Не вернуть

      Мой дорогой старший брат,       Долго шла я по миру и много видела, но ни на миг не забывала о тебе и о тех землях, что ты с Сенджу Хаширамой называешь теперь своим домом. Скажи мне, обрели ли вы наконец для него имя? Ваш новый дом, за коим сердца живых и павших найдут приют, ваша деревня шиноби — какое лицо у нее? Какой будет ее судьба? Иногда я ловлю себя на мысли, что эта деревня — отражение ваших сердец, и ее будущее будет так же непростым, как и путь, по которому вы к ней шли.       Но скажи мне, что у тебя на душе? В каком состоянии пребываешь ты сам? Вы с Хаширамой — как один свет и одна тень, два пути, соединенные общей судьбой, но для меня всегда было очевидно, что твои чувства к нему глубже дружбы. Я, как и прежде, вижу, как ты разрываешься, не зная, можно ли назвать его по-настоящему своим. Есть ли у вас хоть немного мира, которого ты жаждешь, или каждый ваш день проходит в настороженном спокойствии, готовом вспыхнуть в любую минуту?       И еще, старший брат, расскажи о наших. Утихло ли напряжение в клане Учиха? Смогли ли наши родичи принять ту странную связь, что вы строите с кланом Сенджу? Или по-прежнему живут среди нас те, кто считает это союзом с врагом, от которого жди беды? Я знаю, что твое сердце переживает не меньше, чем у любого из них, но ты всегда был крепче. Пусть и холоден, но стойкость твоя никогда не подводила нас.       Сейчас я пребываю в Эдо, этом великом городе, полном жизни и разноголосицы. Здесь можно встретить лиц, разговоров и обычаев больше, чем способен вместить один разум, но я вижу лишь пустоту вокруг. Все здесь кажется чужим, не моим, и, быть может, я сама чужая в этом мире. Так, наверное, будет всегда, и дело не в городах или людях, но в том, что я не могу найти места, которое могло бы стать домом.       Мне странно писать тебе, как будто каждый раз это делает разный человек. В строках же этих — словно в каждом письме моем — ощущаю, как мысль моя раздвоенная тянется в разные стороны. Бывают дни, когда мои мысли ясны и четки, как лед, а в другие — я словно растворяюсь в тумане, не чувствуя ничего. Я знаю, что это тревожит тебя, но… быть может, такова моя судьба.       Как и прежде, держу я путь в вашу сторону, к тебе и к деревне, о коей ты столь упорно мечтал. Скоро я буду рядом с тобой, старший брат, и, наконец, смогу увидеть все это твоими глазами.       Жду встречи, но не жду облегчения.

С почтением и холодом в душе,

твоя младшая сестра

письмо Учихи Мизуми от первого ноября

せいり

Начало ноября принесло долгожданное солнце, прогоняя серые тучи и наполняя деревню ярким светом. Воздух стал прозрачно-чистым, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь оголенные кроны деревьев, играли золотыми отблесками на остатках листвы. Природа словно затихла в ожидании, готовясь встретить приближающуюся зиму. Однако, несмотря на тепло солнечных лучей, холодное дыхание зимы уже ощущалось в каждом дуновении ветра. Легкий морозец пощипывал кожу, а тонкий слой инея, покрывающий траву и ветви деревьев по утрам, напоминал о грядущих морозах. Хрустящий звук замерзших листьев под ногами создавал ощущение хрупкости и уязвимости природы перед надвигающейся стужей. Небо, ярко-голубое и безоблачное, казалось бескрайним куполом, под которым каждый солнечный день становился настоящим подарком. Теплое солнце создавало иллюзию уюта и комфорта, но стоило уйти в тень или остаться на улице после заката, как прохлада напоминала о себе. Вечерами температура быстро падала, и деревня начинала окунаться в зимнюю стылость, когда дыхание превращалось в белый пар, а каждый вдох приносил с собой ощущение свежести и бодрости. Эти дни были наполнены контрастами: яркое солнце днем и холодные ночи, теплая одежда и жгучий воздух, ощущение прощального тепла осени и предвкушение зимней сказки. Природа, словно затаив дыхание, готовилась к долгому сну под белоснежным покрывалом, предвещая наступление морозных и снежных дней до которых время еще было.  Узумаки Сатору и его команда пересекли границу деревни шиноби, въезжая верхом через недавно возведенные ворота. Лошади, чутко прислушиваясь к малейшему движению, шагали спокойно, но в воздухе витало ощущение торжественности. Этот ясный ноябрьский день встречал их прохладой, наполняя легкие свежестью лесного воздуха, что тянулся вдоль дороги, обрамлявшей деревню. Для Сатору это место давно стало знакомым, но возвращение сюда всегда вызывало в нем тихую радость. С каждым разом деревня будто обретала новую силу, крепла и разрасталась, словно корни могучего дерева, которое пустило свои побеги к светлому будущему. Рядом его спутники смотрели вокруг с интересом и благоговением, впитывая в себя все величие нового мира шиноби. Стены, ворота, оживленные улицы — все это было свидетельством огромного политического рывка, который стал возможен благодаря силе и решимости множества людей. Узумаки ощущали себя частью великой истории. Сознание того, что именно здесь создается новый порядок, новый мир для всех шиноби, пробуждало в их сердцах особое чувство. Легкий перестук копыт звучал в такт с их мыслями, и, несмотря на холод ноября, они ощущали внутри тепло, понимание своей значимости, своей роли в том, что будет вспоминаться и обсуждаться в веках. Погруженные в эти размышления, они молча продвигались вперед, а лошади, словно чувствуя важность момента, уверенно несли их в самое сердце новой истории. У входа в деревню Сатору и его команду ожидали Сенджу Хаширама и Тобирама, к которым присоединилось несколько уважаемых представителей клана Сенджу. Когда отряд приблизился к воротам, лица встречающих озарились искренней теплотой, и утренний холод уступил живому радушию. Хаширама, обладая удивительной способностью сделать каждого союзника своим другом, шагнул вперед с широкой, ободряющей улыбкой и крепко пожал руку Сатору, который до этого стремительно спрыгнул с Чихиро на встречу дорогому товарищу.  — С возвращением, — произнес Сенджу, с неподдельной теплотой заглядывая в аметистовые глаза Узумаки. — Видеть вас здесь всегда честь для нас. Тобирама стоял рядом, молчаливый и сдержанный, но взгляд его был пристальным, а почтительный кивок выдавал уважение. Его держала здесь непоколебимая обязанность, но в глубине малиновых глаз скрывалась едва заметная тень — словно мысли были далеко отсюда, там, где он должен был сейчас находиться. Только что вернулась домой Мизуми. В моменте, когда Райден прервал их перепалку с Такео и Мадарой, Тобирама едва мог сохранять самообладание, когда их взгляды с девушкой столкнулись. Возвращение Мизуми застало врасплох, и хоть лицо его оставалось холодным, в душе все было напряжено, как туго натянутая тетива. Полтора года прошло с того момента, как они виделись в последний раз. Полтора года с тех пор, как Тобирама на поле боя смертельно ранил ее драгоценного младшего брата — удар, после которого Учиха Изуна не выжил. И хотя Тобирама знал, что это было неизбежно, необходимостью ради победы, тяжесть этого поступка не отпускала все это время. Теперь, когда Мизуми вернулась, Тобирама ощущал, что перед ним совсем другой человек. Учиха изменилась: в ее взгляде, холодном и почти беспристрастном, сквозила какая-то незнакомая ему тень. Встреча их взглядов была одновременно короткой и бесконечно долгой. Мизуми чуть приподняла уголки губ, едва заметно улыбнувшись, но в этой улыбке не было ни тепла, ни прежней близости — лишь холодная, колючая преграда, скрывающая мысли