Дар Великих

      Селестина. В переводе с древних языков это имя означает «небесная». Односельчане, уверенные, что имя человека предопределяет его будущее, пророчили девушке судьбу церковного служителя. Большое счастье и гордость для семьи. «Великие снизошли до тебя единожды, когда тебе было дано это имя, снизойдут и дважды». Но похоже Великим не было дела до сельской девчушки: куда больше их интересовали кровавые игрища в Ярнаме — главном оплоте веры в кошмарных бестий, словно явившихся с другой планеты.       Селестина в своей жизни удачи и внимания от Великих так и не дождалась. Сначала пожар в сельской школе, поставивший крест на карьере монахини Церкви исцеления в Ярнаме. Неграмотные Кровавые святые не ценились ни Церковью, ни народом. Затем ранняя беременность и роды. Новорожденный мальчик Жозеф быстро остался без отца, который, как это водится, вышел в таверну отметить с товарищами рождение сына, да так и не вернулся. Жозефу в отличие от его матери, сельчане ничего не пророчили. Прикусили язык и молча смотрели на результат своего карканья.       Несмотря на тумаки от жизни, Жозеф вырос в крепкого по деревенским меркам парня. За его спиной бледной тенью жила Селестина. Ей не было и сорока, а Великие, кажется, собрались забрать жизнь из её тела. Какая-то хворь превратила за считанные месяцы молодую женщину в тяжело больную старуху. Сильнейшие боли в пояснице и подреберье не давали сделать и шагу. Мертвенно-бледный вид отпугивал знакомых и давал повод для грязных сплетен. При малейшем ударе появлялись болезненные, крупные гематомы. А каждый плач от бессилия заканчивался тем, что из носа ещё полчаса капала кровь на фартук.       Жозеф таскал бедную мать по всем сведущим в медицине людям в селе, но толку от их заговоров и целебных трав было как мёртвому припарки. Наконец, один сердобольный старик поведал о знахарке в другом селе в половине дня езды. Сын опасался, что Селестина не переживёт такую длительную поездку. Совсем нехорошая мысль давила на совесть: не лучше ли будет оставить мать в покое, зачем мучить близкого человека, если… смерть явно близко? С этой мыслью боролась другая: никто из села с такой болезнью не сталкивался, а потому нужно во что бы то ни стало выяснить причину. Жозеф слышал об учёных Бюргенверта, которые отличным от других способом всегда искали возможность достичь Истину, пусть великую и ужасную. Это подстегнуло сына Селестины не сдаваться и начать снаряжать повозку в путешествие.       Селестина была ни за, ни против поездки. Гнетущее предчувствие скорой смерти сделало её безучастной к собственной жизни. Однако ей не хотелось спорить с Жозефом, так горячо обсуждающим с ней, что же взять в дорогу. Мать коротко отвечала на все его вопросы и давала небольшие советы, особо не желая разговаривать.       Поездка прошла хорошо. Правда, это «хорошо» заключалось только в одном — Селестина не умерла. В остальном же… Всю дорогу женщину лихорадило, на фоне этого боли в спине терпеть было труднее. Удовольствия не добавляли кочки, на которых Селестина подскакивала и падала обратно на тележку. Она сказала себе, что будет сильной для сына. Потому стиснув зубы, мать Жозефа старалась не хныкать, чтобы сын не услышал. Жозеф держал ухо востро и несмотря на старания Селестины всё слышал. Когда мать отвлекалась на что-то, Жозеф украдкой сморкался в засаленную тряпку и вытирал слёзы.       За этой «игрой» пролетело полдня, и вот повозка остановилась у жилища знахарки. То, что это именно её дом, было понятно по костям обычных животных и чудовищ, украшавших фасад здания. Ходили слухи, что знахарка в молодости заплатила расхитителям гробниц, отправившись вместе с ними грабить больной Лоран, откуда и притащила на поверхность кости удивительных чудищ.       