Влюблённая тень

Миша хорошо запомнил те ощущения, вернее, их отсутствие, когда ему зашивали руку. Он очень неудачно перепрыгнул с одной крыши на другую. Тринадцать лет, нужно покрасоваться перед дворовыми пацанами. Показать, что ты крутой, бесстрашный. Отвага и слабоумие во всей красе. Какая-то железяка распорола Рюмину предплечье. Слава богу, обошлось без заражения крови, но зато Мише было ужасно больно, до тех пор, пока в травмпункте ему не вкатили лошадиную дозу обезболивающего. Миша видел, как изогнутая игла проходит сквозь кожу, сшивая её, как безобразная рана превращается в тонкий шрам. Анестезия творила чудеса, Миша не ощущал боли. Теперь ему хотелось ввести обезбол в грудь, чтобы душу не разрывало от невзаимной любви. Да, это было ужасно глупо, всё-таки Мише было уже семнадцать, школа должна была вот-вот остаться позади, а вместе с ней переходный возраст и все глупые переживания о любви. По настоянию родителей, Миша должен был сосредоточиться на том, чтобы хорошо сдать экзамены. Именно поэтому он был записан на журналистские курсы. Предполагалось, что они улучшат навыки Миши, и его голов будет больше занята учёбой, а вышло совсем наоборот. Именно на курсах Миша встретился с Серёжей Муравьёвым. Он был одним из слушателей, хотя учился на четвёртом курсе журфака. Миша слышал обрывки разговоров, в которых Серёжа говорил, что некоторые вещи не грех повторить. Вообще, с Серёжей общались все будущие абитуриенты, он был дружелюбным и общительным, только вот Миша всё равно не мог заставить себя подойти к Муравьёву. Он был слишком симпатичным и открытым. Наверняка у него уже был кто-то, и Миша даже знал, кто. Очаровательная Аня Бельская, прилежная скромная девушка с обворожительной улыбкой и горящими глазами. Они с Серёжей всегда выходили из аудитории вместе, шли к гардеробу, а после вдвоём выходили во двор. Миша видел, как они болтают без остановки, веселятся, и ему хотелось расплакаться. Он не понимал, почему так? Почему едва кто-то начинает нравиться ему, вселенная тут же даёт знать, что с этим человеком точно ничего не выйдет? И что Миша делает не так? Он ведь тоже хорошо учится, не курит, не бухает, может поддержать разговор и находит с людьми общий язык. Так почему у него никого нет? Его двоюродный брат советовал Мише на зацикливаться на поиске любви, но легко было говорить тому, кто был женат уже больше года. И как мог Миша не зацикливаться на любви, если тот, от которого он был без ума, три дня в неделю был у него перед глазами? Надо было бы поговорить с Серёжей, объясниться, но Миша считал это самоубийством, причём, самым изощрённым из всех, что можно было себе вообразить. И потом, он боялся, что Серёжа осудит его. Нет, не за однополое влечение, за такое перестали осуждать ещё с начала прошлого века. А за то, что Миша лезет со своими чувствами к человеку, чьё сердце уже явно занято. Именно поэтому Миша любил Серёжу на расстоянии, незаметно ходил за ним хвостом, смотрел влюблёнными глазами и подбрасывал в рюкзак записки с признаниями в симпатии. Это и подвело его. Гром грянул после одной из весенних пар. Апрель был в самом разгаре, окна аудитории были открыты, чтобы обеспечить приток свежего воздуха. Закатное солнце бросало на лицо Серёжи оранжевые блики, когда он деликатно остановил Мишу. В аудитории остались только они двое, преподаватель вышел, чтобы немного размяться перед следующей лекцией, а новые слушатели пока что не заходили. — Миша, — сказал Серёжа, глядя на него внимательными глазами. — Тебя ведь так зовут? — Да, — просипел Рюмин, чувствуя, как его сердце мечется в груди испуганной птицей. С одной стороны, случилось то, о чём они и мечтать не мог, Серёжа разговаривал с ним! С другой, Миша понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет. В лучшем случае, он скажет ему, что им не по пути, в худшем — выльет кучу дерьма. Конечно, Серёжа не производил впечатление бескультурного человека, но Миша, в своей обычной манере, сразу настраивался на самое худшее. — Тебе стоило печатать свои признания, а не писать их от руки, — мягко сказал он, с улыбкой смотря на Мишу. — Я помогал Дмитрию Александровичу проверять письменные работы и увидел знакомый почерк. Миша не знал, куда деться от обжигающего стыда. Хотелось просто провалиться под землю. Он уронил взгляд в пол, тяжело задышал, потом рванул ворот футболки. — Извини, я больше не буду, — скороговоркой выпалил он