Мой маленький замок

      Покрываясь серо-фиолетовой поволокой, мутное небо только больше размывалось из-за полупрозрачных, почти фиалковых облаков; мельком проглядываясь сквозь вязкий туман, ярко жëлтые, а где-то и рыжие деревья шуршали опустевшими от плодов лëгкими ветками. Становилось холоднее, поэтому окна в замке перестали открывать вовсе, оттого спëртый душный воздух тяжело ворочался по полу и резко ударял в нос, стоило только плюхнуться на низкую кровать.       Чуя, к моему удивление, не покинул замок, правидно бросив меня; он пришёл обратно в мои покои поздним вечером того же дня, когда я переспал с красоткой-садовницей, и улëгся не как обычно, головой на противоположную сторону кровати; (мама не брезгала часто входить без стука, поэтому-то мы с Накахарой и спали на разных концах постели), рыжий совершенно крадучесь забрался на кровать, устроился за моей спиной, тяжело дыша в шею; — я слышал, как тот шмыгал носом, но тогда, рядом со мной, он явно не плакал; голубоглазый осторожно обнял меня за талию, определëнно считая, что я крепко сплю, и тогда мне стало совсем не по себе: я не понимал, почему он себя так вëл: почему он всë-ещë нежно прижимал меня к себе, почему не попытался разбудить, почему вообще пришëл в мою комнату? Мне было боязно шевелиться, я всеми силами старался вдруг случайно не начать уж совсем учащëнно дышать, так как Чуя явно это почувствует; но по-настоящему страшно хоть каплю двинуться стало тогда, когда сердечный друг устроился поудобнее, и я ощутил явно собственный кинжал на чужом поясе брюк, тогда упиравшийся в моë бедро — неужто он собрался убить меня? Я помнил, что рыжий порой бывал чересчур вспыльчив, но он же всегда был трусом, чëрт побери! Боже, я всегда до одури боялся смерти — мне стоило огромнийших усилий успуганно не вздохнуть тогда; но я очень напрягся и Накахара это наверняка заметил, оттого-то и стал с двойным усердием поглаживать меня по животу. Я не спал в ту ночь.       Последние два дня рыжий не выпускал позолоченный кинжал из рук: всяко-разно вертел, крутил; я даже разок увидел, как Чуя чистит подтупившимся остреëм свежее яблоко; меня он игнорировал… Ну как «игнорировал». Рыжий просто со мной не разговаривал, а я не двигался навстречу: вообще редко заводил беседы первым, если честно.       Чуя всë это время меня невероятно пугал: сначала он просто мог бросить что-то делать и внезапно уставиться на меня, совершенно равнодушно, безэмоционально; мне даже казалось, что тоскливо посеревшие глаза рыжего порой сливались с мрачным осенним небом (еле-еле мерцая голубым, они тускло холодели и совсем не меняли свой цвет — эта неподвижность была единственно печальной деталью нетерявшейся в бледной лазури), подобное ощущение немыслимо усиливалось, когда Накахара резво запрыгивал на деревянный подоконник, безучастно поглядывая куда-то в угол комнаты — мне было очень неуютно… Именно так себя чувствовал Чуя, когда я уходил в свои мысли верно? Ох, поделом мне…       Стало совсем жутко, когда рыжий начал изредко обнимать меня, не говоря ни слова; это явно какая-то психологическая атака, которую я совсем не выдерживал… Почему он ведëт себя именно так? Лучше бы Накахара кричал и бил меня, чем был таким угрюмым, молчаливым, задумчивым; я ведь даже обжигающего разочарования в его взгляде ни разу за последние несколько дней не видел! Господи, будь проклято моë любопытство… Я точно не вымолю у него прощения… Хотя, может стоило бы попытаться? Моë «прости» же будет для него что-то значить? Думаю, я даже смогу при этом расплакаться — это возымеет эффект, так? Боже, он такой непредсказуемый, я не знаю, как к нему подступиться: если раньше он только из-за моей грустно состроенной мордашки готов был делать что угодно, то тогда я совсем не знал, какую реакцию могут вызвать мои слëзы.       Кривые ветки звучно царапали замëрзшие стены старого замка, с треском прогибаясь от холодного ветра; несколько последних опавших переспелых слив начали гнить, постепенно теряясь в жëлтой чахлой траве за низким окном — мне некстати припомнилась величавая Барбара, любившая грузно пригибать высокую сухую осоку пушистыми лапами; еë шерсть начинала неминуемо густеть к холодной зиме, оттого в ней постоянно путались чахлые соринки, и выглядело это всегда забавно; я очень по ней соскучился…       Накахара сидел за письменным столом у окна и медленно крутил в руках чудный кинжал, вдумчиво поглядывая в закрытое окно: прислуга собирала пшеницу, поэтому во дворе было совсем пусто; я нахмурился, когда Чуя намертво уцепился взлядом за чернявую садовницу, говорливо