Жозеф соскочил с повозки, помог матери слезть с неё и подошёл к двери. Затылком парень задел висящую на фасаде связку костей. Они громко загремели, оповещая хозяйку дома о непрошенных гостях. Спустя буквально секунду входная дверь отворилась.       — Чего надо? — недобро спросила знахарка. Красный балахон скрывал морщинистое тело старухи с землистого цвета кожей, отчего бабка больше была похожа на труп, чем собственно Селестина. От такого приветствия серп в руках знахарки стал выглядеть не как инструмент для покоса, а как холодное оружие.       — Я Жозеф. А это моя мать Селестина. Мы слышали, что вы можете помочь… — Жозеф проигнорировал грубость старой женщины.       — Харкать я хотела на ваши имена! Или вы говорите, чего надобно, или уходите, — знахарка нахмурила лоб и напрягла нос, отчего и без этого выступающая надбровная дуга и уродливый нос стали ещё крупнее.       Жозеф закрыл глаза на секунду и напряжённо выдохнул, стараясь не сорваться.       — Селестина страдает от тяжёлой и редкой болезни. Я хочу узнать, что это за болезнь и как её вылечить, — чётко ответил сын Селестины.       — Во-о-от так бы сразу! — просияла старуха. Она сразу сменила гнев на милость, когда её требование выполнили. — А теперь можно и познакомиться. Меня зовут Альма. Проходите, — Альма приветственно протянула руку с серпом внутрь дома.       Жозеф недоверчиво покосился на серп, опасаясь, как бы ему этим серпом не перерезали горло. Он приобнял мать за плечи и помог зайти в дом.       Жилище Альмы больше напоминало захламленный сарай, чем жилое помещение. В доме была всего одна комната. Влажно и душно, как в бане. У стены разведён камин. Там и тут лежали частично раскиданные кипы сена, поросшие пушистой плесенью. Пара окон прямо над столом едва пропускала свет. Многочисленные мушки, комары, пауки налипли к стеклу, где и погибли. Какие-то ещё трепыхались, пытаясь взлететь, уползти из этого барака. От вида этой копошащейся массы жужжащих, скребущихся по стеклу полудохлых насекомых Селестина побледнела ещё сильнее и, упав из рук сына, скрючилась и вырвала желчью. Альма даже носом не повела. На своём веку она повидала вещи куда более противные, чем человеческая рвота. Знахарка достала откуда-то тряпку и собрала густые рвотные массы, отшвырнув грязную ткань в сторону. Булькнуло. Тряпка опустилась на дно бочки, окрашивая гнилую воду в грязно-жёлтый цвет.       — Прошу… извинить за это. Обычно посетители знают о том, куда идут, — старуха неискренне улыбнулась и зажгла свечу на столе.       Огонёк от свечи слаб, однако его хватило, чтобы вырвать из темноты силуэты стаканов и колб на столе. Света было недостаточно, чтобы точно разглядеть, что внутри сосудов, но форма теней наводила на плохие мысли. В особенно большой ёмкости плескалось нечто в форме разбухшего грецкого ореха. В трёх-четырёх поменьше — много чего-то круглого и белёсого на ножке. Кое-где проглядывали собранные в пучок стебли, корни, листы растений.       К столу был приставлен стул и кресло-качалка. Последнее было новенькое, с иголочки, обитое красным бархатом. Непозволительная роскошь для такого бардака. Оно не создавало уют, оно пугало своим контрастом.       Открывшийся для Жозефа и Селестины вид оказался настолько отвратителен, что у матери снова схватило живот. Она закрыла ладонью рот, готовясь к очередному приступу рвоты. Но рвать больше было нечем. Селестина из-за недуга меньше ела, соответственно, желудочного сока и желчи выделялось меньше. Желудок ещё раз сдавило в болезненном спазме, и на этом всё успокоилось. Мать Жозефа многозначительно посмотрела на сына, упрекая его за то, куда он её привёз. Знахарка дунула на стол, положив на него серп, и в воздух взлетела пыль со спорами плесени. Воздух стал ещё гуще, укрывая от гостей другие детали комнаты. Жозеф прокашлялся.       — Садись, Селестина, садись… Нет, не на кресло, оно для меня!.. На стул, да. У него ножки треснутые, аккуратнее, не ёрзай. Сыну куда сесть? У меня больше негде… А, нет, может сесть на кипу сена в углу, если не брезгует, хе-хе… — суетилась Альма. — Ну, рассказывайте, — когда гости уселись на свои места, знахарка удобно расположилась в кресле-качалке.       Жозеф не дал матери начать говорить, потому что она тогда не рассказала и половину своих симптомов. Без утайки и в подробностях. Альма качалась туда-сюда на кресле, прикрыв глаза, словно она была не здесь. Когда сын закончил, воцарилась липкая тишина. Старуха так и молчала. Кресло раскачивалось в такт её дыхания.       — Очень интересный случай, да… — внезапно нарушила молчание Альма. Она широко раскрыла глаза и уставилась прямо в лицо Селестины. — Сколько жила рядом с Соборным округом, сколько тайком подслушивала разговоры учёных Церкви, никогда о таком не слыхала. На вскрытиях тоже ничего подобного не было, ага… О чём это я, ты ж ещё жива! — усмехнулась знахарка.       — Ненадолго, — наконец вставила слово Селестина.       — О чём это ты, милочка? Я даже не осмотрела тебя. Не делай поспешных выводов.       — Всё из-за моего имени…       — Опять ты, мам! Ну причём здесь имя?!       — А ну тихо, сынок! Дай матери договорить.       — Вы не очень-то грамотная женщина, правда? Раз не знаете, что означает моё имя?       — Что правда, то правда, дорогая. В месте, где я родилась и выросла, в Хемвике, — с каким-то нежеланием сказала это Альма, — не очень много времени уделяют наукам. Мои бывшие односельчанки увлекались другими… искусствами.       — Имя означает «небесная». Родители очень смешно пошутили, назвав меня так. Говорили, что благодаря имени на меня обратят внимание Великие. Что я стану Кровавой святой. Что буду именитой учёной. Нельзя таким именем называть простую деревенскую девку. Это имя для аристократов, для элиты.       — Не всегда ведь внимание Великих положительно. Очень многие, кто испытывал на себе их действие, становились чудовищами. Да, есть исключения, но они так редки… Взять в пример хотя бы Кэрилл. Знаете такую?       Жозеф и Селестина отрицательно помотали головами.       — Она первый человек, который сумел понять язык Великих и записать его в виде рун. Всё возможно. Кто знает, вдруг твоя болезнь — это воля богов? Или же их милость впереди? Ладно, оставим разговоры. Мне нужно осмотреть тебя, Селестина. Жозеф, тебе лучше выйти.       — Ну уж нет, — Жозеф отказался оставить мать один на один с ведьмой из Хемвика, как бы ни тошнило от запаха тухлого сена.       — Воля твоя! Но не смотри на голую мать, как только я её раздену. Прояви уважение.       — Конечно, — Жозеф послушно отвёл взгляд в стену.       Старая женщина подняла Селестину со стула и раздела донага. Своими шершавыми пальцами ощупала каждый дюйм её тела, не стесняясь проникнуть ими и в лоно. С диагностической целью, конечно. Ясный ум Альмы через помутневшие старушечьи глаза замечал то, чему Селестина при самостоятельном осмотре не придала значение. Для дальнейших измерений ведьма взяла со стола инструмент, отдалённо похожий на кронциркуль. Тупые края иголок ловко перемещались рукой ведьмы по различным областям тела Селестины. Знахарка оценивала длину и ширину частей тела, бурча под нос какие-то вычисления.       Жозеф занял свой ум подсчётом числа живых насекомых на грязном стекле. Раз комар. Сможет ли Альма, бывшая обитательница Хемвика, выяснить, какая болезнь вот-вот да одолеет мать? Два паук. Вероятно ли её вылечить? Три клоп. Не придётся ли ему оставить мать и отправиться в путь искать лекарство, как это бывает в сказках? Четыре муха…       — Жозеф, ты нас слышишь?       — Слышит, да не слушает. Смотрите, Амигдала за окном!       — Что? Где? Вы о чём?       — Ни о чём. Это всего лишь шутка. Ты крепко задумался и не обратил внимание, что я закончила осматривать твою мать.       — Хорошо. И каков твой вердикт?       — Точно могу сказать, что эта хворь не связана с… м-м-м… глазами, в которых я гораздо лучше понимаю. Чутьё подсказывает, что это болезнь крови. Я могу взять кровь у тебя, Селестина, и внешне посмотреть на неё. Но я ничего не обещаю. Я подглядывала за тем, что делают учёные с кровью, сама никогда этим не занималась.       Мать Жозефа кивнула в знак согласия. Альма вытащила из ящика на столе нож и решительно потянулась к руке Селестины. Жозеф, в чьей голове ещё не исчез образ зловеще сверкающего серпа, подскочил со стога сена и в два шага оказался рядом с матерью, преграждая путь ведьме. Знахарка тихо рассмеялась.       — О Великие, если б я хотела отрезать твоей матери что-то, то сделала бы это ещё на крыльце. Угомонись, сынок. Ты же не думал, что у старой колдуньи Альмы будут шприцы? Нет! Я работаю по старинке. И кровь возьму, неглубоко надрезав Селестине ладонь.       — Боли я не боюсь, живу с ней последние несколько месяцев. Но я не хочу, чтобы моя рука потом почернела и отсохла, — севшим голосом сказала Селестина.       — Такого не будет. Я прижгу рану. Жозеф, милок, сходи на задний двор и принеси железный прут, положи его концом в камин.       Сын Селестины недоверчиво сощурил глаза, но послушно отправился выполнять просьбу.       — Скажи мне честно, Альма, я умру? Я не хотела спрашивать это при Жозефе, чтобы не вывести его из себя. Мне нужно заранее знать, чтобы вести себя соответствующе.       — Тебе недолго осталось. Хотя есть смысл попытаться. Любые болезни, уж особенно крови, хорошо лечатся в Ярнаме.       — Боюсь, я не дотя-, — начала выражать опасения Селестина и осеклась, потому что Жозеф вернулся в дом без промедления.       — Огонь в камине слабоват. Прут достаточно не накалится, — заметил парень.       — А, то есть ты хочешь, чтобы железо раскалилось добела и обожгло твоей матери руку так, что образуется рубец на всю ладонь?       — Нет. Сглупил.       — Парень-то ты не совсем дурак, молодой ещё просто, жёлторотый… Жизнь научит всему. Теперь подойди к Селестине и возьми её за руку. Присядь, — Альма обращалась уже к матери Жозефа. — Будет больно, дорогуша. Попрошу не кричать. Не хочу, чтобы деревенские подумали, что я кого-то убиваю… опять, — и с этими словами рассекла наискось верхние слои кожи.       Селестина одной рукой от боли сжала ладонь Жозефа. Другая рука тоже попыталась сжаться в кулак, дабы остановить кровотечение. Знахарка не дала этого сделать. Только женщина согнула пальцы раненой руки, ведьма наклонила ладонь к горлышку стеклянного сосуда. Большая часть крови попадала в колбу, лениво стекая по её стенке. Меньшая часть собралась крупной каплей на краю ладони и собиралась упасть на пол, но Альма её перехватила пальцем. Костлявый палец поднёс каплю сначала под нос ведьмы, затем — в рот. Альма совершенно не стеснялась того, что сделала. Она причмокнула, как если бы пыталась распробовать вкуснейшее блюдо, и сглотнула. Тем временем колба в руке знахарки заметно потяжелела. Она отставила сосуд в сторону.       — Неси прут, Жозеф.       — Прости меня, мама, — сыну очень не хотелось причинять Селестине дополнительную боль. — Так надо, — и прижёг кровоточащий порез.       Селестина не закричала. Затопала ногами по полу, отчего с ножек стула полетели щепки.       — Осторожнее!       В воздух поднялась струйка дыма. Он пах горелым мясом, на языке давал сладковатый привкус. Так же пахло в Старом Ярнаме, когда его жителей предали огню.       — Ты молодец, мама. Молодец, — Жозеф гладил Селестину по сухим, ломким волосам.       — Не волнуйтесь. Вам тут осталось недолго пробыть. Что я могу сказать… Это явно болезнь крови. Ставлю свой глаз, что так и есть. Я попробовала на вкус и запах твою кровь. Обычно от неё сильно пахнет, даже воняет железом, как от того прута. Можете сами понюхать и сравнить. Но твоя кровь, Селестина… Она едва-едва железом отдаёт. То же касается и вкуса. Хорошая, добротная кровь, которую разливают всем желающим в Ярнаме, на языке ощущается, как будто железная ложка. От неё во рту кисло и сладко одновременно. Твоя на вкус как водица. Блёклая, никакущая.       — Великие, да что же это?! — Селестина закрыла ладонями лицо. Из глаз полились слёзы. Они попали в том числе и на рану. Защипало. Женщина отдёрнула повреждённую руку и стала дуть на неё.       — Сейчас посмотрим-с, что там в колбе творится, — Альма поднесла сосуд к свече и повращала им туда-сюда. Кровь за время разговоров начала сворачиваться. Ведьма хмыкнула, выругнулась на себя и в спешке пошарила рукой по столу.       — Змеиный яд. Ну конечно… — знахарка, найдя нужную ёмкость, на глаз добавила яд в кровь. Аккуратно покачала колбу, перемешивая содержимое. Кровь становилась с каждой секундой более жидкой. Когда результат устроил Альму, она задержала взгляд на колбе. Посмотрела под одним углом. Под другим.       — Поверить не могу… Кровь… Она едва красная! В полутьме не сразу заметила, а тут… Отчётливо вижу. Больше белого, чем красного.       — Белого?! Что это значит?       — Я не знаю, — впервые растерялась Альма.— Ну и загадку же вы мне подкинули.       — Но у меня только на днях шла носом кровь, — засомневалась Селестина. — И она была обычного цвета.       — Обычного для тебя. Ты же не думаешь, что кровь бы в одночасье побелела? Нет! Это постепенное изменение. Малозаметное. Боюсь, разгадку вы сможете найти только в Ярнаме. У Церкви исцеления. Там многое знают о редкой крови. Лоуренс, Первый викарий там заправляет. Если ничего не изменилось… Я там не была с времён, когда на месте Старого Ярнама устроили пожарище.       — И ты так просто это говоришь? «Поди в Ярнам да перелей кровь»? Селестина путь сюда еле выдержала, а ты предлагаешь Ярнам! Можешь же ты хоть как-то помочь, я уверен! — вспылил Жозеф.       — Не. Груби. Мне. Я чёртова ведьма из Хемвика, ты забыл, молодой человек? — Альма, будучи скрюченной старухой, сумела распрямиться и подойти к сыну Селестины и схватить его за ворот рубашки. — Я не лечу людей! Я всю молодость провела, копошась в трупах, вытаскивая у них глаза и коллекционируя самые красивые! А в скучную минутку я убегала в Соборный округ и наблюдала за кровослужениями! Я и так помогла тебе, столько времени угрохала! Ты, неблагодарная скотина, даже спасибо не сказал! Бери пример со своей матери, дурень! Сидит и молча терпит все лишения!       Жозеф уверенным и резким движением убрал руки Альмы с себя. Ругаться и спорить со знахаркой было опасно, потому он ответил на гневную тираду молчанием. Сын Селестины не верил в сглазы и заговоры, но был уверен, что Альма при желании способна сделать вещи похуже.       — Кажется, мы наговорили друг другу лишнего. Нам пора уходить. Собирайся, мам.       — Простите нас, Альма, — в спешке извинилась Селестина.       Старуха пропустила извинение мимо ушей. Ей не было дела до Селестины — она ничего дурного не сделала. Альма сверлила глазами Жозефа, надеясь услышать хоть какие-то слова благодарности. Ведьма преградила матери и сыну выход, скрестив руки на груди. Выглядывающий из кармана на животе окровавленный нож не предвещал ничего хорошего.       — Вашему хамству нет предела, — Альма обращалась во множественном числе, но смотрела прямо на сына Селестины, делая акцент на нём. — Вы мне заплатить вообще собираетесь? Не только за мои услуги, плюс ещё за потрёпанные нервы!       