за десятью печатями. Эта улыбка бросила в оцепенение, пробудила в душе острую, незнакомую боль, как будто все между ними теперь было разбито на осколки. Слова застыли на губах, и Тобирама не знал, что сказать, да и был ли смысл. Шок от ее возвращения, от ее ледяной улыбки, все это за секунды лишило обычной твердости и решимости. Мысли в голове крутились хаотично, словно Сенджу все еще пытался найти причину ее возвращения, понять, что Учиха теперь испытывает к нему. Стало мучительно ясно: прошлое не осталось в прошлом, и их разногласия были лишь началом того долгого пути, который теперь разделял их. Мысли Тобирамы были поглощены этой девушкой долгие годы, а в данный момент он словно и вовсе ни о чем стороннем думать не мог, но долг требовал присутствовать на этой встрече с Узумаки, оставив разрываться между чувствами и обязанностью. Неумолимый долг, с которым Сенджу и не пытался бороться. — Прошу прощения, что Мадара-сан не смог встретить вас, — мягко добавил Хаширама, и на лице на миг проступила едва уловимая грусть. — Он хотел бы поприветствовать вас лично, но, к сожалению, обстоятельства сложились иначе. Эти слова, сказанные будто мимоходом, скрывали намек на нечто значимое. Сатору понимал, что что-то важное удерживало Мадару в другом месте, и это «нечто» было связано с теми, кто был для него самым дорогим. Это чувствовалось. Узумаки уловил в лице Хаширамы тень скрытой улыбки — как будто Мадара, пусть и отсутствующий здесь, был там, где сердце по-настоящему находило покой. Однако, Сатору ощутил шутливую обиду, когда услышал, что Мадара не смог присутствовать здесь и сейчас. Конечно, Сатору понимал, что у Мадары могли быть серьезные причины для отсутствия, но внутри все равно заворочалось легкое разочарование. Эти моменты встречи всегда были для них чем-то большим, чем простое приветствие. Между Узумаки Сатору и Учиха Мадарой давно пробегала странная искра, оттенок напряжения, в котором скрывались и молчаливый вызов, и осторожный интерес. Возможно, именно поэтому Мадара так и не привык к этим встречам — слишком много неозвученных мыслей и, возможно, скрытых признаний. Сатору сдержанно усмехнулся, переводя взгляд на Хашираму, будто бы небрежно, но с тонкой насмешкой в голосе заметил: — Вот как? — усмехнулся Узумаки, откинув алый хвост за спину. — Выходит, наш Мадара-сан предпочел провести этот день в более важном обществе? Слова, оброненные будто невзначай, оставляли за собой легкий оттенок иронии, к которой уже так привык Сенджу, и в котором слышалась и настоящая досада. Хаширама уловил это и с мягкой улыбкой коснулся плеча Сатору — взгляд говорил о том, что он тоже что-то понимал, даже если и не собирался говорить об этом вслух. — Поверь, он искренне сожалеет, что не смог быть здесь, — ответил Сенджу примирительно, шепча в самое ухо, стараясь смягчить шутливый укор в голосе Узумаки.  Сатору едва заметно кивнул, но во взгляде аметистовых глаз еще жила тихая искра вызова, того странного, скрытого соперничества, что оставалось между ними. С каждой их встречей эта тень лишь глубже проникала в их общение, делая каждое слово, каждый намек или взгляд чем-то значимым, почти словно заклинанием. И, возможно, именно поэтому отсутствие Мадары оставило теперь в душе это едва уловимое, неприятное чувство пустоты, которое Сатору предпочел бы скрыть за дежурной усмешкой. Несмотря на легкую досаду, что Мадара не явился, Сатору не мог скрыть искренней радости от встречи с Хаширамой. Уже давно привык к этому человеку, который стал для него не просто союзником, а настоящим другом. За последний год их отношения значительно сблизились — и не только благодаря политическим обстоятельствам, но и личным. Хаширама, который теперь был частью семьи, в том числе и через его младшую сестру, стал тем, с кем можно было поделиться не только трудными моментами, но и радостями. Сатору не раз задумывался, как крепко переплелись их жизни и как все интересно сложилось. Сенджу теперь был не только мужем его сестры, но и близким другом, с которым можно было разделить важные моменты жизни. Это была не просто политическая связь — это было настоящее братство, поддержка, которой можно было довериться. И вот теперь, стоя рядом, Хаширама с его неизменной теплой и искренней улыбкой был именно тем человеком, с которым Сатору ощущал себя в полном порядке. Даже досада от того, что Учиха не смог встретить его, ускользнула перед этим глубоким чувством благодарности и тепла. Тобирама, стоящий чуть в стороне, едва заметно покачал головой, словно пытаясь уловить свою роль в этой встрече. Но молчание и сдержанность не могли затмить того, что творилось в душе Сатору. Он уважал Тобираму, конечно, но в этот момент его мысли были заняты лишь одним — встречей с сестрой. Все остальное, все размышления о политике и делах, отходило на второй план. Узумаки не видел своего лисенка целый год, и возвращение сестры в его жизнь было не просто долгожданным событием — это было как дыхание жизни в этом странном и переменчивом мире. Сатору чувствовал, как в груди зарождается небывалая смесь волнения и облегчения. Что стало с ней за этот год? Как изменилось ее лицо, ее сердце, ее мысли? С каждым шагом, с каждым моментом ожидания Сатору все больше ощущал, что это будет встреча, которая изменит все, что он знал до сих пор. Потому что одно дело общаться через письма, впитывая взаимные переживания и мысли сквозь пергамент, и другое — говорить с глазу на глаз, ощущая каждую эмоцию в реальном времени.  Хаширама и Тобирама приняли гостей из клана Узумаки с теплым радушием, как это и было их традицией. Однако, вопреки обычной практике встреч в деревне, они выбрали для этой встречи свое уединенное лесное поместье Сенджу, вдали от деревенской суеты и политических интриг. Это место было для них особенным — тихим и живописным уголком, где можно было отдохнуть от тяжести обязанностей и просто быть собой. Лесное поместье Сенджу, окруженное вековыми деревьями и журчащими ручьями, словно вобрало в себя всю ту силу и гармонию, что всегда присутствовали в этом древнем клане. Здесь, в тени зеленых крон и среди мягкого шепота листвы, Хаширама и Тобирама чувствовали себя наиболее дома. Сатору и его команда, попавшие в этот уединенный мир, сразу ощутили перемену в атмосфере. Это место даровало ощущение покоя, здесь не было места для лишних слов, только для доверия и истинных, непринужденных встреч. Пройдя по извилистым дорожкам, ведущим к поместью, Сатору невольно замедлил шаг, оглядываясь вокруг с восхищением. Знал, что здесь, в этом доме, можно почувствовать не только тепло отношений, но и душевную гармонию, которой так не хватает в мире шиноби. В этом месте, среди живой природы, они все могли быть собой — без масок и без притворства. Хаширама с Тобирамой, так же, как и сам Сатору, чувствовали это, и потому именно сюда, в свое лесное поместье, они приглашали дорогих гостей.  