Сюита

      Рисование было не просто увлечением.       Рисование было жизнью, страстью, желанием. Хината всегда получал удовольствие, сжимая в руках тонкую палочку новой кисти, всегда погружался полностью, не замечая ничего вокруг себя, и всегда искал в мазках нежного акрила своё утешение и красоту жизни. Краски для Шоё были всем, и дело даже не в красиво зафиксированных цветах на холсте и не в подтёках акварели, превращающей серый однотонный рисунок в яркое пламя цветов. В самих красках Хината видел жизнь. Такую же свежую, насыщенную и великолепную. Шоё часто старался рисовать. В маленьком карманном блокноте получались чудесные наброски непоседливых птиц, полупустых улочек под конец дня или магазины, скудно светящие своими тусклыми вывесками. Хината всему старался придавать цвет, а потом переносить зарисовки на холсты, любуясь каждым по отдельности. Шоё давно запомнил сочетания цветов, выучил наизусть все оттенки радуги, которые часто смешивал, чтобы нарисовать грозовое небо, тёмные холмы далёких гор или промежутки между стволами толстых деревьев в лесной глуши, и этим он просто жил, желая каждый раз взорваться такими же потрясающими красками.       В жизни Хинаты было много места и свободного времени. Подработка в недорогом баре (где все собирались только на вечернюю кружечку пива) начиналась только с шести вечера, а учёба давно осталась позади, больше не влияя на количество создаваемых проблем. Всё превратилось в обыденность: утро занимает пробежка и спорт; день плавно сливается с вечером, заманивая в парк; а вечер и ночь — в небольшую подработку, а потом и отдых, после которого всё всегда начиналось с начала. Но Хината от этой обыденности никогда не страдал, стараясь в каждом новом дне найти что-то удивительное, и это поражало большинство его друзей.       Однако сегодняшний день в парке начался совсем не с приятного дуновения прохладного ветерка, не с ослепляющего солнца, даже детский смех померк где-то на фоне, когда Хината увидел его. Того странного байкера сложно было назвать дружелюбным и вежливым человеком, а от его насмешливо-лисьего взгляда дрожь проходила по всему телу. Шоё было не по себе, но он не мог не отметить то, каким этот человек был привлекательным… и Хината не удержался, вытаскивая из небольшого пенала карандаш и стараясь оставить на белоснежных листах всё, что видел: то, какие изящные у него пальцы, когда он обхватывает тонкий фильтр наверняка горькой сигареты; то, какие манящие его губы, когда он выдыхает клубы серого сигаретного дыма; и то, какой у него удовлетворённый взгляд, когда он поглаживает чёрный шлем своего байка. Хината снова почувствовал, как по телу прошла дрожь, когда парень перевёл на него удивлённый изучающий взгляд. До Шоё только сейчас дошло, что он позволил себе срисовывать человека, не спросив у него перед этим разрешения, и страх от того, что он только что совершил, накатывал с новой силой. Байкер бросил на землю бычок, раздавив его носком чёрного ботинка, а затем начал постепенно подходить, совсем лишив Шоё возможности куда-то сбежать.       — Покажешь? — улыбаясь, спросил парень, и в его ослепительной улыбке Хината видел блики солнца. Кажется, ему сегодня ничего не угрожает, поэтому можно спокойно, без видимой дрожи протянуть блокнот с зарисовками. Но на будущее Шоё всё же отметил для себя, что рисовать людей (без их разрешения) больше не будет. — Очень красиво! Это всё ты рисовал?       Хината кивает, замечает, как в глазах незнакомца играют солнечные лучики, с какой он осторожностью перебирает листы старого блокнота и как аккуратно проводит пальцами по своему профилю, с точностью изображённому на рисунке. Шоё смущается, видя, в какой восторг пришёл парень, а затем отворачивает голову, с интересом рассматривая расположенный недалеко фонтан.       — Мия Атсуму. — произносит незнакомец и садится рядом, возвращая блокнот владельцу. Хината не знает, о чём говорить. Этот парень совершенно странный, и Шоё чувствует некоторое смятение и дискомфорт. Незнакомцы всегда пугают, а когда незнакомцы являются высокими байкерами со сбитыми в кровь костяшками пальцев и запахом табака от одежды, то тем более. Шоё бы ни за что не решился заговорить с таким человеком, даже чтобы выпросить банальное разрешение порисовать.       — Х-хината Шоё! Я прошу прощения за то, что Вас рисовал, этого больше не повторится, обещаю Вам! — быстро выпалил Хината, стараясь не показывать смущение на своих щеках. Скулы давно полыхали ярко-красным стыдливым цветом, и это было только начало.       — Да брось, — рассмеялся Атсуму. — у тебя потрясающие рисунки. Ты закончил художественную школу?       — Да, — вновь улыбается Шоё, и, если бы только можно было, он бы похвастался всеми своими картинами, которые когда-либо делал. — Сейчас этим на жизнь зарабатываю. Мне нравится.       Мия улыбнулся, вновь взял блокнот, перевернул листы к самому началу, а затем просто начал любоваться, с большим энтузиазмом комментируя каждую работу. Хината слушал, иногда закусывая губу от смущения, иногда отворачиваясь и пытаясь привести в порядок непослушные волосы и горящие из-за румянца щёки, а Атсуму это понравилось. Было в этом краснеющем рыжем коротышке что-то такое милое и домашнее, что он при всём своём желании описать бы не смог, поэтому просто улыбался, надеясь, что для образа сурового байкера он не выглядит слишком глупо.       Но Хината вскоре встал со скамейки, убирая в сумку блокнот, туда же спихивая карандаши и бутылку с водой, пролепетал что-то про подработку, а затем убежал, даже не обернувшись. Атсуму растерялся, но не последовал, просто надеясь, что завтра он увидит Шоё в том же месте и в то же время. Это смутило даже Мию, но поддаваться внезапному порыву он не хотел, поэтому вернулся к байку, нацепив на голову шлем, а после уехал, всё ещё чувствуя в груди тепло из-за общения с таким задорным солнышком.       И, как оказалось, про встречи в том же парке он совсем не ошибся. Хината был здесь каждый день, рисовал что-то новое. Иногда сидя на лавочке и вглядываясь в даль из заросших густых деревьев, иногда стараясь спрятаться под плотной листвой высокого дуба, росшего недалеко от белой часовни, чтобы устлать лист ярко-зелёной краской, изображая великолепные травяные поля с просветом полевых цветов. Атсуму всегда молча наблюдал за его работой, изредка водил рукой по огненно-рыжим волосам, иногда опускался рядом на траву, стараясь задремать под тихое шуршание бумаги и скрип простого карандаша о белые листы. Это расслабляло, успокаивало, а иногда и помогало хорошо отдохнуть, ведь Шоё не всегда замечал, как во время работы напевает какую-то спокойную мелодию из старых чёрно-белых фильмов.       Мия хотел засмеяться.       Хотел двинуть себе по голове чем-то тяжёлым и попросить себя не связываться с делами, касающимися любви, но Хината был таким уютным, успокаивающим и добрым, словно весь свет, что только есть в этом мире, превратился в одного единственного человека, от которого Атсуму не хотел отходить ни на шаг. Все их встречи никогда не заходили дальше. Мия позволял себе любоваться чужой работой, нагло пропадая на полдня и сбрасывая звонки надоедливого брата, он позволял себе коснуться носом чужой шеи, проводя по ней кончиками пальцев и вдыхая запах чего-то сладкого, непонятного. Хината всегда вздрагивал, но никогда не отрывался от красок, каждый раз выводя всё более чёткие и совершенные картины, превращая простой набор цветов в изящный и нежный рисунок, на который Атсуму совершенно не уставал любоваться.       