болтавшую с компании молоденьких служанок; они явно шли помогать в поле; голубоглазый застыл, крепко сжав блестящее оружие в руке: я, вздрогнув, решился срочно заговорить с непоменявшимся в лице сердечным другом. — Чуя? — голубоглазый медленно обернулся, но ничего в ответ не сказал; я решил просто указать глазами на кинжал в чужих руках, надеясь, что голубоглазый сам всë поймëт — отчего-то мне казалось, рыжий обязательно разозлится, если я буду много говорить; какой же я трусливый, когда дело касается моей шкуры… Он понял; тоже посмотрев на чудное оружие, убрал его на широкий пояс, затем снова повернулся к окну, сцепил расслабившиеся руки в замок и больше не оборачивался. Он же не станет убивать? Боже, надеюсь, что нет…       Я, готовясь претворить свой небольшой план о слëзном извинении, долго успокаивал себя тем, что всë будет не так сложно и Накахара сразу простит меня, хотя даже в моей голове это звучало до смешного неправдоподобно — мне бы чуину самоуверенность… Неспешно дойдя до деревянного письменного стола, я выглядел до странного спокойно, хотя внутри бушевал волнующий мрачный ураган, явно не обманутый лучезарной оптимистичной мыслью; я прытко запрыгнул на деревянную столешницу, чтобы рыжий точно смотрел на меня, а не куда-то в сторону, хмуро насупился, когда голубоглазый уложил свои ладони мне на колени, а затем немало удивился, стоило рыжему попытаться раздвинуть мои ноги — Нет-нет-нет, это не то, о чëм ты подумал, сердечный друг: так я явно извиняться не намерен; хотя, наверное, стоило бы. — Прости, пожалуйста. — получилось очень тихо, я даже мысленно похвалил себя за это: так у меня будет всяко больше шансов на то, что рыжий смилуется; я уже хотел было начать плакать, но Чуя резко встал, силой вклиниваясь между моих бëдер; выдавливать слëзы стало сложнее, а секундой позже я и вовсе потерял весь настрой, когда Накахара грубо сжал мои ноги; мне пришлось уже явно отстранять его от себя. — А я-то уже думал, что ты на всë согласен, раз переборол свою гордость и даже извинился. Ну я так не играю. — какой же Чуя болтливый — совсем ненадолго его хватило в этой угрюмой молчанке; он по-простому задорно улыбался и как бы невзначай потирался о меня пахом, снова взяв в ладони мои бëдра. Ему точно обидно, что я изменил? Как же странно он себя ведëт, Боже… Я замер, когда в одно мгновение Накахара снова стал холодным и безэмоциональным; я не понимал, какую из продемонстрированных мне эмоций он играл, а какую нет. С его характером сложно сказать, что из них менее вероятно в данном случае. — «Тебе жаль? Только правду, Осаму.»       Я точно мог сказать, что мне очень стыдно за свой поступок, но вот жаль ли? Чуя просил правду, но мне казалось, что он явно не поймëт совру я или нет, в любом случае, стоит понадеяться. Может нужно оправдаться тем, что рыжий мне никак не давался, вот я и решил трахнуть служанку? — Мне… — я запнулся, уже решившись вроде и соврать; мне совершенно не было понятно, солгу я в таком случае или нет; отчего-то меня одолели такие сомнения по этому поводу, хотя сначала я был точно уверен, что мне не жаль. — Я не знаю, честно… — Что значит: «Я не знаю»? — Чуя склонил голову к плечу, и меня словно до боли обожгло ярое разочарование в его тускло-голубых глазах, казавшимися чуть ли не пепельно серыми, с почти истлевшими еле рыжими угольками, стремительно остывавшими синеватой пылью. Надо было сказать «Мне жаль», а не выпендриваться!       Тускло просвечиваясь сквозь густой бело-синий туман у самого горизонта, мутно ловандовое небо то тяжко тухло, то снова мерцало ярким синеватым блеском, еле-еле пробивавшимся через узкие просветы между яркими пëстрыми листьями, мало по малу слетавшими во влажную бледную траву. Чахлый куст осыпавшегося репейника больше не цеплялся за одежду; редкие зелëные травинки постепенно сливались с тусклой опушкой, совсем иногда показываясь то тут, то там; было ветренно — я мог явно услышать тихий свист за закрытыми рамами, если чутко прислучивался, поворачивая русую голову боком к деревянному окну.       Я аккуратно обнял сердечного друга за плечи, чем вызвал у того удивлëнное фырканье; что странно, он не отстранил меня, но и в ответ не прижался; — а это наборот было ожидаемо; — Чуя только резко выдохнул мне в ухо, а затем подался назад, из-за чего я обхватил его ногами, скрещивая лодыжки за чужой спиной, крепко не давая вывернуться из собственных объятий. — Прекрати. — Не хочу. — Ведëшь себя как ребëнок. — я тут же хотел сказать что-то вроде: «А тебе только так и нравится», но вовремя прикусил язык, предполагая чужие вопросы, ответами на которые будут являться каламбуры, связанные с юной служанкой. Ужасные каламбуры, невероятно ужасные, Боже. — А если я заплáчу, ты меня простишь? — Ну попробуй. — после такого ответа именно с таким равнодушным лицом, которое состроил голубоглазый, совсем не охото практиковать этот способ вымаливания прощения; ещë не поздно сказать, что мне жаль? — Мне жаль. — только прекрати быть такой неподкупной сукой. Надо было так и сказать. И получить по лицу.       