Мой маленький замок

______       Мягко стелился рассвет, синевато угасая только у самого горизонта, размыто черневшего где-то далеко за изумрудными холмами; расплëскивая холодные брызги по ярко пожелтевшей траве, ранний сентябрь нырял сквозь пушистые облака, медленно опадал на жухлые луга и леса, а затем снова поднимался в похолодевшую грязно-розовую высь. Меня редко подводило предчуствие, особенно такое острое и унылое, неужто, всë-таки, настал этот странный день? Лето растворилось в сыром воздухе уже совсем безвозвратно, а ничего крайне важного так и не произошло, хотя мне всë-равно отчего-то совсем тоскливо на душе, будто я уже потерял что-то ценное — может, так оно и есть, а я ещë не смог понять этого?       Я ковырял холодные потухшие угли в давно загасшем костре кривой опалëнной веткой — я стал наверняка слишком часто просить разжигать огонь во внутреннем дворе замка, но мне очень нравилось цепляться за крупицы неуловимого счастья, каждый раз вспоминавшегося именно под треск сухих дров — Накахара всегда казался здесь невероятно нежным и уютным, да и попыток сделать что-то пошлое, невероятно постыдное он не предпринимал в присутствии смуглого садовника — хоть это радует; Чуя оставался благоразумным, не стараясь снова делать всë по-своему — как же это необычно.       Рыжий долго уговаривал наконец-то пойти спать, но мне совсем не хотелось возвращаться в собственную комнату вместе с ним — у меня совсем нет личного пространство, и это тяготит… Я устал от его постоянного присутствия… А ещë, так ничего и не обсудил с Накахарой — возможно, я слишком низкого о нëм мнения, но мне настойчиво кажется, что тот наговорил бы мне в ответ какой-нибудь неуместной чепухи, конечно же пронизанной глупым пошлым юмором, хотя он и сам предлагал рассказать ему о том, что меня волнует — я всë ещë не могу отойти от его комментария к моим наконец-то решительным словам о личном пространстве: «А зачем? Я тебе и сам подрочить могу» — себе подрочи, озабоченный умник; я мог бы твои же засосы тебепоказать для полной картины, раз ты с таким упоением их постоянно разглядываешь.       Я в кои-то веки могу признать, что мне… боязно быть снизу, что ли — мне не нравится, когда больно, да и от перманентного чувства того, что меня таким образом унизили вовек не отделаюсь, а я определëнно его испытаю и начну страшно сильно рефлексировать, я уверен — ну вот не могу я как-то по-другому!       Я резко повернул голову назад, крупно вздрогнув, когда Чуя с грохотом распахнул окно сзади меня, я этого не ожидал настолько, что выглядел крайне удивлëнным, если даже не слегка всполошëнным — на это голубоглазый, разумеется, кто бы сомневался, паскудно усмехнулся, явно довольный своей шалостью — я хмыкнул и слегка раздражëнно отвернулся — Чуя прознал о том, что я нервозно шугаюсь почти от любого звука, когда снова пытливо над чем-то раздумываю; — я вообще очень уязвим, если чем-то озадачен, — поэтому Чуя рьяно не упускает возможности всполошить меня при любой удобной ситуации; когда-нибудь и я заставлю этого сукина сына вздрогнуть от зычного грохота — в последний раз я из-за него разбил кувшин со сливовым компотом, больно уронив его себе на ногу и облившись сладким сиропом с ног до головы. — По голове себе так стукни. — Ух, какие мы злые с утра, или мне не стоит говорить это человеку, неспавшему всю ночь? — Чуя лего отвесил мне подзатылину — он явно ждал меня, так как я сказал, что совсем скоро приду в покои, но, как уже было понятно, пересилить мне себя не удалось… Кстати, вдобавок к удушью от неимения личного времени, я ещë и частенько стал чувствовать себя совсем лишним, когда рыжий уже по обыкновению приводил служанку в мою комнату — уж вовсе мне неловко наблюдать, как они шепчутся между собой и задорно хихикают, а на мои просьбы говорить так, чтобы и мне было слышно, Чуя, посмеиваясь, качал головой: «нет-нет». Ну да, ну да, пошëл я к чëрту… Я понимаю, что я аристократ и всë вытекающее, но Чуя же тоже, вроде как, далеко не крестьянин в глазах прислуги, почему с ним она говорит так спокойно и непринуждëнно, а мне рыжий постоянно шикает и отмахивается тем, что девчушка страшиться беседовать с Мосьë?       