Но встречи не всегда проходили идеально. Часто Мия был зол, и даже общество всегда расслабленного Шоё не могло помочь прийти в себя и успокоиться, мирно лежа на траве. Это сильно бесило и выводило из себя, но Атсуму не мог позволить себе рассказать, что какая-то тварь высказала своё оскорбительное мнение, тем самым задев самого Мию. Но Хината, кажется, и сам всё понимал, старался не расспрашивать про кровь на руках, про синяки на лице, даже про порванную в некоторых местах одежду не упоминал, молчаливым строгим взглядом осматривая Атсуму, а затем снова возвращаясь к работе. Такой Хината доводил до дрожи, Мия хотел прижать его к себе, уткнуться носом в рыжую копну волос, вдыхая запах фруктового шампуня, а затем так и заснуть, не распуская рук и не ожидая ответных объятий. Но Шоё сам прижался, сам провёл чистой рукой по ярко-фиолетовому синяку на лице, сам оставил осторожный поцелуй в уголке губ, а затем отвернулся, чувствуя, как щёки полыхают от смущения. Атсуму снова засмеялся, но в этот раз прижался слишком близко, позволив себе уткнуться в шею и оставить на ней робкий тёплый поцелуй.       Хината вздрогнул, опустился затылком на плечо Атсуму, расслабившись в его руках. Он отложил кисть на палитру, а затем осторожно притянул к себе чужую ладонь, переворачивая её и целуя каждый палец, испачканный в густой алой крови. На губах оставались пятна, щёки тоже испачкались, но Шоё не хотел отстраняться. Ему понравился металлический привкус во рту, грубость кожи Атсуму из-за постоянной езде на байке и тепло его рук, словно окутывающее всё на свете. Они ни разу не признавались друг другу в любви, но Атсуму показалось, что сейчас будет самый лучший момент для этого.       — Хэй, Шоё, — тихо произнёс он, проводя языком по открытой шее с уже высыхающим влажным следом от прошлого поцелуя. — ты полюбил бы меня сильнее, если бы я убил ради тебя?       Хината тянет с ответом, часто озирается по сторонам, а после поглядывает на свою картину, уже зная, что именно он запечатлеет следующим. Образы чужих губ, обхватывающих тонкую сигарету, удовлетворённый взгляд и изящные пальцы, смотря на которые, по всему телу проходит дрожь. Они до сих пор вертятся в голове и путаются среди непослушных мыслей.       — Любить тебя сильнее, чем сейчас, просто невозможно…       Шоё шепчет это в приоткрытые губы Атсуму, а затем разворачивается, случайно перекидывая на траву палитру и несколько кисточек. Мия больше не мнётся, наклонятся сам, накрывая столь желанные губы страстным поцелуем, проводя большим пальцем по щеке, вытирая с неё капельку яркой краски, а затем позволяет себе перекинуть Шоё на спину, навалившись на него следом. В парке тишина, лишь ветер тревожит её своим мелодичным завыванием, но Атсуму больше не собирается себя сдерживать, ведь Хината сейчас такой прекрасный, покладистый, неизвестный. И от этого срывает все тормоза, позволяя углубить поцелуй, коснуться чужого языка своим, слившись в страсти французского поцелуя. Но Шоё отстраняется сам, скользит рукой по спине Атсуму, касается заднего кармана чёрных джинс, вытаскивая пачку синих Мальборо и зажигалку, а затем подносит сигарету к губам, вытягивая её зубами из пачки. Атсуму шумно сглатывает, закусывает губу, наблюдая за тем, как Хината поджигает тоненький фильтр и затягивается, в сторону выдыхая горьковатый дым.       — Сначала, — улыбается он, утягивая Атсуму в новый, но уже короткий поцелуй с мятным привкусом ментоловых Мальборо и металлическим от всё ещё оставшейся в уголках губ крови. — своди меня на свидание.       Атсуму понял, что Хината Шоё совсем не яркое солнце, а глубокая бездонная яма, куда Мия с удовольствием готов провалиться…