Какая я наглая сука, Господи…       Чуя будто бы не обратил внимания, тоже прислушиваясь к совсем осеннему вою за вдруг звякнувшими стëклами с мелко рассыпавшимися каплями словно ещë июльской забытой лазури, но это тëплое ощухение призрачного лета быстро пропадало, вязко застревая в мшистом налëте между каменными кирпичиками где-то за окном, в будто бы осязаемой тяжëлой мерзлоте. Думаю, стоит сказать, что мне больше не было так тепло в присутствии сердечного друга: предметы вокруг не то чтобы не имели уютного рыжеватого оттенка, как раньше; тогда они казались мне совершенно скучными, сероватыми, а может даже и бесцветными, и замечать я это начал явно не день или два назад. Наверное, после потери повсеместного чувства одиночества я перестал придавать значение каким-то там воображаемым оттенкам вещей: как-то не до этого, что ли, было…       Ко мне вдруг пришло до боли тоскливое осознание, что за печальное предчувствие меня одолевало ещë с жаркого пепельно-летнего августа; тогда мне стало совершенно понятно: наше лето закончилось; наши отношения крошились пеплом с концом жарких блаженных деньков. Я не могу сказать, что Чуя так же, как и я, охолодел, потому что я этого, чëрт возьми, не знаю, но вот о себе могу сказать точно, я остыл, совсем.       Пожалуй тогда я мог утверждать, что мне жаль; жаль, что всë заканчивалось так быстро и нервотрëпно что для меня, что для Накахары. Очень понадеюсь, что Чуя не однолюб, Боже… — Я думаю… — рыжий уложил свою курчавую голову мне на колени, отстранëнно поправил неприятно задравшуюся вверх тëмно-синюю рубашку одной рукой, так и не отстраняясь от меня, а я его не услышал или не хотел услышать, но прервать очень хотелось, заранее предугадав, что именно последует за тяжëлым «я думаю». Не знаю, почему мне было так больно услышать предложение о расставании от сердечного друга, когда я определëнно всë для себя решил и осознал, но было так тоскливо… Мне кажется, я точно расплакался бы, если бы Чуя всë-таки это сказал. — нам стоит… — рыжий не смотрел на меня, вообще; он вглядывался в пустой сад, и мне совсем на секунду показалось, что он заплакал, но даже от такого короткого наваждения мне стало совсем горько, тошно. Будет очень глупо, если я разрыдаюсь просто из-за своего стойкого предположения, а Чуя на самом деле скажет что-то совершенно отличное и безобидное. Господи, какой я меланхоличный и сентиментальный… — Не продолжай. — я был почти уверен, что он меня не услышал, потому что говорить приходилось шëпотом, в робкой попытке не расплакаться хотя бы раньше времени. Чуя замолк; он медленно поднял голову и наконец-то посмотрел мне в глаза, но я не увидел и капли печали на его уже давненько не смуглом лице — он и вправду был неотличим от аристократа без приятного крестьянского загара; как же он изменился, Господи, даже черты лица стали будто бы статнее, явно аристократичниее, неужто всë из-за набранного в стенах старого замка веса? — Ты предал меня, Осаму. — я был готов поклясться, что после этих слов Накахара выхватит пëстрый кинжал со своего пояса. Всë же, я оказался прав: он хотел бросить меня; никогда бы не мог подумать, что для него так важно, чтобы я был верен. Хотя, он рьяный собственник, который, благо, показывать оставленные им засосы направо и налево не заставлял. Мне всегда казалось, что он очень просто относился к сексу — ошибся; он не терпит измены, я уж понял это совершенно точно. Наверное, если бы мне было правда жаль за ту авантюру, Чуя бы как-нибудь смягчился, и я честно не могу сказать, хотел бы я этого или оставил бы всë как есть. Я такой противоречивый, у самого слов нет…       Тоской распалялся холодный вечер, играя слепящими переливами на низких стенах прочной ограды и приставуче цепляясь за потрëпанные юбки уставших служанок, устало потягивавшихся и совсем ленно щебетавших друг другу какие-то весëлые пустые речи; я бездумно пронаблюдал за учтивым лекорем, скоро передавшем какую-то тëмную склянку удивительно задорному рыжему мальчишке (у того ярко обгорели руки, опромедчиво неприкрытые какой-то совсем пыльной накидкой, и веснушчатые щëки рьяно рдели — не от обгорания ли снадобье?) Парниша был явно весел; превередливая погода была ему точно не страшна: холодело у нас долго, и снег выпадел только к февралю, но холодная зябкость пробирала порой и до костей, да и к тому же, небо было тогда совсем хмурым и дымным, оттого стойко заказалось, ещë чуть-чуть, и явно закаплет мелкий противный дождик, то пасмурно застывая где-то в горьком еле синем небе, то снова липко холодя покрывшуюся мурашками кожу. Дождь в тот день всë-таки пошëл.       