебя понимать.       Новая волна жара обдала живот. Накахара вздрогнул, вскидывая бёдра, судорожно вздохнул прежде чем дёрнуть головой в соглашающимся жесте. Прикосновения вернулись, раздражая чувствительные точки. Особенно для Дазая была привлекательна шея: на ней уже, наверное, живого места нет. Русал дышал часто, мотал головой, стряхивая непослушные пряди, которые щекотали нос. Охотник поспешил убрать их, зачёсывая назад, после чего Чуя обхватил его лицо руками, подтянулся выше и поцеловал, стараясь хотя бы так передать все те чувства, которые разрывали изнутри.       Вода приятно ласкала ступни. Накахара почувствовал, как лёгкий ветер огладил обнажённую кожу плеч: Дазай несдержанно дёрнул ткань сорочки, чуть ли не разрывая её по шву. Обнажив грудь, прихватил губами сосок, языком стал выводить одному ему ведомые символы. Чуе казалось, что он умрёт во второй раз: трясло от любого касания. Изо рта вырвался стон, глухой, хриплый, но определённо похожий на человеческий. За ним следующий, уже чище. Накахара вздохнул с облегчением: голос наконец вернулся.       Сорочка съехала к поясу. Русал решил не отставать и тоже принялся воевать с мудрёными застёжками на жилете Дазая, но те поддавались с трудом. Пальцы дёргались, слушаться не хотели.       — Д-да кто так одевается, если… — рыжик осёкся, не решаясь закончить фразу. «Если» что? Он, например, не думал, что праздник закончится вот так.       Врёт, конечно же. Чуя прекрасно понимал, к чему всё шло.       А Дазай ухмылялся, отстраняя руки Накахары от себя, помогая справиться с пуговицами, половина из которых была вырвала чуть ли не с мясом. Остро захотелось съездить кулаком по самодовольной роже, чтобы… момент не портил. Вместо этого Чуя намеренно задел коленом охотника между ног. Судя по шумному вздоху сверху, Осаму больше смешно не было. Рыжик тем временем решил довести шалость до конца: выпутал из скомкавшейся ткани одну ногу, закидывая её охотнику на пояс. Повторил со второй, скрестил лодыжки и прижал охотника к себе, толкаясь навстречу.       На Дазая смотреть было страшно: глаза чёрные-чёрные, как два омута, где черти на дне пляшут. Держал крепко, хоть и старался быть нежнее. Осмелев, огладил колени, поднялся выше по внутренней стороне бедра, чуть нажал на выступающие тазовые косточки. Внизу горело так, что уже больно. Чуя несдержанно простонал и толкнулся в ласкающую ладонь, но опять мало. Пальцы недостаточно сильные, удовольствие, как перо, щекотало легонько, держало на грани, не давая сорваться. Накахара метался, чуть ли не хныкал, бормотал что-то невнятное. А Дазай оторваться не мог: каждую деталь запомнить хотел. Кончики аккуратных ушей, торчавшие из-под растрёпанных волосы, дрожащие ресницы, едва заметные веснушки на носу, ранки на нижней губе, одна — самая глубокая: прокусил, пока сдержать рвущиеся томные вздохи пытался. На шее — цепочка меток, постепенно бледнеющих, ведь следы на русалочьей коже долго не задерживались. Ничего, будет возможность оставить новые.       Накахара захлебнулся воздухом, когда Осаму, подхватил его и, перевернувшись, усадил сверху. Руки оказались на талии, не давая дёрнуться. Чуя мстительно оцарапал кожу на груди, слегка качнулся взад-вперёд, наказывая за бесцеремонность. Почувствовал, как напрягшийся член упирается ему промеж ягодиц, как Дазай невольно подался вверх. Голова закружилась, стало душно, жарко, сорочка, болтавшаяся на поясе кололась, раздражая ставшую очень чувствительной кожу. Накахара, совсем позабыв о желании немного помучить парня, стал ёрзать, имитируя толчки.       