В кабинете главы клана Сенджу трое мужчин собрались за массивным столом, который был уставлен картами, свитками и документами, отражавшими важность их встречи. Стены были украшены картинами, на которых изображены древние битвы и священные моменты истории кланов Сенджу и Узумаки. Атмосфера в комнате была сосредоточенной и спокойной, несмотря на важность обсуждаемых вопросов. За несколько месяцев до этой встречи они заключили первое соглашение о сотрудничестве, и вот теперь, спустя полтора года, пришло время реализовать его на практике. Речь шла об обмене дипломатами между кланами Сенджу и Узумаки, который должен был укрепить отношения и стать залогом долгосрочного союза. Хаширама, сидящий во главе стола, щедро налил для Сатору бокал медового вина, известного своей мягкостью и легким цветочным ароматом. Это вино стало одним из любимых угощений Сатору еще с первой их встречи, и, несмотря на все сложности в отношениях между кланами, оно всегда напоминало о том, что важно в жизни — честность, тепло и простота. Вино было максимально легким, едва уловимым на языке, но достаточно насыщенным, чтобы создать атмосферу доверия и гармонии. — Спаиваете меня, Хаширама-сан? — с улыбкой в иронию поинтересовался Сатору, подняв на товарища игривый взгляд и вскинув алые брови.  На самом деле, они давно перешли на «ты», но в рамках официоза и в присутствии других людей обращались друг к другу на «Вы». Тобирама в число особых людей не входил и при нем Хаширама и Сатору вели себя свободно и непринужденно. Однако, еще были моменты неких «игр» и шуток, в которых они могли общаться официально.  — Что вы, Сатору-сан, это было бы очень неэтично с моей стороны, — с улыбкой отвечает Хаширама и намеренно больше подливает из кувшина в бокал изысканное пойло и разливает для себя в том числе.  Между ними была не только странная химия, но и искра — та особая связь, которая возникает, когда два человека начинают понимать друг друга даже без слов. Когда Сатору приходил в поместье Сенджу, сразу было видно, что между ним и Хаширамой не просто партнерские отношения, но настоящая дружба. Они могли часами сидеть в компании, обсуждая стратегию и политику, но, в конце концов, разговор неизбежно переходил в легкие шуточки или веселые воспоминания о пережитых приключениях. Что особенно важно, их отношения не были лишены глубины. Хаширама всегда был готов выслушать Сатору, поддержать в трудные моменты и предложить свою помощь. Сатору, в свою очередь, ценил эту искренность и открытость, которой Хаширама никогда не боялся делиться. Это доверие было не просто словом, но настоящим делом, которое они оба подтверждали своими действиями. — Как мы и договорились, — начал Хаширама, глядя на Сатору. — Сенджу передают Узумаки на остров Узушио двух человек: Сенджу Сугуру и Сенджу Кайю. — озвучил глава, указав на личные дела своих доверенных лиц в свитках. — Сенджу Сугуру — наш опытный дипломат, только что вернувшийся из длительной командировки в Стране Земли. Он знает все тонкости дипломатических переговоров и сможет эффективно представлять наши интересы в самых деликатных ситуациях. — Хаширама обратил внимание Сатору на портрет мужчины со светлыми волосами и глазами цвета небесной синевы. У Сатору прошел странный холод по коже. — Кайя же, хотя и моложе — отличный шиноби, проверенный в бою, и заслуживающий доверия человек. Она будет хорошей поддержкой на поле, если возникнут вопросы безопасности, к тому же, легко обучаема.  Когда Хаширама спокойно ведал об отправке Сенджу Сугуру, Сатору, казалось, не придавал этим словам особого значения — был сдержан и сосредоточен. Однако, стоило уловить описание: светлые волосы, глаза цвета небесной синевы, как внутри него будто что-то дрогнуло. Это было краткое, едва уловимое ощущение, словно далекий, незримый след от прошлого, наплыв непонятного и тревожного дежавю. В мыслях Сатору сразу промелькнул недавний диалог с Эннином, из которого он тогда лишь полусерьезно вынес слова о связи со «светловолосым мужчиной с глазами цвета неба», с которым его судьба будет крепко связана. На мгновение эта давняя фраза как будто всплыла в сознании, оставив послевкусие легкого предчувствия. Но, собравшись, Демон Узумаки снова сделал лицо невозмутимым, позволив себе лишь короткий взгляд в сторону Сенджу, чтобы не выдать ни тени странного беспокойства, что мелькнуло в мыслях. Сенджу Сугуру… Сатору не знал этого человека, но ощущение будто разлилось холодком, подобно предчувствию, тянущему за собой что-то еще неразгаданное. Возвращаясь к делу, Сатору кивнул, обдумывая сказанное. Знал, что Сенджу не отдают своих лучших людей просто так, и за этим обменом скрывалась не только политическая выгода, но и личная ответственность. Каждое назначение, каждый шаг был тщательно взвешен, и его результаты будут иметь далеко идущие последствия. Тобирама, сидящий с противоположной стороны стола, молчал, внимательно следя за происходящим. Был сосредоточен, но в малиновых глазах читалась скрытая напряженность. Младший Сенджу знал, что каждый обмен не обходится без скрытых намерений. Несмотря на явную дружелюбность Хаширамы, в этом союзе всегда оставались те моменты, которые скрыты от большинства. Темный взгляд мельком встретился с аметистовым, и в этом взгляде проскользнула некая едва уловимая искренность, будто они оба понимали, что все это — только начало. Тут Сатору начал озвучивать условия со своей стороны и стороны клана Узумаки. — А с нашей стороны, мы передаем вам Узумаки Цуранаги и Узумаки Юну. — сделав глоток вина и отложив свитки, озвучил Сатору. — Цуранаги — опытный медик, не раз спасавший жизни не только Узумаки, но и союзников. Он также не раз работал с разведчиками и умеет находить общий язык с теми, кто стоит в тени. — с гордостью ведает Сатору. — Юна, с другой стороны — наша лучшая разведчица. Ее способности в сборе информации и быстрота в принятии решений делают ее неоценимым активом. Я уверен, что она принесет пользу как в миссиях, так и в стратегическом плане. — не дрогнув голосом закончил мужчина, но тут же загорелся улыбкой. — Я ее воспитывал лично и, так сказать, «под себя». Она выученный и универсальный шиноби.  Сатору сам себе одобрительно кивнул, взгляд был сосредоточен на Хаширане, а в мыслях уже проступали образы людей, которых им предстоит обменять. Цуранаги и Юна — действительно сильные личности, но каждый из них, несомненно, будет также нести личные миссии, задания, которые будут скрытыми и направленными на более глубокие цели, о которых могли бы не догадываться даже те, кто принимает участие в обмене. — Конечно, — продолжил Хаширама, не скрывая легкой улыбки. — Мы понимаем, что у каждой стороны есть свои скрытые задания для этих людей. Мы не будем скрывать этого, — сказал он, посмеиваясь. — И, по правде говоря, я считаю это нормальным. В конце концов, мы все здесь работаем на будущее, и личные интересы никто не отменял. Тобирама, все же не отрывая взгляда от карты, невольно усмехнулся, но не дал этому выражению эмоций больше развиться. Но на самом деле от этой детской прямолинейности старшего брата Тобирама был готов с громким шлепком ударить самого себя по лицу, но все же сдержал этот порыв. Младший Сенджу знал, что каждый шаг в этой политической игре был пропитан сложными играми, и ни одна сторона не оставалась чисто «партнером». Это было всегда, и на этом строились альянсы, которые меняли мир. Однако это не означало, что Тобирама не чувствовал некоторую тревогу за то, как их обмен повлияет на будущие события. — Меня впечатляет твоя прямота, Хаширама, — удивленно пропел Сатору, сделав очередной глоток знатного пойла. — И я считаю это важным, мне нравится. — тут же расплылся в кошачьей улыбке он. — Тогда и я в ответ буду предельно честен. У моих людей тоже есть определенная миссия, у каждого — своя. Но, поверьте мне, это и малейшим уроном не отразится ни на клане Сенджу, ни в целом на деревне.  