Чуя аккуратно подошëл сзади и ещë охрипшим голосом глухо спросил: «Спать не хочешь?» — я даже умильнулся тому, как это очаровательно прозвучало, а затем разочарованно мыкнул, когда рыжий начал кропотливо примеряться к моей шее, уверен, чтобы укусить; Накахара аж вздрогнул, — маленькая победа, — услышав мой злой стон — его засосы итак саднят, а этот рьяный собственник — всë-таки идиот — вот настолько меня раздражает его поведение в таких ситуациях, — ещë и время от времени зубами их цеплял, блаженно любуясь да улыбаясь. Ах, да, что мне мешает делать так же? Я ему так и не ответил на вопрос про сон; резко повернулся и тут же укусил голубоглазого куда-то в плечо, стоило тому неспециально призывно растегнуть верхнюю пуговицу тëмной сорочки — она была ему длинноватой, так как являлась одной из моих довольно недавних вещей, и выглядело это забавно, особенно когда рыжий раздражëнно задирал рукава обратно, стоило им снова съехать, скрывая его ладони; в такие моменты он метал в меня особо разъярённые взгляды. Ну не хочу я отдавать ему обратно ту красную давно выстиранную сорочку, потому что в этой совсем бесформенной вещице он хотя бы немного смахивал на пассива больше, чем я, чëрт возьми, — так меня хоть ненадолго отпускали те самые пакостные мысли о смирении, которые озвучивал сердечный друг. Я ни за что не признаюсь даже себе, что иногда просебя соглашался быть снизу, пока в сотый, наверное, раз переваривал обычно всегда однозначный для меня вопрос о ролях. Рыжий как-то предложил компромиссно чередоваться, но тут же самодовольно добавил, что первым активом будет он, будучи автором идеи. Я, разумеется, отказался… Не думаю, что если бы Чуя даже предложил сначала сверху быть мне, то я бы в следующий раз согласился меняться, и всë снова пошло бы по кругу, только вот во второй раз быть активом голубоглазый уж точно мне не позволит, он слишком придирчив и догадлив, поэтому сразу поймëт, что снизу я побыть хотя бы раз уж точно не собираюсь; он и сейчас это понимает, я знаю, но и сам решительно не сдаëтся, так как точно так же упëрт, как и — не думаю, что он бы когда-нибудь согласился бы быть снизу вообще… — Думай меньше. — ха, забавно, мне об этом теперь и Чуя говорит. Сердечный друг нежно обнял меня за талию — думаю, я наконец-то привык к этому; значит, и к пассивной роли всë-таки привыкну? Боже, чушь какая… Я даже вслух усмехнулся над своей мыслью и стал усердно почëсывать жестковатую рыжую макушку; — и вот почему его волосы ни капли не смягчились? — знаю, всë это выглядит как крайняя нервозность… Да кого я обманываю, когда это она и есть? Мои мысли меня доканают…       Чуя ущипнул меня, а я даже не вздрогнул, думаю, это заставило его волноваться, раз он так резво встряхнул меня за плечи: «Как же ты меня раздражаешь своей отстранëнностью», — ох, Чуя, ты не поверишь, как я-то себя ей раздражаю. — «Если не прекратишь, я тебя без спросу трахну». — Как будто ты когда-нибудь меня спрашивал. — Как будто я когда-нибудь тебя трахал. — какой же он забавный, когда злится, я бы таким раздражëнным его с блаженным удовольствием взял, может, сказать ему об этом? Хотя, пожалуй, нет, оставлю такие фразочки полностью на этого озабоченного любителя. Кто ж его научил так странно общаться? Я отрешëнно посмотрел на потухшие остывшие угли — Накахара явно будет недоволен моим поведением — со