Охотник резко поднялся, заключая рыжика в крепкие объятия. Целовал шею, плечи, оставляя новые метки на месте тех, что уже успели сойти. Чуя отвечал тем же: мягко разминал шею, почёсывал за ухом, тыкался губами в висок. Рыжику казалось, что он сварится заживо, попытался освободиться от надоевшей сорочки, но отвлечься от жадных поцелуев и касаний было просто невозможно. Помог Дазай, вытряхнув Накахару из одежды, откидывая кусок ткани за спину. Почувствовав свободу, рыжик с облегчённым вздохом, припал к губам охотника, посасывая то верхнюю, то нижнюю, иногда аккуратно прихватывая зубами. От штанов Осаму освободился самостоятельно, оставив только изрядно попорченную рубашку.       Тело к телу, кожа к коже. Чую трясло, на каждом выдохе из груди вырывался стон, всё громче и громче. Дазай потянул его на себя, призывая двигаться. Истекающий член тёрся между ягодиц, своим Накахара прижимался к животу охотника. Чуя голову терял от бархатного шёпота на ухо: Осаму, срываясь на тяжёлые судорожные вздохи, повторял, насколько же рыжик прекрасен, удивителен.       — Русалочка… Сокровище моё… люблю тебя, никто не нужен, — твердил парень, закрепляя каждое слово поцелуем. — Сам умру, но никому не отдам…       — А-ах!.. да… я тоже, — выдавил Накахара, выгибаясь в кольце рук.       Движения ускорились, стали рваными. Пальцы сильнее впились в бёдра. Дазай дёрнул рыжика на себя, резко толкаясь, и шумно выдохнул через рот, тихо простонав. От этого звука внизу живота всё скрутило. Рука охотника опустилась вниз, сжимая член и этого оказалось достаточно. Чуя вскрикнул, навалился на Осаму и крупно задрожал, кончая.       Дазай аккуратно лёг на землю, устраивая обмякшего Накахару на себе. Рыжика всё ещё потряхивало после пережитого удовольствия, но пелена с глаз спадала, разум прояснялся. Чуя лениво потёрся носом промеж ключиц охотника, коснулся губами и прижался к груди, слушая, как бьётся его сердце.       Серебро луны растекалось по обнажённым телам. Трава щекотала разгорячённую кожу, нашёптывала колыбельную, убеждая отдохнуть, остаться подольше. Навсегда.       — Чуя, ты всё ещё не хочешь поделиться со мной местом на озере?       Внезапный вопрос показался ударом промеж рёбер. Накахара вскинулся, случайно заехав Дазаю локтём в бок. Уставился неверяще, надеясь, что это очередной неудачный способ заигрывания.       — С ума сошёл? Твои шутки...       — Я серьёзен, русалочка.       Тёплая ладонь легла на щёку, но рыжик, мотнув головой, ушёл от прикосновения.       — Зачем?! — сердито вскрикнул Чуя. — Снова к верёвкам потянуло?       — Срок заканчивается, и если я вечером следующего дня не принесу твою голову, разбираться будет уже он. — Дазай старался сохраняться спокойный тон, но появившаяся морщинка между бровей выдавала его отчаяние.       В груди всё клокотало от злости на чёртовых охотников (чтоб их всех черти сожрали) и на себя же. За то, что нарушил собственную клятву держаться подальше ото всех, за то, что подписал себе приговор, когда полез спасать горе-суицидника. За то, что… снова послушался глупое сердце.       В горле защипало, в груди сдавило так, что физически больно стало. Он не должен чувствовать. Не так остро, не так по-настоящему.       — Нахер их всех… Пусть сдохнут… — щедил Накахара, хватая охотника за ворот.       — Ну-ну, явно после меня, — шутка вышла вымученной, смешок горечью осел на языке. Дазай сдавлено охнул, получив сильный тычок в живот: Чуя тоже не оценил. — Мне и так не жить: задание выполнить не сумею. К тому же, я человек, а значит когда-нибудь постарею. Зачем тебе дряхлый пень, с которого песок сыпаться будет?       Чуе хотелось зашить охотнику рот, чтобы не смел больше нести подобный бред, но Осаму полностью прав: время Накахару не тронет. От злости даже говорить стало тяжело. Рыжик уткнулся лбом в крепкое плечо, скрипя зубами от злости. Ткань треснула: руки сильнее сжали воротник.       — От меня-то чего хочешь? — просипел Чуя, тяжело выдыхая.       — Твоё согласие, русалочка, — ответил Дазай, успокаивающе поглаживая по спине. — Остальное могу и сам сделать…       — Нет, — выпалил Накахара, нависая над охотником. — Я… помогу.       — Спасибо, сокровище моё, — сказал охотник, крепко обнимая. — И прости.

