Тёмная вода

      — Эй, русалка! Вылезай!!! Я знаю, что ты где-то здесь!       Чуя от дикой злости скрипел зубами в камышах, пока Дазай минут двадцать орал с берега. Его упорству можно было только позавидовать, но и Накахара сдаваться так просто не собирался.       Дикие крики закончились. Чуя понадеялся, что этому идиоту наконец надоело, и уже хотел порадоваться, как вдруг послышался громкий хлопок и всплеск. Рыжик выглянул из своего укрытия и, звучно выругавшись, поплыл туда, где по воде расходились круги. Утопленник был вздёрнут за шкирку и награждён воспитательным подзатыльником.       — Совсем нихрена не понимаешь?! Сваливай! — для устрашения Накахара даже позволил себе клыки выпустить, но на суицидника это подействовало примерно никак.       — Вот и нашёлся, — отплёвываясь от воды, но улыбаясь при этом в пол-лица, сказал Дазай.       У Чуи руки чесались хорошенько приложить пустую голову деревенского шута о камни, но если прибьёт, то будет вечно терпеть его общество. Рыкнув от досады, рыжик поплыл обратно, но парень какого-то чёрта увязался за ним. Ухмылялся глупо и разглядывал, как диковинную зверушку (отчасти, так и было). Накахару он уже успел довести до белого каления одним фактом своего существования, а ведь это только второй день их более близкого знакомства.       — Уйди.       — Неа.       — Исчезни, кому сказал!       — И не подумаю!       Над водой раздался дикий рёв, напугавший всех птиц в округе. Чуя не железный. Вот вообще. Оскалившись, русал накинулся на парня и волоком потащил захлёбывающуюся тушу к берегу, намереваясь вышвырнуть на берег (желательно как можно дальше). Под ногами почувствовалось вязкое дно. Разбрызгивая воду, они вылезли из воды — и Накахара толкнул суицидника в песок. Завязалась небольшая драка, но в итоге, запутавшись в ногах-руках, обратно в озеро свалились оба.       — Надо было дать тебе сдохнуть, — в отчаянии выдохнул Чуя, отряхиваясь от налипшего к рукам песка.       — А что, уже не против разделить со мной посмертную вечность? — хитро улыбаясь, спросил Дазай, переворачиваясь на бок.       Чуя с оскорблённым видом покосился на него и не смог сдержать издевательского смешка: при всей напыщенности, суицидник выглядел, мягко говоря, жалко. Слипшиеся мокрые пряди свисали на лоб, на лице — грязь и трава, одежда мятая и перекрученная, да и сам парень походил на облезлую псину.       — Теперь ясно, почему тебя ни одна девушка больше трёх дней не вытерпела… — сказал Чуя и тут же прикусил себе язык.       Дьявольская улыбка на лице суицидника стала ещё шире.       — Так и знал, что был кто-то третий. Но не предполагал, что это будет сказочное существо.       "Ага, как же".       — Сдохни!!! — проорал Накахара, отвешивая второй подзатыльник за день.       — Так ты же не дал!       — Пожалел уже!       Из глубины леса послышались весёлые голоса. Чуя дёрнулся и рванул вглубь озера. Он уже почти нырнул под воду, как его окликнули:       — Имя-то своё скажи!       Почему-то рыжик не смог отказать. Из жалости, наверное: стоит тут, мокрый и босой, с видом ребёнка, брошенного посреди незнакомой улицы.       — Чуя!       — А меня…       — Дазай Осаму. Я знаю, — не удержался от подколки Накахара и, насладившись слегка удивлённым видом суицидника, скрылся под водой.