Сатору отпил еще глоток вина, чувствуя, как мысли все более и более сосредоточиваются на одном — на том, что было сказано. Знал, что этот обмен, этот шаг в их совместной истории был лишь маленькой частью чего-то гораздо большего. Будущее кланов Сенджу и Узумаки теперь было переплетено не только политическими интересами, но и личными мотивами. Все это было задумано не просто как обмен людей, но как залог того, что каждый из них будет стоять в нужный момент, когда потребуется сила, умение и решимость. И обе стороны были рады предельному и взаимному откровению.  Сполна убедившись в полноте законченного договора и застав подписание и утверждение, Тобирама с легкостью выдыхает, спешно извиняется, благодарит и покидает кабинет, ссылаясь на личные и крайне неотложные дела.  Проводив заинтересованным взглядом младшего Сенджу, Сатору переводит искрящиеся интересом глаза на старшего и тут же произносит: — Полагаю, в причине детской нетерпимости такого невозмутимого человека, стоит в первую очередь искать женщину? — Сатору все ясно, как белый день, но все же ему не терпится это вынести на обсуждение с товарищем за бокалами вина.  — Тебя не проведешь. — моментально сдается Хаширама, расплываясь в полупьяной улыбке. — Там долгая история…  — Влияние женщины незримо, но именно оно созидает и рушит миры. — с вновь наполненным бокалом, обобщает в цитате с улыбкой Сатору, и поднимает бокал вверх.  — Вернее и не скажешь.  Любовь женщины — это сила, безумная и неуправляемая. Может быть светом, что окрыляет, или тьмой, что затягивает в пучину. В ее руках мужчина словно глина — то мягкий, то ломкий. Ее прикосновение исцеляет, ее взгляд ранит. Эта любовь всегда парадоксальна: она возвышает, но также разрушает, принося и счастье, и боль. В ней мужчина находит и смысл, и потерю себя, и, даже зная все ее опасности, все равно поддается ее магии. Любовь к Минори была тем тихим и сокровенным чувством, которое Хаширама и Сатору до конца своих дней хранили в сердцах. Она стала для них легендой — не просто воспоминанием, но чем-то большим, что обоим оставило отпечаток на душе, словно некий тайный символ, который они могли прочитать лишь вдвоем. Минори словно собрала в себе их надежды и мечты, и эта утрата оставила следы, которые не смогли стереть ни время, ни дела, ни даже новые чувства. Для Хаширамы любовь к Минори была светом, согревающим сердце, даже когда она ушла. Минори научила чувствовать глубже и видеть мир иначе — словно вплела в душу нитку сострадания и доброты. Минори была для Хаширамы светом, который помогал находить путь даже в самые темные дни, и это воспоминание оставалось неизменным напоминанием о том, что он живет не только для себя, но и для нее. Минори стала для Хаширамы символом чистоты и бесконечной нежности — той, которая вдохновляла его на великие дела, чтобы оправдать свою любовь и сохранить ее память. Ведь Воля Огня — это все о ней.  Сатору, напротив, видел в Минори олицетворение силы. Она была для него человеком, который сумел показать, что сердце мужчины — не просто холодный инструмент разума, но место, способное вместить вселенную чувств. Ее уход оставил в душе глубокий след, который не позволял забыть, что однажды он чувствовал себя по-настоящему живым рядом с ней. Минори научила Сатору бороться с тем, что у него внутри, и осталась той, кто всегда присутствует в каждом решении, в каждом мгновении размышлений, как своего рода эталон, к которому он подсознательно стремился. Они оба, Хаширама и Сатору, тянулись к Минори по-разному, но это чувство связывало их словно невидимой нитью. Память об этой женщине стала их общей связью — незримым союзом, основанным на любви и утрате. И хотя каждый переживал ее уход по-своему, Минори оставалась для них той женщиной, которая определила их жизни и дала им нечто, что не могли бы подарить никакие свершения и победы. В яркой синеве ее глаз каждый из них когда-то увидел свое отражение, и даже смерть не разрушила эту любовь, а лишь превратила ее в нечто вечное и неизменное. Хаширама отпустил Минори с благодарностью — не с легкостью, но с глубоким покоем в сердце. Понимал, что любовь к ней была его частью, чем-то, что сделало его лучше, открыло свет и наполнило душу добротой и нежностью. Но Сенджу Хаширама был поистине мудр и силен духом, принял, что с Минори его дорога завершилась, и открыл свое сердце для другой женщины, с которой, видимо, был связан по судьбе. В Мито Хаширама нашел новую главу своей жизни, ту, с которой, уверен, может разделить мечты о будущем и крепко связать свою судьбу. Минори навсегда осталась в сердце, но уже как светлая память, а не неугасимое пламя, дающее надежду и тепло. Вспоминая ее, он испытывал благодарность, но также знал, что жизнь теперь движется вперед — к новой любви, к семье, к ответственности за деревню и к совместному пути с Узумаки Мито. Сатору же не смог отпустить Минори. Она стала для него идеалом, абсолютом, недостижимой высотой, к которой он тянулся даже тогда, когда ее не было рядом. Было нестерпимо мало того короткого мгновения, что они разделили. Минори в душе Сатору была как яркая звезда, отдаленная и недосягаемая, но он упрямо держался за этот яркий и стойкий образ, теша себя мыслью, что их пути однажды снова пересекутся — может, в иной жизни, в ином мире, но где-то и когда-то он вновь ее обретет и уже никогда никуда не отпустит. Сатору, с его бессмертием и инородной силой Эммы, привык быть собой, относиться к себе, как к абсолюту, незыблемому и самодостаточному. Но даже ему, созданию вне времени и смерти, Минори осталась недоступной — и от этого ее образ становился для него еще более важным, еще более значимым. Минори была для Сатору чем-то, что нельзя постичь и полностью овладеть, что-то, что всегда ускользает, но в то же время становится постоянным стремлением и тихой болью. Так и осталась Сенджу Минори для них обоих — для Хаширамы, как прошедший свет, как незримая основа для его любви к Мито, а для Сатору — как неизбывное ожидание, как абсолют, к которому будет стремиться, но никогда не сможет достичь. Пока Узумаки ждал прихода младшей сестры — было только в удовольствие скоротать это время с Хаширамой, у которого тоже к счастью было время. Хаширама и Сатору сидели друг напротив друга, в теплой атмосфере кабинета, окутанные мягким ароматом медового вина. Они давно стали на удивление близкими, и каждый вечер, проведенный вместе, был для них чем-то вроде негласного ритуала — разговором, который не спеша распускался, как цветок, раскрывая глубину их мыслей и сокровенных переживаний. Сначала разговор коснулся последних событий, текущих дел и политических вопросов, но со временем перешли к тому, что лежало за пределами деловой суеты. Хаширама делился с другом своими мыслями о будущем деревни, о людях, о трудностях, с которыми сталкивается, и о той ответственности, что ощущает все сильнее. Голос был тихим, почти шепотом, но в каждом слове звучала преданность своим людям и неколебимая решимость. Сатору слушал с понимающей полуулыбкой, вставляя время от времени короткие комментарии, в которых отражались уважение и поддержка, словно был тем самым молчаливым, но крепким плечом, на которое Хаширама мог опереться. Затем заговорили о личном — о том, что было не для чужих ушей. Сатору делился своими тревогами, признавался в усталости от своей бессмертной роли, от той тяжести, что сопровождала с рождения. Говорил о том, как порой ощущает себя не здесь, как будто тень отделяет его от мира и людей. Хаширама внимательно слушал, чувствуя каждое слово друга, словно боль Сатору отзывалась в его собственной душе. Понимал эту внутреннюю пустоту и одиночество, которое часто бывает с теми, кто обречен на вечность. В ответ попытался утешить друга, напомнив, что даже вечность может быть легче, если ее делить с близкими. Обсуждали свои воспоминания о прошлом, об утраченных и любимых, о тех, кто оставил в их душах свет и пустоту одновременно. И когда слова казались уже излишними, просто молча пили медовое вино, сидя бок о бок, и этого молчания было достаточно, чтобы почувствовать, что каждый из них по-настоящему понят и не одинок. — Позвольте потревожить! — раздался юношеский голос подчиненного, что после спешного стука отворил дверь кабинета. — Мито-сама прибыла.  