стороны это выглядит очень абсурдно и как-то театрально из-за того, что я сразу после его угрозы пошлым наказанием за отрешëнность тут же задумался. А ведь ему постоянно очень неловко, когда я вот так сижу, вперив взгляд в никуда порой аж целыми часами — как ему хватает терпения, ума не приложу, я бы… Накахара вдруг рвано и быстро уложил меня животом к себе на колени и несильно замахнулся; я резко дëрнулся и тут же густо покраснел, когда Чуя несильно шлëпнул меня по заднице… Боже, только бы он не увидел сейчас моего лица… Какого черта подобное меня смутило?! Когда он лапал меня — я не краснел, когда он дрочил мне — я не краснел, тогда почему я не мог даже руки никуда деть от смущения именно при этих его нехитрых действиях?! Меня было невозможно смутить абсолютно ничем! Я крепко зажмурился, немного дëргаясь от чужих слабых ударов, насильно попытался согнать краску со своего лица — Господи, если останется даже бледный румянец, сердечный друг это точно заметит, — не мудрено, на моëм-то мельном лице, — а оправдаться мне будет нечем, поэтому-то и приходилось так усердно стараться полностью успокоиться. Я тебе это ещë припомню, чëрт побери…       Ярко просвечивая сквозь мягкие лëгкие облака, раннее солнце точно отражалось в холодевших речушках, сверкало в толстом стекле закрытых окон, от чего я то и дело щурился, если честно, мало это замечая; голубоглазый притормозил, перестав меня глухо шлëпать — Боже, гора с плечь. Длинная гибкая трава колюче щекотала напряжëнные пальцы и разрумяненое лицо, ловко свисая на влажное старое одеяло, которое я притащил сегодня, ярко испытывая на себе два удивлëнных взгляда — ну не хочу я сидеть ни на пылящем песке, ни на зачахшем разросшемся к началу осени газоне, что же теперь поделаешь, к тому же, Чуя, хоть и смотрел сперва почти насмешливо, в конце-концов признал, что на покрывале намного удобнее и уютнее — надеюсь, мама не увидела, иначе будет очень неловко и мне снова не захочется попадаться ей на глаза; хотя, мы и так крайне редко видимся — из-за Накахары ли? Не знаю, но я явно не обижен за это на него — мне всегда было совсем неуютно в еë компании — а в свете последних событий, это неловко чувство только наросло, потому что тогда мне было дискомфортно не только из-за привычного гнетущего молчания, но и из-за того, какой же картонной она казалась, продолжая всë так же следовать своей мечте и не выказывая абсолютно никаких эмоций — могу сказать, что этого порой становилось и вовсе как-то жутко — мама очень похожа на куклу, а я был сильно схож с ней, поэтому, становится совсем понятно, чем заслужил такое прозвище от рыжего аж на целых полтора месяца, если не ошибаюсь. — Я тебе про твою излишнюю задумчивость сказал не для того, чтобы ты проигнорировал. — он снова слегка ударил меня — хорошо, я уже понял, что его терпение явно не бесконечно, и это, разумеется, не удивительно — он всегда был резок на правидное высказывание острой правды, да и выражался порой не мягче, хотя позже всë чаще старался не обидеть, но иногда глумливые фразочки я от него всë-таки слышал — сейчас он тщательно скрывал свою явную вспыльчивость, но и я почти не дают поводов для ссор, не думаю, что Чуя сможет занять моë место в подобном деле; я тоже был достаточно раздражительным, но сейчас я как-то совсем ничего не высказываю; только иногда выдаю крайне глумливые высказывания по каким-то малозначительным мелочам. Забавно… Чего же я не могу так же насмешливо сказать о своих волнениях, раз привык говорить о своих недовольствах исключительно в такой манере? Почему же мне так редко удаëтся быть решительным… Мне проще выговориться глухой стене, чем кому бы то ни было. Пожалуй, не решителен я только тогда, когда могу подвергнуться осуждению или насмешке за то, что я