Чуя ушëл задолго до того, как усердная прислуга стала возвращаться с недалëких от замка пашен, и я ума не мог приложить, куда бы он мог отправиться; а хотя, почему же не мог? Он скорее всего сильно заранее поспешил встречать юную курчавую служанку или попросту не знал, когда слуги придут с посевов, во что верилось крайне с трудом, так как он сам наверняка много времени проводил в по-осеннему колосящемся поле у себя в селе. Интересно, а из какой деревушки сюда пришëл Накахара? Мне не часто приходилось слушать о чëм-то из его жизни: я весь июль трещал без умолку про всякие выводившие меня из себя вещи; (поэтому-то слышал что-то от Чуи я редко; как же сильно я люблю говорить о себе); про приëмы да балы, к примеру, говорил. Ори меня просто до чëртиков раздражали, потому что ничего интересного на них никогда не происходило; мне было совсем не любопытно ходить на них, а я почти всë делал лишь из чистого любопытство, оттого это и такой важный фактор; с уверенностью могу сказать, что я не делаю ничего просто так: совершаю только из-за рьяного интереса, совершенно губительного порой. Помню рассказал я однажды рыжему, как при одном моëм вынужденном посещении какого-то скучного званого ужина один крупный мужчина с тонкими реденькими усами, сильно выпив, устало окунулся лицом в глубокую чашку с остывшим супом. С того момента мама больше не звала того забавного толстого дядьку к нам в замок, а жаль; тогда я, собственно, совсем перестал ходить на такие вечера, устроенные мамой, посчитав, что ждать целых два часа ради такого быстрого зрелища мне совсем не прильщает, особенно, если таковое не происходит. Чую знатно похохотал над этой ситуацией, но ему куда более интересно было слушать про совсем обычные неказистые балы, от которых, как уже было сказано, я воротил нос с самых малых лет, впервые побывав на одном таком. Так мы и перестали говорить о приëмах. Но о чëм бы я не заводил беседу, голубоглазому было скучно слушать о том, какого мнения я об этих вещах; ему подавай сказочные праздники, устроенные в огромном по-романтичному огромном замке да очаровательные рассказы о страшно красивых девицах. И это тот самый человек, который рассказал мне о своëм бывшем призрении к аристократам? Не должно было что ли что-то остаться от прошлого раздражения? Я ему о хамоватых трусливых господах, он о дерзких осторожных джентельменах. Чуя, оказалось, такой мечтатель — я совсем этого не ожидал. Наверное, я снова вызвал призрение к аристократам у рыжего, верно? Ну и пусть. Нечего романтизировать глупость и неподобающее поведение целого слоя общества только из-за очарования аристократской жизни и слепой любви к одному из его представителей, как без этого.       Я совсем удивился, когда на встречу чернявой садовнице быстрым шагом вышел Накахара; — я аж к стеклу прилип, Боже; — он настолько по-лживому приветливо улыбался и то и дело бросал взгляд на меня, уперев одну из рук в бок на ту сторону, где висел цветастый кинжал на широком поясе, что я уже был готов высунуться из окна и крикнуть дружелюбно махнувшей Чуе девушке: «Беги!». Я сделал кое-что подейственнее громкого предупреждения: прытко открывая скрипуче звякнувшее окно, я уже взволнованно выскакивал в холодевший двор, ярко вспыхнувший перед моими глазами красно-рыжим мутным маревом, стоило только трещавшему облочной поволокой сенябрьскому воздуху ветренно обдуть меня с давно продрогшего северо-запада, с холодных чахлых равнин — осенью пахло как никогда, я удивлëн, что мне совсем ловко удалось почувствовать, учуять такие мелочи сквозь немыслимую нервозность.       