Коротко поприветствовав поклоном, Хаширама и Мито переглянулись друг с другом более тепло, чем это было обычно. Внутри Сенджу словно разлились тысячи солнечных лучей и как же был неописуемо рад такому, казалось бы, незначительному, но важному моменту. Глава Сенджу покинул кабинет, предоставив его личной встречи старшего брата и младшей сестры.  — Здравствуй, лисенок. — поднявшись с насиженного места, мужчина направился к сестре и тут же укутал ее в щедрых объятиях. — Ты все так же прекрасна… — оторвавшись от сестры, завороженно произносит он, смотря на нее яркими глазами.  — Здравствуй, старший брат. — с заметной в голосе досадой ответила Мито.  — Что-то не так? — уловил негативный настрой Сатору в момент и уже в голове начал перебирать тысячи поводов для такой реакции в момент долгожданной встречи. И путем несложных умозаключений, мужчина пришел к выводу, что вероятнее всего в голосе сестры слышна обида за десятки писем, на которые она не получила ответов. — Смею предположить, ты обжигаешь меня своим холодом из-за неотправленных ответных писем?  Мито промолчала и увела взгляд в сторону. Для Сатору это был четкий ответ. Мужчина тяжело выдохнул и отпустил сестру, чуть отдалившись. Стоило наверно что-то придумать заранее в свое оправдание, ведь умный старший брат, что не был обделен природной смекалкой, должен был догадаться, что игнорирование душевных откровений очень оскорбит принцессу Узумаки.  Женский взгляд был таким же решительным, как всегда, но в нем не было того скрытого обожания и доверия, что раньше. В янтарных глазах не было ни радости, ни облегчения от встречи с братом. Все, что было — это тень обиды и боль. Мито посмотрела на старшего брата без особого чувства, словно его присутствие не доставляло ей утешения. Тишина между ними была тяжелой, словно они стояли друг перед другом не как брат и сестра, а как незнакомцы, что вдруг столкнулись на чуждой земле. Мито не скрывала своего раздражения, и слова, когда они, наконец, нашли выход, были полны резкого упрека. — Ты даже не мог найти время для того, чтобы ответить на мои письма, — сказала она с горечью, голос прозвучал сухо, как пустое эхо в этих стенах. — Целый год я была одна, в поисках хотя бы малейшей поддержки, и ты не ответил ни разу. Все, что я слышала от тебя — это молчание. Ты знал, что мне нужно было твое слово, твое присутствие, но ты все равно выбрал избегать меня!  Сатору почувствовал, как боль от ее слов проколола грудь. Хотел объясниться, хотел сказать, что молчание было вызвано чем-то большим, чем просто равнодушие, но слова не приходили. Не мог найти объяснений, не мог оправдать себя. Мысли Узумаки были запутаны, и даже перед своей сестрой, с которой Сатору пережил так много, не знал, как поведать правду. Как сказать, что сам не был готов дать ей то, что она искала, потому что был поглощен своими собственными демонами? Как объяснить, что неумение открыться другим стало частью его самого? Словно Узумаки вернулся в давно забытые времена переходного возраста.  Мито молча ждала ответа, холодная тишина была гораздо более обжигающей, чем любые слова. В янтарном взгляде было разочарование, а в кратких жестах — отчуждение. Они не были теми близкими людьми, какими были раньше. Мито потеряла часть своей привязанности, и Сатору это чувствовал. Его молчание и его невидимая стена между ними создали пропасть, которую теперь было трудно преодолеть. И хотя сердце яро тянуло к сестре, Сатору знал, что многое было уже утрачено, и теперь им нужно было заново искать тот путь, что вел к доверию и теплу. Время и молчание слишком много изменили между ними, и теперь, даже стоя рядом, оба чувствовали, что находятся на расстоянии. Сатору стоял перед Мито, чувствуя, как холодный взгляд пронзал насквозь. В этих глазах не было ни того удивления, ни восторга, которые так долго представлял себе в своих мечтах. Надеялся, что встреча с сестрой растопит ледяную пустоту, вернет их отношениям ту близость, которая когда-то связывала их так крепко. Но теперь все было иначе. Мито была чуждой и далекой, словно та женщина, что шла по своей жизни, не нуждаясь в его участии. — Я писала тебе, Сатору, искала тебя, когда было тяжело, когда я была одна. А ты… — слова прорезали тишину, как острие ножа. — Ты оставался глухим. И теперь, когда я стою перед тобой, ты все такой же, как и прежде. Все та же пустота.  Женский голос дрожал от сдерживаемой обиды, но в нем не было ярости. Только глубочайшее разочарование, как если бы сама идея, что брат мог ее игнорировать, была для нее непостижимой. То, что Сатору не находил слов для младшей сестры, казалось личным предательством. Сатору почувствовал, как сердце сжалось, но не мог ничего сказать. Долго пытался найти оправдания, объяснения, но все, что он мог выговорить, звучало пусто и слабо. Он не знал, почему не отвечал. Узумаки сам был потерян в своем мире, в своих внутренних переживаниях, и, возможно, опасался, что его слова не принесут сестре облегчения, а только еще больше ранят. Он обманывал себя, надеясь, что молчание даст пространство для того, чтобы справиться с тем, что она переживала. Но теперь Сатору ярко видел, что это было ошибкой. Мито не пыталась скрыть свою боль. Покрытые красной помадой губы были плотно сжаты, глаза полны того, что Сатору не мог понять — стыд, разочарование, возможно, даже горечь утраты той сестры, которую он когда-то знал. Он был ей чужд, и не было ничего, что он мог бы сделать, чтобы исправить это. Узумаки хотел снова стать для нее тем страшим братом, с которым она могла бы поделиться всем, но понимал, что теперь будет сложно вернуть доверие, разрушенное его собственным молчанием. — Ты так часто говорил, что я тебе важна, Сатору. — выговаривает Мито. — Но как я могу в это верить, если ты не нашел ни одной причины, чтобы ответить? — эти слова эхом отозвались в его голове. Они звучали, как обвинение, и он не мог ничем оправдать себя. Тишина повисла между ними, тяжелая и непреодолимая. Он чувствовал, как между ними с каждым мгновением возникает все больше расстояния, как их общение становится лишь воспоминанием о том, что когда-то было между ними. И в этой тишине, в этом отчуждении, Сатору понял, что ему предстоит пережить утрату не только той сестры, что была с ним в прошлом, но и той части себя, что, возможно, ушла вместе с ней. Все, что Сатору мог предложить — это молчание и взгляд, полон вины, но его сестра уже отвернулась. Мито не искала оправданий. Ее жизнь продолжалась без него, и теперь их дороги шли в разных направлениях.  Узумаки Мито — отныне жена одного из основателей деревни шиноби, лидера одного из сильнейших кланов на мировой карте шиноби и Первая Женщина деревни. Узумаки Сатору — один из сильнейших шиноби современности и будущий глава клана Узумаки.