***

      Не прошло ни дня, когда бы Дазай не объявился вечером на берегу. Один. Только в глазах больше не перекатывалась волнами тёмная грусть. Чуя какого-то чёрта слушал назойливую трескотню и с досадой понимал, что прогнать шута (на самом деле, юноша представился писателем*) уже не хотелось.       Накахару даже смерть не избавила от идиотской черты привязываться так, что потом отдирать только с мясом.       — То есть, ты правда можешь по земле ходить? А ноги не болят? Не задыхаешься без воды? Не сгораешь на солнце?       Чуя подавил желание хорошенько приложиться лбом об поваленное дерево, на котором они сидели.       — А то не видно? Я не вампир, и не русалочка Ариэль.       — Странно, а ведь так похож!       Громкий хохот прервался возмущённым бульканьем: Накахара шутку не оценил и столкнул надоедливого собеседника в воду.       — Грубый ты, Чуя. И чувства юмора у тебя нет, — ныл Дазай. Рыжик на его игру в обиженного не повёлся.       — Может, его нет у тебя?       — Но ты ведь улыбнулся.       Накахара почувствовал, как загорелись кончики ушей. Благо, что лицо пятнами не шло: тепла внутри слишком мало. Что странно, но в груди было легко, будто тяжёлый груз сняли. Чуя не испытывал такого ни при жизни, ни после.       — На тебя и так без смеха не взглянешь, — попытался защититься рыжик, но осёкся под пронизывающим взглядом.       Дазай вылезать из воды не спешил. Подплыл чуть ближе, упёрся локтями в упавшее дерево, головой лёг на сложенные руки и продолжал открыто рассматривать Чую. Рыжика такой нескрываемый интерес удивлял: мертвенно бледная кожа, светящиеся в полумраке глаза — наверняка зрелище так себе. Осаму должен был испугаться, так бы любой нормальный человек поступил. Но реальный вид русала как будто бы его совсем не беспокоил и даже, кажется, восхищал.       — Знаешь, ты красив, Чуя.       Вот так, совершенно серьёзно, не отшучиваясь, не скрываясь за кривой ухмылкой. Как реагировать на такого Дазая, Накахара не знал.       — Тебе пора, — глухо ответил рыжик, отворачиваясь.       Громкий всплеск. Струи воды стекали по одежде и бились о дерево. Дазай замер, тяжело вздыхая, но не спешил уходить. Чуя наблюдал за колышущимся камышом. До скрипа зубов хотелось обернуться, но иначе все сомнения полезли бы наружу.       — До завтра, русалочка.       Послышались тяжёлые шаги и шорох песка.

***

      Дазая обещание сдержал. Сел в корнях ивы, не сказав ни слова, не бросив взгляда на Чую, сидящего на ветке. Накахара занят был: венок плёл. Занятие бессмысленное, но так хоть руки есть чем занять. На самом деле, на озере очень скучно. Без Дазая — как-то в особенности, в чём признаваться не хотелось даже самому себе.       — Вот, собрал по дороге, — нарушил гнетущую тишину Осаму, протягивая небольшой букет маков. Красные цветки чуть помялись по дороге, наверняка собирал второпях. Осознание, что Дазай спешил к нему кольнуло теплом в ладонях.       Чуя молча принял подарок, разложил букет на коленях и принялся вплетать маки в длинные листья камыша.       "Любит?"       "Не любит?"       "Молчи, глупый цветок".       Венок опустился на тёмную макушку. Дазай вскинул голову, глядя чуть удивлённо и будто бы спрашивая «Правда, можно? Ты позволишь?», а потом, не заметив в холодных голубых глазах ничего, кроме солнечных отблесков, улыбнулся совершенно искренне, как никогда до этого.