Смуглая садовница удивлëнно обернулась, заслышав, как я пыльно приземлился в опустевший цветник и чуть ли не бегом двинулся в их с Накахарой сторону; озадаченно проследила за мной взглядом и, когда я, беспокойно дыша, вклинился между ними, вопросительно склонила голову к плечу; Чуя совершенно синхронно повторил еë жест. Да ладно, не говорите мне, что я снова всë надумал; Господи, как неловко тогда будет. — Вам что-то нужно, Мосьë? — я мельком глянул на рыжего — тот вмиг помрачнел, доводя меня до боязливой еле живой бледности одним только пронзительным взглядом, мерцавшим наконец-то какими-то розово-алыми искорками, пускай и быстро тонувшими в голубоватой печальной дымке, становившейся совсем серой у самых ресниц, когда он подозрительно щурился. Ох, я снова ошибся? — Мне стало любопытно, о чëм вы беседовали. — звучало глупо, так как я отчëтливо видел, что они только-только поздоровались, но выкрутиться из сложившейся ситуации как-то надо было, а в голову не пришло ничего лучше в самый раз применимого ко мне утверждения. Мой поспешный поступок может быть явно расценен как бесшабашная ревность, что звучит крайне забавно, но тоже, чëрт, вполне присуще мне. — А мы не о чëм и не успели поговорить. — она просто пожала плечами, мило улыбаясь и совсем влюблëнно засматриваясь на меня время от времени; мне, оказалось, было очень приятно такое внимание от красивой чернявой девушки, но было блаженно не как от в той же степени нежных, порой очень незаметных, поглядываний сердечного друга, было приятно как-то совсем по-азартному, будто бы мне удалось с лëгкостью занять первенство в какой-то новой до одури любопытной игре. Я предпочëл долго не задумываться в тот раз, как я это делал всегда и, предугадывая, что от этой пригожей садовницы никакого осуждения я и вовек не получу, решительно ухватился за тут же напрягшуюся руку сердечного друга, уже было потянул его за собой обратно в мои покои, но всë-таки слегка растерянно обернулся: «Прошу нас простить, " — я даже не постарался выдавить улыбку для этой фразы. Мне было крайне беспокойно позволять голубоглазому находится рядом с дружелюбной явно доверчивой служанкой, даже стоя при этом рядом и зная, что я крупно ошибся; в любом случае, реакция Чуи на это точно указывала, либо он за всë время стал чертовски хорошим актëром, во что верилось с большим, просто огромным трудом (мне явно не хотелось в это верить; убийство — это как никак неправильно; я очень не хотел знать, что Накахара имел шансы стать настоящим убийцей).       Явно не стоило возвращаться в комнату так, как я из не торопливо вышел. Как обычно задумавшись, я потащил нагнетающе молчавшего Чую к особо приветственно открытому исключительно в моëм понимании окну — Боже, как я смешон… Накахара, естественно, никак не способствовал моему рвению привести его в покои, поэтому безучастно стоял возле меня, ожидающе сложив руки на груди, пока я, озадаченно поджав всë ещë взволнованно бледные губы, краем глаза то и дело поглядывал на него, задумчиво ловя его явное раздражение — Господи, как хорошо, что рыжий не способен слишком долго давить в себе серо-голубой (вот и ещë одному чувству нашëлся цвет) тоской все эмоции; просто невероятное облегчение.       Трепыхались синеватые частички сквозь совсем осенний холод; (пора бы уже в пальто ходить); вязко накручивался на тонкие стволы дерьев и, напоследок разок огибая лодыжки, еле-еле видневшиеся из-под тëмных брюк, он украдкой возвращался обратно в горьковато-тусклую высь, часто-частно переливавшуюся фиолетовой дымкой под самыми жемчужно пенистыми облаками. Пожалуй, осень всë-таки невероятно красива, хотя и веет непроглядной тягучей тоской — а кто-то находит и эту печаль по-своему чудно удивительной, верно?       Я облегчëнно выдохнул, когда Накахара, не сказав ни слова, ловко перемахнул через низкий подоконник, оказываясь на моëм деревянном письменной столе; благо он не пачкал его грязными туфлями (какой же он неряшливый, где он вообще умудрился найти столько пыли и абсолютно сырой земли, что у него за проклятие такое?). Подождав немного, он нетерпеливо обернулся и ожидающе наклонил голову; звонко цыкнул, наблюдая за тем, как я пристально уставился на вопросительно смотревшую на меня маму, неспешно шедшую в сторону беседок. Ох, плохо это закончится… Я сглотнул, уже представив, как щепетильная родительница будет меня поучительно отчитывать, словно бестолкового ребëнка, (Боже, я итак ребëнок, пора бы это полностью признать), но в последний раз уловив краем глаза чужое неодобрительное покачивание головой, я с надеждой предположил, что на сейчас мама этим и закончит, не став заострять на моей выходе внимания на сейчас; я юрко запрыгнул в окно, где-то глубоко-глубоко в груди подозревая, что совсем не спроста рыжий был таким нервным и раздражëнным, и совсем не причëм была его резкая вспыльчивость в тот раз… Как бы мне хотелось ошибаться совсем во всëм, Господи…       Я громко ахнул, когда Накахара резво и крепки обнял меня за талию, спешно придвигая к совсем свежей постели своими торопливыми широкими шагами; я