せいり

Когда вторая половина дня настала, в деревню шиноби, словно Ками, спустившиеся с небес, вошла главная семья клана Хьюга. Их прибытие было встречено с почестями, которые могли бы соперничать лишь с приходом древних правителей. Первым предстал Хьюга Сейджуро, старший представитель клана, строгий мужчина с аурой неприкосновенности. Глава Хьюга был словно олицетворением величия, его одежда, изысканно темного цвета, переливалась, будто сливаясь с тенью самого времени. На его лице была невозмутимая, но императорская улыбка, выражавшая глубокое уважение, но и уверенность в себе, которой обладали только те, кто много раз видел, как рушатся миры и как они строятся вновь. Его взгляд был столь строг и мудр, что казалось, он способен увидеть суть всего, что стоит перед ним, не опуская взгляда. Хьюга Сейджуро сдержанно осмотрел окрестности деревни, прежде чем его взгляд устремился к собравшимся. Голос его был ровным, но с оттенком сомнения: — Я слышал о новом мире, где прошлые враги превращаются в союзников. — Хьюга Сейджуро был опытным дипломатом, однако, нередко осмеливался озвучивать свои голые мысли. — Но, если честно, мне трудно поверить в такие перемены. Как можно построить будущее на песке, когда за спиной все еще звучат эхо старых битв? — голос его был холоден, но смягчен.  За ним, как продолжение его величественного образа, шла его дочь, Хьюга Амида — Лунная принцесса и главная наследница клана. Ее красота была неземной, словно сама природа преклонилась перед ее присутствием. В этих движениях не было ни малейшего излишества, каждый ее шаг был точен и изыскан, а лицо — совершенно. Легкая прохлада зимнего дня казалась несоизмеримой с ее теплотой, и даже солнце, затмевшее облаками, пыталось обрести для себя место, чтобы осветить ее шаги по пути. В этих жемчужных глазах таился глубокий внутренний мир, полный историй, которые она никогда не рассказывала, но которые были видны каждому, кто мог внимательно смотреть. Хьюга Амида, стоя рядом с отцом, спокойно, но с некоторым разочарованием в голосе произнесла: — Возможно, для вас это новость, но для нас это всего лишь еще один шаг в неизбежном процессе, отец. — Амида была открыта к переменам на первый взгляд, пусть и с тревожностью, но была готова почти смело ступать по новым дорогам. — Мы привыкли к своей изоляции, но не можем игнорировать то, что этот новый мир требует перемен. — в противовес и смягчение отцу говорит принцесса. — Вопрос только в том, насколько мы готовы к этим переменам. Но все в первую очередь смотрели только на того, кто интересовал каждого. Хьюга Хаджиме — человек, чье имя произносилось с уважением и чуть ли не с благоговением. Этот мужчина был сильным и известным шиноби, чьи способности не раз поражали самых искусных мастеров джуцу. Хаджиме излучал силу и уверенность, но в его спокойных глазах сквозила не только готовность к борьбе, но и внутренний мир, который он крайне редко показывал другим. Его действия были продиктованы не только силой, но и осознанием огромной ответственности, что была возложена на него. В его присутствии не было лишних слов, он говорил лишь то, что действительно имело значение. По давним и частым прогнозам, Хаджиме был тем, кто, вероятно, возглавит клан Хьюга после своего тестя, и его шаги звучали, как выстрелы в тишине — четкие, уверенные и глубокие. Хьюга Хаджиме, спокойно оглядев окружающих, произнес с твердостью и убежденностью: — Когда я впервые услышал об этом новом порядке, я не видел в нем слабости, а наоборот — возможность для силы. — невозмутимо практически перечит тестю и поддерживает жену Хаджиме. Ведь он был первым, кто поддержал эту идею при разговоре с Сенджу Хаширамой, потому что верил, что только объединившись, шиноби могут создать мир, где не только сила, но и мудрость будет править. — Старые методы исчерпали себя. Пора строить будущее, не сдерживаемое ненавистью и разделениями. Сейджуро лишь глухо усмехается в ответ. Сколько себя помнит, он на дух не переносил тех, кто в корне не согласен с ним. Однако, Хаджиме был другим, наверное, именно за это в свое время глава Хьюга и заметил этого мужчину — тогда еще мальца — так еще и выходца побочной ветви клана, потому что у него было свое мнение, свой стержень, помимо этого еще и сила, талант и непокорность. Сейчас Сейджуро в очередной раз убедился, что не ошибся с выбором тестя и своего преемника.  Их маленький сын, пятилетний Норитоши, словно олицетворение невинности, держался рядом с ними. Его шаги были легкими, а жемчужные глаза — любознательными. Однако, в этих ясных и ярких зрачках также можно было заметить светлый отпечаток того, кем он когда-то станет, какой путь перед ним раскроется. Он был еще слишком мал, чтобы полностью осознавать величие своей семьи, но его присутствие подтверждало, что клан Хьюга был не только гордостью прошлого, но и великой надеждой на будущее. Маленький Норитоши, с широко раскрытыми глазами, глядя на высокие стены деревни, произнес наивно, но с искренним интересом: — Здесь так много людей. — воодушевленно произнес мальчик, оглядываясь по сторонам. — А если мы будем дружить с ними, разве они не станут частью нашей семьи, мама? — Конечно станут, Норитоши. — с улыбкой отвечает Амида сыну.  — А скоро мы будем кушать? — переходит к главному Норитоши. — Я хочу тофу.  Когда они вступили в пределы деревни, атмосфера изменилась. Земля, по которой они шли, казалась священной, пропитанной духом их величия. Несомненно, они привнесли не только свою физическую мощь, но и историческую значимость, их присутствие ощущалось, как нежный, но твердый след, оставленный в истории, что менялась перед их глазами. Вся их сущность — от Хьюги Сейджуро до самого младшего члена семьи — несла с собой обещание процветания и власти, и каждый взгляд, брошенный в их сторону, говорил о том, что клан Хьюга был не просто частью деревни шиноби. Это было величие, которое жило в их духе, отражая их самих в каждом своем шаге. Клан Хьюга — это не просто одна из самых могущественных фамилий в мире шиноби, но и символ скрытого могущества. Величие клана не заключалось в военной славе или многочисленных сражениях, а в утонченности их силы, которая развивалась веками, далеко от поля боя. Хьюга, обладая уникальными и могущественными улучшенным геномом, что являлось одним из трех великих доджуцу — бьякуган. Эти глаза не только даровали непревзойденную способность видеть на огромных расстояниях, сквозь препятствия и во тьме, но и раскрывали все скрытые слабости противников, делая их уязвимыми. Обладатели бьякугана могли видеть чакру и направлять ее с такой точностью, что их удары были смертельными и не оставляли шансов на спасение. Но эта сила, как и все великое, не была широко известна и использовалась лишь в самых крайних случаях, так как Хьюга держали в тайне свои возможности. Не было секретом, что Хьюга были правителями скрытых истин и мастерами изысканных техник, которые позволяли им видеть не только мир вокруг, но и проникать в глубины самых тайных его уголков. Однако, несмотря на свою мощь, клан Хьюга всегда избегал участия в войнах, предпочитая оставаться в тени, сохраняя свой мир и секреты. Они были наблюдателями, стратегами, влияющими на события, но редко становившимися их активными участниками. Истинная сила их не заключалась в числе бойцов, а в их умении сохранять невидимую власть, умело управлять ситуациями и соблюдать баланс. Тем не менее, некоторые представители клана все же выходили на поле боя, хотя их участие всегда было исключительным и тщательно взвешенным. Среди таких редких шиноби был именно Хьюга Хаджиме. Его имя было известно не только в Стране Огня, но и далеко за ее пределами, и носило не только ореол славы, но и легендарный статус. Хаджиме был прозван «Покорителем Вершин», и это прозвище символизировало не только его силу и