и, сжав лямку рюкзака, попытался как можно быстрее ретироваться, но тут же замер, едва Серёжа уложил свою ладонь ему на плечо. — Не извиняйся. Мне понравилось. И ты тоже понравился. У Миши закружилась голова. Вначале сердце наполнилось радостью, всё-таки чувства оказались взаимны, но секунду спустя от счастья не осталось и следа. — Не издевайся! — неожиданно резко выкрикнул Миша, поворачиваясь к Серёже и смотря на него с яростью. Это выглядело довольно комично, всё-таки Миша был сантиметров на двадцать ниже, но взгляд у него всё равно был грозным. — У тебя есть Аня, а ты мне тут лапшу на уши вешаешь! — Аня? — неподдельно удивился Серёжа. — Мы просто выросли вместе, вот и всё. У неё есть жених. Миша пристыжено отвёл взгляд. И почему он такой придурок? — Прости, — глухо пробормотал он. — Эй, выше нос, — ободрил его Серёжа. — Всякое в жизни бывает. Обознался, ничего страшного. Лучше скажи, ты любишь мороженое? Этот вечер положил начало отношениям Серёжи и Миши. Поначалу они были совершенно невинными, всего лишь проводы до дома, обсуждения литературы и журналистики, обмен воспоминаниями. Потом Миша стал ходить Серёже в гости, и там, в семье журналистки и редактора, Миша узнавал ещё больше нового о своей будущей профессии. Надо ли говорить, что к вступительным экзаменам Миша подготовился на отлично и блестяще выдержал их? Теперь, когда все испытания были позади, настало время расслабиться. Миша впервые остался у кого-то на ночь, тем более, у кого-то, вроде Серёжи. Вся его семья уехала на дачу, он остался, и не только потому, что не слишком любил природу. Просто ту, в Питере, был Миша. И он был в его квартире, на разложенном диване в гостиной. Серёжа подождал до вечера, потом застелил его чистыми простынями, выключил свет. Весь день они с Мишей дурачились, валялись на диване, обнимались и привыкали друг к другу. Это больше было похоже на подростковую возню, но теперь всё было куда серьёзнее. И Миша тоже понимал это. Несмотря на полумрак комнаты, он стеснялся, неудобно ёрзал под Серёжей. Глаза были полуприкрыты, грудь часто вздымалась, губы влажно поблёскивали в темноте. — Тише, — успокаивающе прошептал Серёжа, когда Миша вдруг особенно резко дёрнулся, упираясь бугром на джинсах ему в живот. — Не торопись. — Не могу, — прошептал Миша. Низ живота свело от возбуждения, оно не было похоже на то, что Миша испытывал раньше. Оно было тягучим и пульсирующим, а ещё, почему-то, душило. Воздух был раскалённым и густым. — Всё хорошо, — продолжал повторять Серёжа, покрывая мягкими поцелуями Мишину шею, после избавляя его от футболки и оставляя мокрые следы на груди и животе. Кожа Миши пылала, а пальцы впивались в плечи Серёжи так, что царапины были обеспечены. К тому моменту, когда Серёжа добрался до низа живота Миши, тот уже мало, что соображал. Потребовалось не так уж и много времени, чтобы он кончил, когда Серёжа мягко принялся водить губами по его члену. Разомлевший и расслабленный, Миша позволил себя перевернуть. — Всё в норме? — спросил Серёжа, сгибаясь, почти накрывая Мишу своим телом. — Да, — блаженно протянул он, поворачивая голову и пытаясь поцеловать его. Секунду спустя под животом Миши оказалась подушка, а Серёжа принялся методично целовать его загривок, пока покрытый смазкой палец осторожно входил в Мишу. Не то, чтобы это было очень приятно, скорее, странно, но не больно. Сонливость как рукой сняло, Миша приподнялся, задышал чаще. Схлынувшее было возбуждение замаячило снова, особенно когда Серёжа удачно повернул палец и Мишу чуть не подбросило. Он задышал чаще, вцепился пальцами в подушку, потом потрясённо застонал, когда Серёжа добавил ещё один палец. Потом ещё. Из всего, что происходило потом, Миша запомнил чувство эйфории, собственные громкие стоны и горячий шёпот Серёжи на ухо. После второго оргазма Миша практически отрубился, но сквозь сон ощущал, как Серёжа скатился с него, потом ушёл, вернулся, обтёр влажным полотенцем. Потом Миша провалился в сон окончательно. Он проснулся только тогда, когда в окно заглянуло солнце. Пониже крестца неприятно тянуло. Миша тихонько закряхтел, потом завозился в Серёжиных объятиях. Тот спал, прижимая его к своим тёплым животу и груди, но проснулся почти сразу после того, как почувствовал на себе карий взгляд. — Доброе утро, — полусонно пробормотал Серёжа и поцеловал Мишу в нос сухими после сна губами. — Доброе, — улыбнулся Миша и счастливо вздохнул.