настолько взволновался, стоило Чуе всего лишь поправить широкий пояс на брюках, что совсем оцепенел, не в силах хоть как-то брыкаться, но в такие моменты я всегда был крайне лëгок на громкие речи, поэтому, уже заваленный вдруг лукаво улыбнувшимся рыжим на кровать, я скоро выпалил: «Я могу извиниться ещë раз, нет, хоть тысячу раз; только не убивай!» — как же прерывисто это звучало тогда, не будь я так всполошëн, наверняка бы жутко смутился из-за своей нервной, совсем неровной реплики. — Какой ты забавный. — тогда его улыбка показалась мне чуть ли не маниакальной; всë это, наверное, и вправду забавно со стороны, хотя и звучало такое заявление крайне обидно, подтверждая, что все мои волнения были абсолютно смехотворными. — Я не собирался никого убивать. — И садовницу? — И садовницу.       Мне было невероятно стыдно за свои почти беспочвенные выдумки, но и на сердечного друга я был невероятно зол, быстро поняв, что тот снова пытался вывести меня на те эмоции, на которые ему было так интересно посмотреть — не думаю, что мой страх настолько интересен, что стоило ради него устраивать такой спектакль. Неужто и вся его задумчивость и обида так же была показной? Ни за что зе поверю, это абсурд какой-то, но почему он тогда так весел от исполнения своей задумки? Он же сам сказал, что я его предал. Разве ему не должно быть всë так же тоскливо? И ему было; Накахару с головой выдавали его глаза, всë такие же сероватые и печальные, да и не мог он так искусно всë то время смотреть на меня именно так: так отрешëнно, так пронзительно холодно и совсем мëртво. — Я хочу вытрясти из тебя искреннее сожаление. — что? Я уже был готов защищаться от хлëстких ударов, которые, по-моему мнению, точно должны были последовать за такой уверенной фразой; я нервозно промычал, когда голубоглазый требовательно и по-настоящему грубо поцеловал меня, с силой кусая наверняка только ещë сильнее побледневшие от искреннего испуга губы; он цепко держал мои руки, настолько, что я совсем скоро почувствовал, какие болючие синяки он умудрился оставить на моих запястьях за такой короткий срок; к моему горестному сожалению, сердечный друг всë-таки применил силу в достижении своей бывшей крайне недостяжимой цели.       Чуя был очень нетерпелив и быстр, я не успевал попросить его даже закрыть дурацкое окно, из которого тянуло зябким запахом мелкого дождя — мне было чертовски холодно; наверное, после такого объяснения рыжий бы обязательно назвал меня неженкой.       Я недолго наблюдал за тем, как голубоглазый старается стянуть с меня брюки, перехватывая мои запястья только одной рукой: (и представить не мог, что меня одолеет такая паника в тот момент): сначала я активно затрепыхался, что оказалось крайне бесполезным, (Господи, какой же я слабый), а затем, с натугой перешагивая в конце-концов свою гордость, решился высказать свои настоящие чувства по этому поводу: «Прекрати! Я не хочу: мне страшно… " — Чуя аж замер, а я тут же стыдливо пожалел, что посчитал такой ход отличной идеей: сердечный друг всегда знает, когда я вру, а когда нет, и лучше бы он дальше сомневался в правильности своих выводов; я, может, и избегу фактического изнасилования, но осуждать себя буду за поспешные фразы чуть ли не годы. Почему я не могу взять и перестать так много обо всëм думать? — Мило. Тебе не стоит бояться. — как у тебя всë просто, Боже! Я в тебе на данный момент вижу наипрямейшую угрозу собственной жизни! Совсем не наблюдая за тем, что рыжий делал, я всеми силами старался освободиться; крупно вздрогнул, когда Накахара откупорил зубами какую-то мутноватую слабо блеснувшую в полумраке склянку — что это за где снадобье, и где он его прятал? Оно точно не убьëт меня? Я неосознанно сомкнул губы теснее, только совсем мимолëтно представляя, как рыжий насильно вливает в меня содержимое подозрительной маленькой баночки.       Сердечный друг аккуратно вытряс из склянки такую-то густую беловатую, думаю, мазь; осторожно поместил свою руку между моих раздвинутых и придавленных его весом ног, наугад скользил пальцами между моих ягодиц — Господи, как холодно и противно! Совсем не мог назвать эти ощущения приятными; мне было совсем неспокойно — да какое неспокойно? Совсем страшно! — Чуя был настолько резок, что мне стойко казалось, будто он что-нибудь там обязательно порвëт, Боже… — Прекрати! — Накахара меня проигнорировал — не удивительно, чëрт возьми; я болезненно зашипел, когда он грубоватыми рывками начал разминать меня — ох, как же стыдно это описывать! Тот, июньский рыжий никогда бы не делал что-то против моего желания: «Прошлый Чуя ни за что бы так не поступил… Хочу вернуть прошлого Чую.» — Господи, я сказал это вслух… Пожалуйста, пусть Накахара не заметит, Боже, умоляю! Он слышал, явно и отчëтливо, пускай я и говорил это совсем шëпотом; как же так вышло… Нельзя долго держать всë в себе, верно? Это ли не наказание за долгое молчание? Голубоглазый точно убьëт меня.       