***

      Чуя сам предложил выбраться куда-нибудь дальше проклятого озера. Молодёжь долго не задержалась: праздник завтра, готовиться надо, да и сил стоило бы набраться, чтобы целую ночь быть на ногах. Воспользовавшись моментом, Накахара, не спрашивая, схватил Дазая и потянул в сторону леса. Впрочем, парень возражать не стал, только от парочки похабных шуток не удержался, за что справедливо получил.       — Всё-таки сожрать меня решил, да, Чуя?       — Давно бы уже, если захотел! — прошипел рыжик, действительно обидевшись. — Выгуливать тебя веду.       — Ты хотел сказать: гулять? Русалочка, я же не собака!       — Именно она!       На самом деле Чуя злился, потому что совершенно не понимал, что делать. Это всего лишь прогулка. Поздним вечером. В лесу. Только вдвоём. Ничего особенного, все так делают. Наверное? Рыжик не мог сказать, в прошлой жизни такого не было. Тепла от сжимающей ладони, ответного смеха, идиотских, но безобидных подколов, странного трепета. Накахара предпочитал думать, что это в груди лёгкая злость скребётся, но причин раздражаться не было. Неловко? Странно?       Да, чёрт возьми.       — Не спеши, Чуя, у нас ещё много времени, — вздохнул Дазай, дёрнув рыжика за рукав. Хотел за локоть, но воздержался: вышло бы грубее, чем хотелось бы.       — Что это? — спросил Накахара, кивнув в сторону фляги, которую парень вытащил из внутреннего кармана.       — Вино, Чуя. Никогда не пил?       — Дай сюда!       Русалке было неважно, зачем Осаму притащил с собой алкоголь: повода вроде бы не было, праздник только завтра, но рыжик правда был рад вновь попробовать вино, которое при жизни очень любил. Стоит признать, напиток оказался и вправду хорош, только в голову ударял быстрее, чем должен.       Судя по довольному виду, Дазай очень гордился тем, что смог угодить.       Нагретая дневным солнцем земля постепенно остывала. Прохладный ночной ветер трепал складки одежды, ласково гладил по спине, мурашки по коже гоняя. Захлопала крыльями птица, зашептали деревья. Чуя вскинул голову к небу, вглядываясь в облака, из-под которых разливался слабый лунный свет. Всё тело стало лёгким: стоит подпрыгнуть — унесёт порывом к первым звёздам. Перед глазами всё покачивалось, кружилось, в голове — блаженная пустота. Кончики губ дрогнули в пьяной полу-улыбке, ноги уже едва держали, но надёжные руки сомкнулись на поясе.       — Давай-ка передохнём, Чуя? — почему-то шёпотом предложил Дазай, опаляя щёку горячим дыханием. Рыжик уверен, что на том месте осталось красное пятнышко от ожога.       Накахара хитро сощурился и, обхватив спутника за шею, повалил его в траву.       — Ты сам предложил, — победно усмехаясь, ответил русал.       — Да я и не против.       — Что?       — Что?       Взгляды Осаму Чуе не нравились: горячие, искристые, будто он драгоценное сокровище какое. Накахара знал, каково это в другом человеке видеть великое чудо, но понятия не имел, что делать, когда так смотрят на тебя.       Рыжик медленно повернул голову, будто боялся, что та отвалится. Дазай глаз не отвёл.       Когда-то Чуя тоже так лежал под звёздным небом, но рядом был другой человек. Сердце трепыхалось подбитой птицей, пальцы сводило от желания коснуться лица напротив. Рыжик сжал ладонь, впиваясь ногтями в центр, надеясь хоть немного успокоить мысли в хмельной голове. На языке до сих пор оставался странноватый привкус. Пряный, тяжёлый, как смола густой, и… знакомый. Накахара внутренне посмеялся собственной глупости. Похоже, он снова попался на эту удочку.       Чуя склонил голову, разглядывая Дазая. Похож. Особенно, когда глубокие тени пятнами ложились на лицо, делая его острее, бледнее. На дне зрачков, в уголке губ, в звенящих сталью нотах, проскакивающих в голосе, в движениях угадывалось что-то едва уловимое от него.       — Удивительно, что ты до сих пор не спросил, как я умер. Неужели это такая обыденность? — рыжик не любил долгих вступлений: бил в лоб, но научился делать это аккуратно.       После смерти у него было много времени.       От Дазая повеяло холодом: угадал.       — Думал, рассердишься, — натянув маску учтивости, ответил писатель, — Но совру, если скажу, что неинтересно.       