мастерство в бою, но и его непокорную волю, стремление побеждать там, где другие считали невозможным победу. Хьюга Хаджиме не был обычным шиноби. Он стал известен не только благодаря своей искусности в джуцу, но и благодаря стратегическому мышлению, которое позволило ему одерживать победы в самых сложных и непростых ситуациях. Его присутствие на поле боя не было случайностью. Он был тем, кто знал, когда вступить в бой и когда отступить, и всегда оставался на несколько шагов впереди своего противника. Но именно его улучшенный геном и владение стихией молнии, да и в целом его способность к высочайшему восприятию, сочетавшиеся с его решимостью и стратегической проницательностью — сделали его столь значимым для всего клана Хьюга и для мировой арены в целом. Его участие в войнах не было частым, но оно всегда оставляло след в истории. Хьюга Хаджиме был тем, кто раскрывал суть битвы еще до того, как она начиналась, и кто принимал важнейшие решения в самые критические моменты. Когда Хаджиме появлялся на поле боя, это означало не просто силу, а неизбежность изменений. Его присутствие становилось решающим фактором в исходе сражений, и его имя произносилось с уважением и трепетом, как у тех, кто стоял у самых высоких вершин своего искусства. Стоило на поле боя почувствовать эту чакру, услышать это имя и увидеть эти глаза — как в моменте оставались на месте только самые смелые.  Но клан Хьюга оставался, как всегда, сдержанным. Их цель не была в том, чтобы искать войны, а в том, чтобы быть готовыми к ним, защищая свой род и свой народ с величайшей точностью и умом. И в этом их сила была неоспорима — в их способности скрывать свою мощь, но быть готовыми раскрыть ее в самый решающий момент. И вот, перед ними предстали Хаширама и Мадара, основатели деревни шиноби, что отныне носит название Конохагакуре. Хаширама, одетый в свою привычную простое, но величественное яркое хаори, принял гостей с теплым уважением, отражая в своем лице открытость и дружелюбие. Мадара же, всегда сдержанный, слегка наклонился в знак почтения, понимая всю важность этого события. Между ними и Хьюгой Хаджиме прошел тот неуловимый момент, когда уважение становилось реальностью, а надежды на будущее вырисовывались на горизонте. — Рады приветствовать вас в деревне шиноби, — с довольной, но краткой ухмылкой поприветствовал гостей Мадара, не отрывая взгляда от Хаджиме, у которого аж желваки на скулах заиграли от неизвестной эмоции. — Добро пожаловать в новый дом.  — Благодарю. Надеюсь, вы нас не разочаруете. — холодно ответил Хаджиме, смерив Мадару тяжелым взглядом с высоты своего роста.  Напряжение, почти осязаемое, мгновенно наполнило пространство. Несмотря на то, что встреча была официальной и дружелюбной, между Хьюгой Хаджиме и Учихой Мадарой ощущался тонкий, почти невидимый электрический заряд. Это было не новое чувство — они встречались раньше на поле боя, и хотя их пути редко пересекались, каждый из них оставил неизгладимый след в жизни другого. Они не были старинными врагами, но в их отношениях всегда было что-то глубокое и неразрешенное. Не было ярких конфликтов, но было чувство взаимного уважения, которое переплеталось с напряжением, как два столба молнии, готовые схлестнуться. Хаджиме был сдержан и спокойен, его глаза, скрытые за покойным выражением лица, изучали каждого, включая Мадару. Удивительно, но сам факт присутствия Учиха, стоящего рядом с Сенджу Хаширамой, не скрыл того едва заметного холодка, что пронесся в воздухе между ними. Мадара, казалось, тоже почувствовал это — его взгляд коротко пересекся с Хаджиме, прежде чем он вновь погрузился в разговор. Легкое напряжение вспыхнуло и сразу же исчезло, как едва уловимая молния, вскользь освещающая туманное небо. Они оба знали, что это было не время для стычек. Но и оба понимали, что в случае, если дело дойдет до столкновения, их борьба была бы легендарной. Всю эту атмосферу безмолвного противостояния усиливал контраст с остальными участниками встречи, которые не замечали или делали вид, что не замечают скрытого конфликта. Хьюга Хаджиме и Учиха Мадара — два могущественных шиноби, каждый с непоколебимой волей и гордостью, но при этом каждый знал, что истинная борьба, если она когда-либо произойдет, будет не между силами, а между ними самими — два равных соперника, которые в какой-то момент могут оказаться на противоположных сторонах. Но сейчас не было места для демонстрации сил. Словно невидимая преграда разделяла их, и оба знали, что лучше не нарушать эту паузу. Это было то самое напряжение, которое не требовало действий, но оставалось острым, пронизывающим, даже если ни одно слово не было сказано. Хьюга Сейджуро, заметив мимолетное напряжение между Хаджиме и Мадарой, слегка прищурил глаза, но быстро перевел взгляд на Хашираму, стараясь сгладить ситуацию. Он, слегка наклонив голову, произнес сдержанно: — Так или иначе, прошлое не имеет значения. — дежурная улыбка взрослого мужчины говорила сама за себя. — Что важнее — это будущее. Хаширама-сан, мне много рассказывали о том, как ваша деревня изменяет ход истории. — смело произносит глава Хьюга, не разрывая зрительного контакта с Сенджу. — Расскажите, как вы видите развитие этой земли в будущем, особенно в условиях нового союза? Хаширама и Сейджуро утянули друг друга в интереснейшую и конструктивную беседу и активные обсуждения о планах на будущее деревни, к ним инициативно подключился и Хаджиме. Мадара так же, кажется, был совершенно поглощен разговором, но его внимание все же незаметно было отведено в сторону. Это было нечто странное, едва заметное, как тень, скользнувшая через его внутренний мир. Она стояла немного в стороне, словно сама природа сделала шаг назад, чтобы позволить ей предстать во всей своей неземной красоте. Амида. Хьюга Амида. По истине Лунная Принцесса.  С каждым мгновением, когда взгляд Мадары невольно задерживался на ней, он ощущал, как его внутренний мир сдвигается с привычных рельсов. Ее фигура была стройной, грациозной, но с такой загадочной силой, что казалось, сама земля под ногами слегка колеблется в ответ. Длинные черные волосы, гладкие и сверкающие, словно шелк, тихо колыхались на ветру, они были темными, как ночное небо, а ее кожа — такой бледной и безупречной, что казалось, ее образ был вырезан из благородного камня, покрытого золотым светом. Амида не просто выделялась из окружавших ее людей — она была живым произведением искусства, и ее присутствие казалось нечто намного более мощным, чем просто красота. Сверкающий жемчуг бьякугана в ее глазах, яркие и холодные, были как два бездонных океана, в которых Мадара мог бы утонуть, не зная, как вернуться обратно. В них скрывалась необыкновенная сила, какая-то древняя, магическая, но в то же время при всей их холодной чистоте они были наполнены огнем — не ярким, но искрящимся, темным, как угроза, что прячется в ночи. Учиха давно для себя признал, что часто наблюдал за мужчинами с подобной сосредоточенной страстью, но сейчас его взгляд был лишен привычной настороженности. Он чувствовал, как его взгляд буквально тянет Хьюгу, как магнит, как будто бы с каждым мгновением она становилась тем, что он просто не может игнорировать. Лидер Учиха не мог понять, что именно так сильно притягивает его к ней. Это была не просто внешняя красота — это было что-то внутреннее, что-то мистическое и недоступное. И вот, когда их взгляды встретились, все вокруг исчезло. Для них не было ни стен, ни других людей. Мадара видел только Амиду. В ее глазах не было ни страха, ни ужаса от его взгляда — наоборот, она смотрела на него с интересом, с чем-то таким, что он тоже не мог бы объяснить. Это не было любопытством — это было гораздо больше. В жемчужных глазах было что-то опасное и манящее, как безбрежное море, которое зовет, но ты знаешь, что если ты погрузишься в него, не будешь знать, вернешься ли назад.  