Как-то совсем досадно хмурясь, Накахара неспешно наклонился так, что его нос стал щекотно задевать моë ухо, из-за чего я непроизвольно дëрнулся, резко отстраняясь от Чуи; в сложившейся ситуации тот явно расценит это по-своему: будто бы он мне вовсе неприятен. Ну и пусть так считает, может, это его наконец остановит, Господи. Я взволнованно мыкнул, когда рыжий куда более осторожно впихнул кончик одного пальца внутрь меня, слишком аккуратно толкая его глубже, затем сердечный друг нескоро, даже медлительно отстранился, слишком низко наклоняя голову впрëд — мне было не видно его лица из-за того, что сильно отросшая медная чëлка падала на чужие пепельно синие глаза — будет довольно нелепо, если бы Чуя тогда расплакался, — хотя, плакать из-за такого присуще явно больше мне, чем Накахаре, по-моему; да откуда мне знать, если он почти ничего о себе не рассказывал? И то верно; опять же, только мне свойственно болтать без умолку о себе, но я по-настоящему осторожен в том, что говорю, смею заметить; это Чуя склонен говорить о том, что он чувствует, хотя со временем он и стал более скрытен в подобном, насколько я заметил, — а если бы он и расплакался, то я был бы абсолютно уверен в том, что поступал всë то время правильно, не рассказывая о своих сильных волнениях и горько-сладкой ностальгии.       Голубоглазый наконец-то заправил мешавшую чëлку за ухо: Чуя не рыдал, хотя может быть и хотел, но, как говорил он сам: «не у одного тебя есть гордость'', но тут я заметил, что Накахара выглядел напротив раздражëнным — это меня невероятно удивило. — Если тебя это так волновало, то почему не предложил расстаться? — он звучал совсем гневно. — Я сначала подумал, что ты был как всегда слишком нерешителен, поэтому хотел быстро порвать со мной, переспав со служанкой так, чтобы я тебя точно застукал. Но после того, как ты не прогнал меня, я и не знал, что думать, оттого-то и решил сделать всë сам, но тут оказалось, что я совсем неправ, так как ты прервал меня; я был растерян; мне был совсем непонятен твой поступок. Мне было невероятно обидно от твоей измены и до того, как я узнал, что ты не делал это ради расставания, и после моего печального осознания неправильности своего суждения. Я был по-настоящему готов бросить тебя в тот момент. — я вздрогнул, когда Накахара слишком резко добавил ещë один палец, растягивая меня уже двумя — не сказал бы, что тогда мне было очень больно, скорее неприятно, неуютно.       На улице неумолимо темнело — более короткие осенние дни после августских абсолютно светлых вечеров казались слишком непривычными; мне совсем поскорее хотелось ощутить обратное: лето было моим любимым временем года. Поредевшие облака больше не лили прерывистыми зябкими каплями, а жëлтая трава больше не казалась красноватой из-за тогда уже скрывшихся за фрезийными холмами солнечных лучей, огненно пробивавшихся днëм солнечной тенью сквозь опадавшие, казавшиеся мягко-восковыми, листья. — Я всë ещë люблю тебя, а ты меня, Осаму? — его глаза перестали быть и каплю голубыми, обдаваемые серым тоскливым свечением, еле заметным в вязко обступившей нас со всех сторон темени — мне тогда и вправду казалось, что такая тяжëлая темнота появилась именно из-за Накахары. Я не мог солгать ему в тот момент, хотя и не знал, что опечалило бы его больше: моя ложь или правдивое «нет». Мне было жаль, Боже, как же мне было жаль тогда… — Нет, прости…       Чуя тоскливо улыбнулся, медленно и совсем аккуратно всовывая в меня ещë один палец и убирая вторую руку с моих запястьев: «Я знал» — осторожно двигая лодонью туда сюда, он ожидающе поглядывал на меня, явно расчитывая на то, что, получив свободу, я стану яростно вырываться, но мне вдруг стало совсем неважно, в какой я буду позиции, и что голубоглазый со мной станет делать; я даже отстранëнно отсосать ему тогда был готов: как-то совсем тоскливо было от подавленной чуиной улыбки и от знания того, что тот наверняка знал о моих остывших чувствах даже раньше, чем я сам — как же это было самонадеянно с его стороны и в конце-концов правдиво; Чуя отлично понимал людей, или просто я не замечал ничего вокруг и долго цеплялся за постепенно терявшие тëплый блеск счастливые воспоминания, а возможно и то и другое: я был слишком зациклен на самом себе, чтобы понять, что из моих предположений является правдой; я очень сожалел, что так мало общался с сердечным другом (имел ли я тогда право его так называть?).       