чувствую, — это ли не результат воспитания по заветной маминой мечте? Я чувствую себя невероятно неуверенно, когда кто-то узнаëт о том, что я не такой уж и безразличный. Я просто невероятно боюсь осуждения даже там, где его и быть не может, наверное… — а вот в случае с Накахарой я нерешителен ещë и тогда, когда тот разочарован во мне, но раньше при нашем общении такого не происходило, я так же, как и Накахара, очень сильно поменялся…       Я снова покраснел, когда Чуя после долгой паузы ещë раз шлëпнул меня по ягодицам — хорошо придумано, Накахара, это точно не даст мне думать не о чëм вообще, если ты, конечно, перестанешь так часто останавливаться — это выжидание ему какое-то удовольствие приносит или что? Раз начал, сделал бы до конца и отпустил, чëрт возьми; я рьяно против таких его методов борьбы с моей отстранëнностью… Глубоко вдохнув, я неосознанно, как-то между делом, помахал ладонями перед своим лицом, чтобы было не так жарко — Боже, дожился, приходится остужать себя из-за дурацкого наказания рыжего; сердечный друг уже наверняка заметил мои движения — могу себе только похлопать. Как он вообще до этого додумался? Посчитал, попытка — не пытка, вдруг стушуется и перестанет рефлексировать? Метко-метко.       Я спиной почувствовал как он подозрительно сощурился, а затем долго пытался перевернуть меня на спину, — точно с пакастной улыбкой, уверяю, — но в конце-концов решил меня всë-таки просто столкнуть на голую землю перед костром — ага, спасибо, именно для этого я надел белую сорочку. И что мне оставалось делать? Лицом в грунт прятаться или вертеть головой туда сюда, чтобы Чуя ни в коем случае не увидел моих горевших щëк, если попробует обойти меня так, что смог бы поглумиться над моей смущëнной физиономией? Боже, за что… Я резко подложил руки под своë лицо, пачкая и лëгкие рукава, когда сердечный друг наклонился, чтобы посмотреть на меня, а затем звонко хихикнул. — Иди к чëрту. — Но ведь помогло же не думать? — Я промолчал, раздумывая над тем, когда же с моих щëк сойдëт стушëванный румянец (думаю, и нос у меня тогда был точно пëстрый малиновый рассвет на бледном зимнем небе), я аж резко порывисто выдохнул, только-только заслушав, как под чужими ногами скрипнул грунт, из-за чего мне отчëтливо казалось, что голубоглазый замахнулся — и, похоже, угадал. — Не смей. — Я же не больно, или у тебя есть другая причина запрещать мне тебя шлëпать? — Я чëтко понимал, что он глумливо улыбается произнося это, я определëнно не хотел слышать его ответ на его же вопрос, но лицом к земле говорить было совсем неудобно, а всë-ещë красное лицо я ему показывать не собирался — у меня наверняка даже шея вся алыми пятнами покрылась от того, что он так пытливо смотрел на меня тогда, а ещë я чувствовал какое-то совсем абсурдное предвкушение нового совсем слабого удара и это заставляло меня тушеваться с каждой секундой ещë сильнее, Господи, как же мне было неловко. Почему он не прекращал так самодовольно пялился?! Мне вдруг стало совсем стыдно за своë смущение, будто я и не должен его чувствовать в подобной ситуации — я наверняка веду себя очень странно, если посмотреть со стороны. А вот рыжий никогда не чурался показывать своë смущение, это, вроде бы, должно было подтолкнуть меня вести себя точно так же в ответ, но я совершенно не мог себя заставить сделать это, как и не мог насильго прийти в покои к Чуе минувшей ночью.       