***

      Накахара помнил лодку, брошенную возле берега. Раньше ею пользовался старый рыбак, но в один день мужчина не появился. Больше рыжик его никогда не видел.       Чуя иногда приходил сюда, когда совсем надоедали крики резвящейся молодёжи. Садился в лодку, наслаждался прохладой тени, разбирал найденные (или стащенные) безделушки, вслушивался в лягушачье кваканье, пытаясь понять, о чём они спорят. Постепенно в голосах птиц он стал различать конкретные слова и выражения, да и рыбы перестали молчать. Природа говорила с ним, показывала другую сторону себя, недоступную ранее: русалочья сущность постепенно вытесняла всё человеческое.       Дазая ждёт то же самое. Дни, похожие друг на друга и особо тяжёлые ночи, заканчивающиеся чьей-то кровью на руках. А может, всё будет по-другому?       Но кто знает, сможет ли охотник переродиться…       Чуя на негнущихся ногах дошёл до нужного места. Лодка выглядела так, словно вот-вот развалится, не успев отойти от берега: дерево кое-где покрылось чёрными пятнами и облезло.       Небо на горизонте начало светлеть. Пора.       Накахара наблюдал, как Дазай столкнул лодку на воду, ловко запрыгнул в неё. Так легко, будто они и вправду просто на прогулку выбрались. Чуя кинул взгляд в сторону, туда, где вставало солнце, прикрыл глаза, надеясь, что когда он распахнёт веки, всё окажется просто дурным сном. Рыжик очнётся в зарослях камыша, поплывёт как можно дальше и даже не посмотрит в сторону берега. Не откликнется на нежное «русалочка», не окажется рядом, когда охотник, чья душа уже давно почернела, решит повесится на иве.       Но готов ли он на самом деле отказаться от всего, что у них было?       Точно нет.       Дазай протянул руку, предлагая сесть в лодку, но Накахара отказался. Дерево хлипкое, двоих может не выдержать. Чуя зашёл в воду — подол праздничной сорочки стал стремительно намокать. Рыжик подталкивал корпус до тех пор, пока до дна можно было достать только на носках. Дазай начал грести веслом, Накахара плыл рядом, касаясь мокрых досок.       На волнах мерцали золотом отблески первых солнечных лучей. Наступало утро.       Остановились на середине озера, где глубже всего. Гнетущее молчание давило на уши, ожидание, как меч палача, нависло над головой, готовое рубануть по шее.       — Ну, что, готов? — спросил Дазай и улыбнулся мягко.       Неправильно всё. Это он должен нервничать. Это Чуя должен был его успокаивать, а не наоборот.       Кажется, кто-то окликнул охотника, но тот либо действительно не заметил, либо сделал вид. Впрочем, уже неважно.       Чуя ухватился за борт и подтянулся на локтях. Лодка чуть накренилась и жалобно скрипнула. Дазай наклонился ближе, прислушиваясь к хриплому голосу:       — Только… не дёргайся сильно, хорошо? Сначала больно будет. Сильно. Потому уже ничего не чувствуешь…       Охотник прервал его речь, прикладывая палец к дрожащим губам и чмокнул в лоб. Только сейчас Накахара почувствовал, что аж ногтями впился в сырое дерево.       — Ха… Отвратительно вдохновляю, правда? — криво усмехнулся рыжик       — Согласен, это ужасно, — засмеялся Дазай, но тут же переменился в лице, стал серьёзнее и продолжил: — Я полностью доверяю тебе, Чуя.       Осаму наклонился ниже, позволяя ухватить себя за плечи. Крики с берега стали громче. Видимо, не показалось: их действительно заметили.       Накахара медленно склонял Дазая к воде и замер на мгновение, собираясь. Судя по шуму вдалеке, кто-то кинулся на помощь.       Когда огненный солнечный шар полностью показался в посветлевшем небе, Чуя припал к губам, вытягивая воздух, и резко потянул Осаму на себя. Лодка с оглушающим всплеском перевернулась. Накахара закрыл глаза, целовал дёргающийся рот, утаскивая дальше на дно. Он чувствовал, как дрожащие пальцы цеплялись за одежду, путались в волосах, как содрогнулось слабеющее тело в его руках, как последний вдох осел на губах. Глаза охотника стали стеклянными, как у рыбы.       Чуя коснулся ногами дна и приложил ладонь к груди. Сердце больше не билось.

***

      — Так вот, какой ты сделал выбор, Дазай.       Высокая фигура мужчины в длинных одеждах одиноко стояла на берегу. Больше в округе — никого.       На озере было по-умиротворённому тихо, хотя обычно в такое время над водой разлетался весёлый смех. Но после недавних событий мало кто осмеливался приходить.       Мори тяжело выдохнул, садясь на поваленное дерево. Он хорошо помнил это место: когда-то они здесь ночи напролёт. Огай действительно наслаждался теми мгновениями, но… они остались в далёком прошлом.       Рядом послышались шаги. Мори даже не шелохнулся, когда знакомый силуэт присел рядом.       — Давно не виделись.       — Пожалуй. Мне кажется, или ты сильно изменился?       — Да? Вот ты ни капли не изменился.       — Интересно, почему же?       Огай усмехнулся ехидным ребяческим ноткам, которые всегда хранил в памяти.       — Не пожалел ещё?       — Он, конечно, иногда сильно раздражает, но нет. А ты?       — Давно уже.       Воздух становился холоднее. У берегов начинала клубиться полупрозрачная туманная дымка. Мори, задумавшись, разогнал её обрывки носком ботинка, и сказал:       — Простишь?       — Давно уже. — передразнил его собеседник. Огай, прикрыв глаза, снисходительно хмыкнул: характер, как и возраст, у мёртвых не меняются.       — Что же, мне пора. Удачи тебе с ним.       — Ха, долг охотника зовёт?       — Ты настолько хорошо меня знаешь?       — Если помнишь, нас многое связывало.       Мори показалось, что в насмешливом тоне проскользнул упрёк, и он готов был стерпеть все обвинения. Слишком много ошибок допущено. Заслужил.       — Никогда не забывал, Чуя.       Когда Огай обернулся, рядом уже никого не было. Рядом лежал развалившийся букет из алых маков.       Уходя, Мори слышал, как порыв ветра пропел ему: «Мы тоже».