Я крепко сжал в ладонях простынь, когда Чуя, резво перехватив мои ноги под коленями, согнул их, а затем немного помешкался и медленно вошëл в меня, отчего я сдавленно зашипел, сильно жмурясь. Неожидавши простонал, резко прерываясь, (наверняка звучало так, словно кто-то резко и случайно умер — наверняка забавно; Ох, язык мой — враг мой: я честно не считал смерть забавной, Боже упаси), стоило рыжему резко навалиться на меня, вытаскивая свой член, а затем снова аккуратно вставляя его, прислоняясь ещë ближе, чем до этого — Боже, как трогательно он старасля быть осторожным, просто очаровательно, но мне всë ещë было неприятно от пребывания постороннего предмета во мне — это не говорит о том, что Чуе не стоит быть аккуратным, не в коем случае. — Ай, больно! Вытащи! — Чуя вошëл намного глубже и резче, чем в предыдущий раз, оттого-то я и вскрикнул; Накахара тут же извинился, спешно выходя, затем он совсем виновато и мило улыбнулся, отводя взгляд, что заставило и меня немного приподнять уголки губ вверх, поворачивая его лицо к себе — ему всë ещë нравится моя улыбка и я это, видимо, запомню до конца своих дней.       Думалось мне, что же мы теперь будем делать, если фактически расстались? Какое-то нехорошее предчувствие преследовало по этому поводу…       Чуя снова начал вставлять в меня, но на этот раз ещë более аккуратно и сдержанно — как у него ещë не упал с такими-то повсеместными мрачными думами? У меня даже всë ещë не стоял, Боже; Чуе следовало бы устроить хоть какую-нибудь прелюдию, а не просто пялиться на мою дырку и возбуждаться от этого в одиночку. Стоит сказать ему об этом или понадеяться на то, что тот и сам догадается? Я нервно вдохнул, когда Накахара всë-таки заметил, что мой член далеко нетвëрд и, неудобно наклонившись, резко выйдя из меня, он взял его в рот; рыжий пристально посмотрел мне в глаза тогда — я невероятно смутился, а он приглушëнно хихикнул. Я бы с великой радостью послал его к чëрту, если бы смог произнести правильную фразу без запинок и придыханий.       Солнце окончательно скрылось за чуть алым горизонтом, ещë долго плескавшимся малиновыми отсветами; бледная луна изредко проглядывалась сквозь опалëную пока что вечерним дымом пену облаков; а светлые огоньки попеременно прыгали между мутными туманными вихрами, цепляясь за мáрлиновый воздух.       К середине процесса у меня горело лицо, а шея наверняка покрылась зорными пятнами: было невероятно жарко, хотя окно было открыто и холодный воздух прытко влетал в комнату, оседая звëздной пылью на полу и кровати; Накахара начал проявлять больше интузиазма: переминая мои бëдра и ягодицы, он то и дело подолгу целовал меня в шею, явно оставляя ярко-фиолетовые болючие засосы. Это и вправду оказалось до одури приятным, Чуя всë-таки был прав. Я только тогда заметил, что Накахара очень приятно пахнет, но отчего? Я не смог тогда точно описать этот аромат, но именно в тот момент мне секундно показалось, что так пахнет мимолëтное счастье, от которого я так глупо отказывался…       За окнами шумно летел снег, вспыхивавший синевато-фиолетовым блеском, рассыпавшимся будто бы жидкими разводами на крыльце старого замка; тëмное серое небо неразличимо сливалось с заледенелой землëй, оно будто тяжко рухнуло и совсем грузно размазалось по скованному твëрдому льду, покрываясь чероватым инием.       Я до конца надеялся, что это было глупой шуткой, но он не вернулся ни в октябре, ни в ноябре, ни сейчас — холодной тоскливой зимой. У меня уже сложилась дурацкая привычка скучать по тому, что гулко потерялось в пучине солнечного света когда-то там, давно, раньше.       Я был крайне удивлëн тем, что совершенно не чувствовал себя униженным после секса в принимающей позиции; Господи, каким же я был дураком, даже не пробуя того, о чëм так волновался…       Керосиновая лампа медленно догорала, но еë воск всë также больно обжигал кожу, жидко капая на вдруг пропитавшийся горячими слезами лист с кривой надписью «За сим расстанемся, прости»*. За дверью шумно сновали слуги со свечами, грязно проклиная нетаявший в коридоре снег, пока я, крепко сжав записку, отстранëнно шëл в другой конец комнаты, постоянно утерая мокрые глаза. Тяжело рухнув на колени, я отчаянно жëг коряво исписанный лист в, как уже три месяца потускневшем, огне вечернего камина. Как забавно, что я снова начал замечать такие выдуманные мелочи.       Боже, как мне тогда было жаль…