Рыжий насильно подсунол свою ладонь под мой живот и постарался перевернуть, а я, разумеется, всеми силами сопротивлялся этому его действию: «Хватит,» — Накахара хмыкнул, чëтко давая понять, что абсолютно точно проигнорирует мою просьбу, и, когда я стал настойчиво убирать его руку, ему явно надоела эта шутливая борьба, и именно поэтому он дëрнул ладонью совсем резко, уже не стараясь делать это в манере игры — я раздосадованно мыкнул, когда он всë-таки перекатил меня на спину — оставалось надеяться, что яркий румянец наконец сошëл, вот только было это крайне трудно, так как я до сих пор испытывал страшно сильный стыд за это смущение. — Надоело. — да я уже понял; рыжий пускай и выглядел серьëзным, и я бы даже сказал, суровым, чтобы подтвердить свою фразу, но вот по волосам сердечный друг начал поглаживать совсем нежно и аккуратно, затем очаровательно улыбнулся, и я уже начал замечать, как краска постепенно сходит с моих щëк, шеи и носа, но Чуя наверняка налюбовался и лучше бы ему запомнить такую мою эмоцию как можно лучше, потому что я тщательно прослежу, чтобы подобное больше не повторилось. Я до сих пор чувстовал вину за то, что больше не восторгаюсь его по-настоящему солнечной улыбкой, но явно был намерен никогда и ни за что не рассказывать об этом кому-либо вообще.       Рыжий склонил голову набок и потрепал меня по щеке, — это что-то новое, — задрал мешающие длинные рукава тëмно-синей сорочки и, напоследок легко поцеловав в нос, резво завалился на меня — не лëгкий, совсем-совсем не лëгкий… Он совсем раздобреет к зиме такими темпами, если мне уже не мерещилось, что с каждым разом тот становился всë тяжелее и тяжелее.       Крупными ворохами носились рыже-жëлтые осенние листья и, забиваясь под резными лавками в беседках, они застревали в щелях между досок, образовавших прочное ограждение, а затем медленно чахли и вовсе рассыпались. Осенняя сухость лугов будто бы серела: редкие августские цветы совсем пожухли и легко затерялись между тонких травинок; изумрудные гребни поблекли, сильно сливаясь между собой, а узкие реки хоть ещë и не подëрнулись даже робким льдом, но уже были совсем холодными, ледяными; в глазах больше не рябило от летней пëстрости.       Я безучастно наблюдал за чернявой садовницей, ловко собиравшей ярко-красные опавшие яблоки — в еë руках они становились словно ещë сочнее — черноволосая девушка выглядела совсем как горячая дама яркой жаркой страны с изобильными фруктами в аккуратных ладонях, наверное, именно поэтому любой захудалый стручок рядом с ней приврахался в какую-то изумительную диковинку рядом с такой-то экзотической особой; а она очень и очень ничего — интересно, что бы сказал на это заявление Чуя? Приревновал бы? Мне было бы очень приятно если бы он отреагировал точно так — не думаю, что это правильно.       Чернявая служанка тяжело переставила большую карзину с крупными яблоками под самый ствол; довольно развернувшись, полностью удовлетворëнная своей работой, кокетливо подмигнула мне, подошла ближе и остановилась у самого зачахшего цветника, выглядевшего совсем обедневше — а вот расписная ваза в моей комнате была занята колючими белыми розами — где мама только их нашла? — Как у Вас с дамой сердца? — я чуть случайно не наклонил голову в бок, красноречиво выражая удивлëнный вопрос, но быстро опомнился, осознавая, что о моëм «даме сердца» ей знать явно не обязательно, я деланно печально улыбнулся. — Она предпочла мне моего друга и даже кольцо ему подарила, чтобы тот еë не забывал.       Чернявая девушка грустно охнула, — я всë-таки хорошо играю; ладно, или она просто слишком доверчива, — прошла ещë немного вперëд, уже наступая на опрятную оградку вокруг клумбы, жалостливо нахмурилась и предвкушающе романтично выдохнула: «И Вы совсем не старались еë найти?» — Нет. Я в любом случае ни за что не смогу заставить еë полюбить меня через силу. — красотка-садовница — да, именно красотка, — мечтательно ахнула, каким же наверное, добрым и правильным я ей тогда казался, Боже; думаю, еë сердце я уже явно завоевал, если не сделал этого ещë на балу — почему же меня всегда так сильно не интересовали девушки? Неужто было так сложно попробовать понравится хоть одной и таким образом выяснить, что это, оказывается, создаëт такой азарт — не хлеще, чем авантюра с принятием в замок невежественного крестьянина, но, думаю, сравнимо с бунтарским прогулом занятий. — Как бы мне хотелось стать Вашей суженой. — она говорила это явно несознательно, а совсем случайно, робко выдавая свои мысли вслух, но мне этого хватило, чтобы ярко почувствовать себя крупным победителем. —Ах, простите, говорю лишнего.       