Чуя придвинулся ближе. Нос щекотали тёмные пряди. Рыжик шумно втянул носом воздух, пытаясь уловить запах, исходящий от тела рядом. Дёсна защекотало от желания впиться в шею, перевязанную бинтами — синяк после того неприятного случая на иве остался — и разорвать на куски. Или наоборот мягко коснуться губами. Накахара уже ничего не понимал. Дазай подозрителен, определённо опасен и напоминает о том, из-за кого рыжик стал нечистью, которой детей пугают. Но к нему тянет со страшной силой, и Чуя не представляет, что будет, если на следующий день никто не придёт вечером и не прокричит с берега его имя. Не станет мягкого смеха, глупых шуток и, чёрт возьми, даже ласкового «русалочка». Накахара привык и, кажется, ему слишком мало.       Тёплая рука провела по голове, пальцы играли с огненными кудрями, наматывали, чуть тянули, и снова мягко оглаживали кожу, выводя круги. Чуя подался навстречу прикосновению и прижался к тёплому боку. Сверху послышался резкий выдох. Рыжик довольно хмыкнул и, подтянувшись к уху, выдохнул:       — Меня убил тот, кого я больше всего любил.       Ладонь, сползшая от затылка вниз по спине замерла на пояснице.       — И за что? — голос Дазая был хриплым, будто вокруг его горла снова затягивалась петля.       — Он был тем человеком, с которым лучше не связываться. Я просто мешал. Стал не нужен.       Вот и конец, Чуя вывернул наизнанку почти всё, что у него было. Оставался только один удар, который должен был либо принести победу, либо окончательно его уничтожить:       — Мори Огай. Тебе знакомо это имя?       Дазай нахмурился, будто от боли и вдохнул поглубже. Чуя же, ведомый каким-то тёмным и обжигающим желанием, перекинул через него ногу и уселся чуть ниже живота, почувствовав, как тело под ним дрогнуло.       И снова этот взгляд, но на этот раз оседающей неприятной горечью в груди. Это так выглядит раскаяние?       — Значит, можно избежать долгих обличительных признаний и сразу сказать, для чего меня сюда послали.       Не вопрос — утверждение, обрубающее все пути к отступлению.       — Чтобы убить меня, очевидно.       Кажется, что-то зазвенело, как лопнувшая струна: последняя преграда между ними. Нутром наружу, некрасивым, гниющим, и сердцем оголённым. Чуя слышал его гулкий стук: Дазая ли, его ли — неважно.       — Ты прав. Только делать этого я не собираюсь.       По телу прокатывалась волнами злость: Накахара чувствовал жуткий голод. Царапнул ногтями плечи сквозь одежду, чуть поёрзал бёдрами, делая вид, будто положение удобнее искал, но никакого отклика не последовало. Осаму выглядел отстранённым, спокойным, дышал ровно.       Сдерживался, зараза.       Чуя наклонился к лицу и провёл языком по губам, делясь оставшимся привкусом одурманивающего вина. Отстраняться не спешил, прижался теснее и горячо зашептал прямо в рот:       — В тот день он напоил меня тем же. Только сейчас для меня нужно немного больше этой дряни. Пожалел?       — Вовсе нет, — тихо ответил Дазай, вновь принимаясь играться с яркими рыжими прядями. Второй рукой обхватил Чую, не давая отстраниться, и продолжил: — К слову, при мне нет оружия. Можешь убедиться сам.       Касания прекратились: Осаму раскинул руки в стороны, открываясь полностью, как бы говоря: «Я хочу, чтобы ты поверил мне».       Чуя ощупал шею, залезая за воротник, дёрнул за выбившийся конец бинта. Оборот за оборотом, белая ткань обнажала кожу, на которой расцветали пятна синяков. Каждый хотелось зализать, надеясь, что уродливые фиолетовые кляксы исчезнут.       Далее были руки: от кистей, тоже скрытых за бинтами, к плечам. Грудь, тяжело вздымавшаяся под ладонями: Чуя старался не упустить ни миллиметра. Проникнув под рубашку, ощупал рёбра, живот, спустился ниже, к поясу с железной пряжкой. Такой и убить при желании можно, но это явно не то, с чем пойдёшь на опасную нечисть.       Рыжик сполз с бёдер и воззрился на тяжёлые сапоги. Дазай намёк понял и разулся сам: Чуя не прислуга поди, чтобы его разувать, как маленького. Ничего. Ни смертоносного клинка, прикреплённого к голени, ни серебра, ни амулета какого или чего-нибудь ещё необычного, с чем охотники по злачным местам носятся, на чудовищ охотясь.       Закончив с проверкой, Чуя вернулся в то же положение, упираясь Дазаю в живот. Тот явно был не против, кладя ладони на его колени. Несмотря на все доказательства честности, Накахара упорно искал подвоха и раздражался от непонимания. Важная деталь мозаики была где-то рядом, но постоянно ускользала от его внимания.       — Тогда зачем?       — Вот за этим.       Дазая обхватил Чую за плечи, наклоняя вниз для поцелуя, но тот уже сам потянулся навстречу.