Жозеф растерянно пошарил по карманам, вывернул их наружу, пытаясь отыскать хоть монетку в уплату. Ничего. Лишь крошки от чёрствого хлеба и шелуха от семечек.       — Каков молодец сын! Как можно выехать из дома куда-то и не взять с собой денег?       — Боюсь, мне нечем заплатить вам, — потупил взгляд Жозеф. — Извините.       — Ну наконец, думала, не дождусь этого слова, — огрызнулась Альма. — Только вот извинений недостаточно. Я не на слова живу. Есть у меня идея, чем вам расплатиться… Но она вам не понравится. Ты оставишь здесь свою мать. У меня. Тебе не придётся таскать её обратно домой, мучить поездкой. Я буду ухаживать за ней как смогу, взамен буду брать у неё кровь, когда захочу, ради исследований.       Жозефа — на этот раз относительно справедливо — опять настигла волна гнева. Его рот, открывшийся от шока, раскрылся ещё больше, чтобы выпустить на ведьму чудовищно громкий крик. Селестина незаметно подошла к сыну и вовремя остановила его.       — Сынок… — молящими глазами посмотрела она на Жозефа. В их уголках не было ни слезинки. Голос вышел сдавленным, хриплым: Селестина проглотила все слёзы. Всё в себя, всё внутрь, чтобы Жозеф не увидел. — Она права. И я даже благодарна ей за эту плату. Что мне толку страдать дома, если здесь мне смогут хоть как-то помочь поддержать мой слабый дух? Да и до Ярнама отсюда ближе.       — То есть ты так спокойно сдаёшь себя в руки ведьме, а меня шлёшь в Ярнам? — от бессилия Жозефа трясло. Он не желал оставлять мать у Альмы, он не желал ехать в Ярнам, про который детям страшилки рассказывали.       — Да. Вот так спокойно и добровольно.       — Так вы согласны или мне заставить вас платить по-другому? — напомнила о себе знахарка.       Селестина сжала руку сына, умоляя поступить так, как она просила.       — Согласны, — процедил он сквозь зубы.       — Я рада, что мы пришли к согласию. У меня есть для тебя прощальный подарок, Жозеф. Он пригодится тебе, только если ты сразу же направишься в Ярнам. В противном случае… можешь сразу же выбросить его.       — Что же это?       — Погоди минуту, — ведьма отошла от дверного проёма к столу. Она откупорила пустую пробирку, протёрла её изнутри пальцем от пыли и перелила внутрь часть крови из колбы. Пробка туго вошла обратно.       — Вот. Это пригодится для врачей Ярнама. Они смогут точно сказать, что это за болезнь и как её лечить. Даже выдадут лекарства, если хорошо попросишь…       — Благодарю, — Жозеф припрятал пробирку за пазуху. — Прощай, мама, — он обнял её, задержал в своих руках на несколько минут и поцеловал в лоб.       — Мне жаль, сынок, что я не могу дать тебе что-то на прощание.       — Ты не права, — Жозеф указал на выпирающую через ткань рубашки пробирку.       — Не самая лучшая вещь на прощание, но тем не менее…       — До свидания, Альма. Надеюсь, я ещё застану в здравии вас и маму.       — Всего хорошего, — махнула рукой в сторону выхода ведьма.       Сын Селестины не стал растягивать болезненное прощание и быстро покинул дом. Селестина побежала за ним, но остановилась на крыльце, цепляясь взглядом за удаляющийся силуэт повозки. Альме пришлось силком оттаскивать бедную женщину в её новый дом.

***

      Было за полночь. Ведьма уложила спать Селестину на несколько сложенных вместе кип сена. Женщина спала беспокойно: вертелась, разговаривала во сне. Знахарке же не спалось совсем. Она сидела за столом и всё крутила возле догорающей свечи колбу с кровью.       — Что же мне напоминает твоя кровь, Селестина?.. — еле слышно бормотала Альма. — Точно… Бледная кровь. Говорят, именно такая у Великих. Быть может, этот недуг — не проклятие, а дар? Вот, дорогая Селестина. Плакалась-плакалась, что Великим всё равно до тебя, и доплакалась. Идон благословил тебя. Только как мне тебе это донести?..