Я резво поцеловал еë в губы, — да так резво, что даже для меня это стало чем-то вовсе неожиданным; не такую авантюру я предполагал, не такую… — развернулся на подоконнике поудобнее и, сильно нагнувшись, обвил свои руки вокруг чужой тонкой талии; обнял совсем крепко, что уже явно влюблëнно смутившаяся служанка и вовсе встала в бледный жухлый цветник.       Только бы Чуя не увидел… А хотя, пусть застукает, заодно и проверю, можно ли отнести его к говорливым сплетникам, и что он из-за такой внезапной казусной ситуации испытает. Может, мне посчастливится увидеть его слëзы? Тогда будет один: один. Я отвратительно себя веду, Господи. Но рыжий тоже не ангел, и он тоже изменил мне, только в гораздо крупном размере, так что поделом… Боже, прости меня, Чуя…       Накахара так и не появился, наверняка где-то болтает с юной служанкой и угощает еë моим припрятанным вином…       Вдруг стало так паршиво от этой мысли, будто он собирался с ней трахаться, ей Богу. Может потом пошутить над этим перед Чуей? Упомяну то, как видел яркие ссадины на коленях кудрявой малышки ещë в августе. Накахара же должен в таком случае перестать проводить с ней время, верно? Мне всë навязчивее кажется, что время он перестанет в таком случае проводить как раз таки со мной. Впервые было аж противно от самого себя за такие помыслы, но мгновенно стало совсем омерзительно, когда я сам для себя взял подобную тему для злостных шуток на заметку.       Мне было очень любопытно, как надолго голубоглазый меня оставил, а делал он это обычно как раз-таки совсем на чуть-чуть — смогу ли я за это время переспать с пылкой девушкой, взволнованно трепавшей тогда помятый воротник моей сорочки? — в таком случае мы с Чуей точно сравняемся в полноценных изменах… Я вообще не уверен, что тот случай можно считать именно изменой… Я явно заслуживаю какой-то серьëзной кары за своë любопытство, но это явно отвлечëт меня от нового самокопания за странные мерзкие мысли как не крути. Я был, если честно, даже готов в наказание за свои намерения очень противно шутить полностью отдаться упрямому Накахаре — думаю, очень забавно то, что я считаю это наказанием. А вот за будущую проказу я отчего-то вины никакой не чувствовал, а наоборот посчитал это сладкой мстительной триятностью для себя, особенно, если Чуя это увидит — да, я всë-таки решил проигнорировать сомнения насчëт того, чем нужно было считать поступок голубоглазого на балу. Я точно пожалею об этом в любом из случаев. А рыжий когда-нибудь винил себя за тот секс на балконе, который я случайно застал или нет?       Ярко вспыхивало охолодевшее солнце, чуть выглянув из-за тяжëлого желтовато-серого облака — думаю, сравнивать себя с мëрзлым солнцем у меня войдëт в привычку, так как на секунду мне внезапно стало совсем всë-равно, что испытает из-за моего поступка Чуя — я будто озяб к собственному неудавшемуся убийце, которого добивался так долго и кропотливо, что порой в такие моменты становилось даже обидно за потраченное время, потому что всë сложилось совсем не так, как я хотел. Я эгоист и этого не отрицаю. Я снова замëрз, но теперь уже далеко не в плане любовных дел — ветер бродил холодный; он могуче гнул гибкие деревья и мерно облетавшие кусты, звонко ломал сухие ветки, взвиваясь куда-то вверх, гнал прыткие волны на продрогших речушках, переливавшихся от летнего горько-голубого в какой-то серо-синий с яркими красными бликами от осенних листьев.       