Замки изо льда.

Не знаю, можно ли назвать счастливчиком душу вроде меня? Таких, как я, множество: все люди перерождались, если только не нарушали законы равновесия, и многие из них несли в следующую жизнь то, что оставило особо сильный отпечаток. Некоторым особенно повезло (или не повезло): они запоминали то, что было в прошлой жизни, или же сохраняли черты своей личности. Я отношусь ко вторым: я не помню ни одной детали из своих биографий, однако могу чётко отнести себя к так называемым «попаданцам». Каждое моё рождение осознаётся мной, и меня наверняка в каждой из жизней считали кем-то вроде гения, ведь разум и личность взрослой души не слишком соотносятся с детским телом. Даже если я хотел бы «включать» осознанность позже, чтобы не слишком выделяться, это невозможно: ты либо изначально ничего не помнишь и каждую жизнь проживаешь с чистого листа, либо изменяешься лишь под воздействием нового мира и тех, кто в нём живёт. Перед каждым новым воплощением я очищаюсь от воспоминаний, но в первые мгновения после смерти ещё что-то помню. Если бы не этот защитный механизм, думаю, я бы давно сошёл с ума из-за переизбытка информации: человеческая память не настолько велика, чтобы вместить в себя столь огромное количество информации. Думаю, некоторые люди в процессе освоения новой жизни теряют крохи воспоминаний и своей личности, поддаваясь влиянию мира, но я из устойчивых душ. Из мира в мир я несу свою личность, но неизменной она всё равно не остаётся: каждый мир лишал меня чего-то или давал что-то новое, а иногда и вовсе совмещались оба действия. Почему я знаю об этом, если информация о моём прошлом мне недоступна? Я чувствую эти изменения в себе, когда вновь попадаю в пространство перед новым воплощением. Краткий миг осознания сохраняется, а понимание того, что изменилось, теряется. Именно поэтому я знаю, что меняюсь, но не знаю, как именно. Я ничего не помню о своём прошлом. Никогда. И это радует меня сильнее, чем могло показаться: вся боль, печаль, страх и ненависть всегда оставались там, где был их источник, оставляя мою душу чистой от всех переживаний, поэтому это касалось также и позитивных эмоций, однако я считал, что способен обеспечить себя ими и в новом мире, без нагрузки старого. Стоило только мне ощутить, как моя душа полегчала без груза прошлого, как меня куда-то потянуло. Это значило, что скоро у меня будет новое тело и новое воплощение. К счастью, мне не приходилось вселяться в тело, пока оно находится в матери: не думаю, что боль от рождения не повредит мне. Новое тело только выскочило из матери, и я вселился в него, когда прозвучал шлепок по ягодице: таким образом очищались дыхательные пути младенца, но теперь этим младенцем был я, и весь спектр ощущений накинулся на меня. Мир вокруг был слишком интенсивный: яркий свет, громкие звуки, пронзительные голоса, болящая от шлепка ягодица. Слишком жёсткая ткань, ранящая мою чувствительную кожу, слишком холодный воздух, царапающий изнутри, слишком горячая мать, к которой меня приложили. — Хитоши, Хитоши Иори, — это сочетание звуков проникло в мой мозг, отпечатываясь там и окончательно привязывая мою душу к телу. Иногда у меня были странные знания-ассоциации, которые я мог узнать в одной из жизней, но почему-то приписывал к самой первой. Таким образом я ассоциировал наречение именем как часть какого-то древнего ритуала. Люди относились к своим именам очень небрежно: сокращали, называли всем подряд, коверкали с целью поглумиться или создать прозвище с разной эмоциональной окраской. Я почему-то считал имя чем-то важным, даже сакральным, ведь имя или прозвище, данное со смыслом, могло охарактеризовать человека и сказать о нём больше, чем он сам. Впрочем, только размышлениями и поисками смысла даже там, где его нет, я мог развлекаться. Быть младенцем, на самом деле, довольно скучно: у тебя мало сил, ты постоянно хочешь спать или есть, организм управляет тобой больше, чем ты им. Ты подаёшь голос, когда хочешь, чтобы тебе поменяли пелёнки или покормили, а потом снова спишь. Я с нетерпением ждал момента, когда смогу бодрствовать дольше получаса-часа, поскольку этого времени мне не хватало, как не хватало и нормальных органов чувств: свет резал глаза и заставлял плакать, любые звуки раздражали своей громкостью, а нежная кожа постоянно раздражалась от всего, что делало моё настроение из-за постоянного зуда ещё более мрачным. Как потом выяснилось, я вполне вписывался в местные ряды мрачных младенцев, которых было довольно много. Мою мрачность относили к норме, потому что моя мать тоже редко улыбалась, и это делало её улыбку ещё более очаровательной. Все думали, что мы грустим по отсутствующему на миссиях мужчине, который был мне отцом, а моей матери – мужем, однако это было не так: меня раздражало детское тело, а моя мать горько плакала, когда никого, кроме меня, рядом не было, и жгла тайком благовония. Возможно, она оплакивала погибших людей, которых она знала, но непонятно было, почему она не могла делать этого, когда кто-то был рядом. Мы жили с ней вдвоём в небольшом уютном доме, и изредка к нам заходили люди. Обычно это был парень, вроде как друг семьи, который приносил продукты и помогал с сугубо мужскими делами, пока отца дома не было. Иногда заходила кто-то вроде лекаря, она водила надо мной светящейся рукой и что-то говорила матери. Когда я немного подрос, то начал активно пытаться шевелиться, чтобы побыстрее лишиться невозможности куда-то пойти и сделать что-то самостоятельно. Мне предстоял долгий путь взросления, и это немного раздражало, но мотивировало. Я изо всех сил старался натренировать свои слабые конечности и игнорировал порывы организма утянуть всё в рот, особенно когда начали резаться зубы. Что ж, когда растут зубы, это адски больно. Я не мог сдержать слёзы, а лекарь, поводив светящейся зелёным рукой, прописала какую-то мазь, которая замораживала чувствительность, но действовала только пару часов, а после короткого перерыва новая боль была только более адской. Именно поэтому я начал отказываться от мази и стоически терпел, развивая в себе устойчивость к боли и веря в то, что эта боль скоро закончится. За полгода жизни я начал понимать местную речь и теперь, когда у меня появилось немного зубов, мог начать пытаться говорить. Мать умилялась с каждой попытки, а отец неистово мной гордился в наши редкие встречи и грустил, что не может лично наблюдать за моим ростом. — Он охраняет одного важного человека, Тоши-кун, — хотя моя мать была довольно равнодушна к моему отцу, она всё равно его почему-то передо мной защищала. В ответ на такие слова я лишь кивал, показывая своё понимание. Но понимание не дало бы ребёнку, действительно нуждающемуся в мужском внимании, отца. Это я был уже взрослым душой и понимал всю важность работы, однако понимание не равнялось принятию. Я был ближе к матери, чем к отцу, и она тайно радовалась этому, особенно при наших редких семейных воссоединениях, где я, не слишком тактильный ребёнок, с трудом позволял себя обнимать второму родителю, в то время как мать могла безнаказанно трепать меня по волосам и тискать за щёки. Однако в тот день, когда отец обещал прийти, он не пришёл, а наш дом затрясся от чьего-то животного вопля. Я уже мог стоять при помощи кроватки, но почему-то затрясся от ужаса и упал на мягкий матрас. Тело отказывалось подчиняться разуму и пыталось стать как можно меньше. — Тоши-кун! — моя мать подняла меня и куда-то со мной побежала. Я изо всех своих детских сил вцепился в неё, пока она неслась по улицам, влившись в толпу таких же беглецов. Возможно, случилось какое-то землетрясение, однако оно не смогло бы объяснить эти жуткие вопли, издаваемые каким-то зверем, от которых тряслись дома и осыпались стёкла. К счастью, вскоре мы оказались в убежище, находившимся под землёй, где было безопаснее, поскольку, пока мы бежали, я видел несколько трупов людей, погибших из-за упавшей на них черепицы. Взрослые о чём-то переговаривались, а мы с матерью сжались в углу, дрожа от страха. К нам никто не подходил: мать была затворницей, поэтому вряд ли у неё были какие-то знакомые среди этих людей. Пусть у всех тут была одна беда, но было заметно, как от некоторых словно держатся на расстоянии. — Ах, вы не пострадали? Я немного владею медицинской техникой, — к нам вдруг подошла какая-то девочка, похожая на мою мать (такая же черноволосая и черноглазая). — Благодарю, мы в порядке, — моя мать слегка улыбнулась из вежливости, и эта девочка вдруг замерла. — У вас такая красивая улыбка! — воскликнула она, а потом покраснела. — Ой! Простите, я вечно говорю какие-то глупости… — Что вы, всё в порядке, — я впервые услышал смех своей матери, такой приглушённый, но приятный. — Меня зовут Хэруми Иори, а это мой сын – Хитоши. Правда, очаровательный? Они заворковали надо мной, обсуждая мои тёмно-коричневые волосы («это у него от Хидео. Волосы моего мужа такие шелковистые, я надеюсь, наш Тоши-кун унаследует это!») и тёмно-серые глаза («от моей бабушки. Такая шикарная женщина была, научила меня готовить!»). Пока дамы сплетничали и пытались за разговорами забыть о творящемся на улице, я, осмотревшись, заскучал. Не понимая и половины беседы, я был одновременно и счастлив за мать (ей явно было одиноко без друзей и знакомых), и расстроен из-за того, что ничем не мог заняться: тренироваться под чужим присмотром мне не хотелось, а падать на каменный пол наверняка было больно. Я уже начал засыпать, когда дверь в убежище открылась. — Можете выходить, всё закончилось! — израненный мужчина немного шатался, но помогал поддерживать порядок в очереди на выход, не позволяя толкаться. Мы выходили одними из последних вместе с той девочкой, которая оказалась лишь на пару лет младше моей матери. Оказалось, что у меня довольно молодые родители: моей матери было 16 лет, а моему отцу – 17, в то время как «другу семьи» – 14. Последнее выяснилось, когда та девочка назвала свой возраст, ведь «Какаши-куну тоже 14! Может быть, вы знакомы?» Дома нас ждал взволнованный отец: он крепко обнял нас, и я почувствовал запах железа. Он наверняка был ранен, но опять не пошёл в больницу, чтобы побольше времени провести с семьёй. Это было очень глупо, но почему-то меня тронула эта самоотверженность, и я решил всё же дать своему второму родителю шанс на сближение со мной. В тот день, как оказалось, случилось нечто страшное: ужасный демон вырвался из своего сдерживающего сосуда во время родов и разгромил нашу деревню. Демона запечатали обратно, но это не могло вернуть погибших жителей и восстановить пострадавших. Во время этой атаки погиб правитель деревни вместе с его женой, а в трагедии обвинили один из кланов. Обо всём этом я узнал уже позже, когда меня уже начали учить речи, но ещё не воспринимали всерьёз. Конечно же, я не мог не воспользоваться их наивностью.