Я тяжковато приподнял прелестную чернявую девушку, тут же испуганно впившуюся в мои плечи, — мне явно стоит попробовать себя в спорте, чëрт возьми, — так же не совсем легко усадил еë к себе на колени, но вот вес еë выдержать не составило никаких проблем, что меня хоть и немного, но подбадривало. Я аккуратно перебросил свои ноги через подоконик, чтобы можно было слезть в свои покои; немного замешкавшись, всë-таки не стал пробовать унести красотку-садовницу до даже незаправленной кровати на руках, — я бы еë просто-напросто покалечил, — осторожно поставил ахнувшую девушку на каменный пол, — я же явно не один замечал, какая она шумная? — учтиво махнул рукой на постель, явно приглашая юную особу, но она, ничего не поняв, долго смотрела на меня широко разинутыми удивлëнными глазами.       Ловко спрыгнув с деревянного окна, я совсем нежно уложил свою руку прелестной служанке на талию, сам довëл еë до постели, а затем легко подтолкнул, чтобы та мягко приземлилась на измятые простыни. Осторожно припав к еë тонкой нежной шее, я немного дëрганно вытащил чужую кое-где испачканную блузку из длинной чëрной юбки — наверное, эту самую строчку мне всегда хотелось снять с нее больше всего; какой же я чистоплотный привереда. Я даже Накахару доканал своим чистоплюйством, что он однажды показательно взял в ладонь холодную горстку пепла с потухшего костра и высыпал себе на голову, пачкая ещë и плечи, когда я требовательно попросил его помыться, потому что мне абсолютно не хотелось никоим образом присматриваться к его снова засалившимся медным волосам.       На все свои действия я долго ожидал хлëсткого удара, но такового не последовало, оттого-то я и ухватился за чужую упругую грудь, посчитав, что на это она уж точно возмутится — снова мимо. Не предполагал, что это будет так просто, я явно ожидал знатно повозитьмя, чтобы вдоволь удовлетворить своë любопытство. Жаль, будет не так интересно. Я всë-таки страшно люблю играть с чужими чувствами и на этот раз я превзошëл любого из знакомых мне людей, если, конечно, Чуя вернëтся по своему обыкновение всë также скоро и увидит меня с прелестной служанкой…       Прелюдию я старался устроить совсем короткую, намереваясь показаться голубоглазому исключительно в самый разгар всего действа — от одной такой мысли меня всего аж передëргивало, но Чуя всë не приходил, и я совсем потерял интерес ко всей этой азартной авантюре. С некой хандрой поглядывал в чахлый двор, пока чернявая девушка нерешительно применялась как бы усесться на мой явно вяло вставший член. Уже твëрдо поняв, что Накахара в кои-то веки не проигнорировал мою просьбу на имение личного пространства, я без прошлого предвкушения вздохнул, резковато опустив тихо простонавшую девушку на своë достоинство, а затем крупно удивлëнно вздрогнул, когда дверь всë-таки распахнулась.       Я слышал как он привычно презрительно фыркнул — никакого намëка на истерику с горячими ревнивыми слезами! — и явно крайне раздражëнно вышел из покоев.       Открытые оконные рамы громко стучали о холодные каменные стены; зябкие бело-жëлтые всполохи бледно осыпались на ледяной пол марëной солнечной пылью, совсем поблекшей с летних долгих дней; тихие совы больше не ухали, а редкие пугливые лисицы совсем-совсем позабыли дорогу в огромный старый замок. Я знал, что мне будет крайне совестно от того, что я наделал, но легче от этого, разумеется, не становилось… Я сам чуть не расплакался, когда подумал о том, что это был бы наилучший момент расстаться с ним — было бы наверняка забавно, если бы всë-таки разрыдался в попытке довести до слëз другого человека…