Мадара не мог оторваться от этого взгляда, чувствовал, как его сердце бьется быстрее. Это было как столкновение двух миров, двух стихий, которые никогда раньше не пересекались. Учиха почувствовал, как темная энергия, которой он сам был наполнен сполна, как будто прореагировала на ее присутствие, словно два непостижимых потока, сталкивающихся в один момент. И, несмотря на всю свою мощь и силу, Мадара был поражен ее присутствием. В глубине души мужчина понимал: эта женщина была не просто частью мира — она могла бы разрушить его собственные законы. «Надо же, как одна женщина может сломить все, что казалось неодолимым.» — вдруг про себя подумал Мадара, не в силах оторваться от этой женщины и энергетики, что она излучала. Учиха словно был не мог сполна насытиться этим моментом.  Время как будто остановилось, и все, что он знал, имел и чувствовал до этого момента, было уже неважно. Мадара потерялся в этом взгляде, погряз с головой. Мадара не знал, как долго они так стояли, не отводя глаз друг от друга, но одно было очевидно — это был момент, который изменил его… Этот взгляд был навсегда. Зрительный контакт между Мадарой и Амидой не прерывался, словно этому потоку не было видно завершения. Казалось, время действительно замерло, когда их взгляды переплетались, и в воздухе была какая-то невидимая связь — такая сильная, что казалась почти осязаемой. Мадара, не привыкший к тому, чтобы кто-то мог устоять перед его присутствием, терялся в жемчужном взгляде, ощущая в нем не только силу, но и что-то завораживающее, темное и загадочное. В его глазах блеск интереса сменился неясным восхищением, пока его разум все больше поглощала мысль о том, что он никогда не встречал женщины такой изысканной и тонкой красоты, словно она была действительно посланницей небес.  Но в этот момент пространство между ними как бы сжалось, и воздух стал более тяжелым, холодным. Они оба это ощутили и даже не сразу могли понять в чем причина такой резкой смены атмосферы. Будто сжался воздух и нависли ярые тучи. Хаджиме. Он стоял рядом, не двигаясь, но в нем было что-то невероятное. Его энергетика, как скрытая буря, начала наполнять пространство невидимой силой обвивая каждого, кто находился рядом. С каждым мгновением это напряжение становилось все сильнее, до тех пор, пока оно не наполнило все вокруг, словно гроза перед бурей. Это была не просто энергия. Это был прямой вызов. Это было не просто раздражение. Это была угроза, которая нависала над всеми присутствующими. Хаджиме не мог терпеть такую наглость. Не мог позволить, чтобы его присутствие игнорировалось или каким-то образом ставилось под сомнение. От Хаджиме исходила мощь, которую нельзя было игнорировать. Его глаза, острые и холодные, скользнули по фигурам Амиды и Мадары, и мгновенно все вокруг изменилось. Теперь было ясно: этот взгляд не был случайным. Он пронизывал все своим присутствием, заставляя напряжение между Амидой и Мадарой стать ощутимым. Мадара, привыкший к своей власти, на мгновение замер, как если бы его кто-то ударил невидимой силой. Тот момент, когда его глаза встречались с глазами Амиды, исчез, как только волна энергии от Хаджиме прорвалась через пространство. Это был не просто взгляд, это была бешенная тяжелая аура. Сила, которая сжала воздух до невозможного состояния, вызывая холодок в спине у каждого, кто был рядом. Мадара, ощущая, как нечто темное и мощное нависает в воздухе, на мгновение отвел темный взгляд. Хаджиме стоял, не двигаясь, но его тело буквально вибрировало от гнева, а глаза, как ледяные клинки, прожигали пространство между ним и Мадарой. Учиху, что никогда не чувствовал подобного, несмотря на всю его уверенность и неоспоримую силу, словно прижало к земле, заставив его осознать, что здесь он не будет в безопасности и на сей раз не выйдет сухим из воды, пока не прекратит этот ненормальный контакт. Амиде стало крайне неловко, словно она оказалась в центре бурь, не имея возможности выбраться. Они оба почувствовали, как сила напряжения от Хаджиме пронизывает воздух, заставляя их сердца биться быстрее, их мысли становились яснее, но теперь они оба не могли позволить себе продолжить этот наглый взгляд. Их связь, что только что казалась почти магической, внезапно оборвалась. Амиде не потребовалось много времени, чтобы понять — теперь она не в центре внимания, а скорее в тени угрозы, исходящей от ее собственного мужа. Ее взгляд стал более закрытым, и она безошибочно почувствовала, как ее присутствие стало совершенно незначительным на фоне такой яростной энергетики Хаджиме.  Покоритель Вершин стоял как непоколебимая скала, его молчание было громче всяких слов. Напряжение, исходившее от него, было настолько сильным, что оно невидимо прижало их к земле. Это был не просто вызов — это было напоминание, что он здесь. И никто не мог этого игнорировать.  Когда напряжение достигло пика, Хаджиме не сказал ни слова. Он не нуждался в словах. Его энергия была достаточно выразительной. Все было сказано его молчаливым присутствием — «не смей» в адрес потерявшего понятие всяких границ Учихе и оппонент его безмолвно услышал.  И Мадара, и Амида, и все окружающие, были вынуждены это почувствовать и с этим считаться.  Хаширама, тут же почувствовав, как напряжение в воздухе моментально возросло, и его добродушная улыбка стала более сдержанной. Он замолк, оглянувшись на Сейджуро, который тоже заметил перемену в атмосфере. Без слов они оба поняли, что ситуация может выйти из-под контроля, и уже не раз они оказывались в подобных ситуациях, когда нужно было вмешаться до того, как кто-то из присутствующих сделает шаг, который приведет к бесповоротному конфликту. Хаширама первым нарушил тишину, голос его был легким, но решительным, как всегда, когда ему нужно было разрядить обстановку. Сенджу  с улыбкой, почти шуточной, обратился к Хаджиме: — Хаджиме-сан, похоже, ваш сын, такой юный, но уже с таким настроем… — Сенджу мягко засмеялся, стараясь добавить легкости в разговор. — Как бы нам не оказаться на поле боя, прежде чем встреча с ним закончится. Сейджуро сразу подхватил его реплику, хотя в его голосе звучало больше напряжения. Он мягко, но твердо сказал: — Да, и я подумал, что для столь… бурных страстей лучше оставить тренировки на поле, а не на центральной площади деревни. Нам еще многое предстоит обсудить. — взрослый мужчина обвел взглядом всех присутствующих, чуть подаваясь вперед, как бы ненароком прерывая дыхание. Амида, словно чувствуя необходимость сгладить напряжение, взглянула на Хаджиме, что крепким давлением сжал ее плечо, но с выражением мягкого интереса, слегка приподняла уголки губ. Она могла бы вмешаться в разговор, но лишь тихо сказала, обращая внимание на ребенка: — А вот Норитоши так интересно смотрит на всех нас. — сквозь яркую боль от давления мужской руки на своем плече, лепечет Принцесса. — Кажется, что в его глазах все происходящее в деревне так же ново и интересно, как и нам. — тон был легким, но достаточно осмотрительным, и все, кто слушал, поняли, что это было попыткой вернуть разговор в более спокойное русло. Но Мадара и Хаджиме словно оказались в своем собственном мире, не слыша абсолютно никого. В тот момент, когда все вокруг пытались утихомирить ситуацию, они не отрывали друг от друга взглядов, и в этом молчаливом противостоянии был весь их накопившийся конфликт, который не поддавался разрядке. В начале этой встречи они ведь негласно для самих себя и друг друга решили не вспоминать и акцентировать внимание на прошлом, обратив свои силы и энергию в общее будущее. Но Учиха своей наглостью грубо нарушил этот негласный договор, покусившись на самое сокровенное и такого Хьюга спускать кому-либо не намерен.  Мадара, стоя с прямой осанкой, глаза его горели холодным, почти зловещим огнем, словно в его взгляде была вся темная сила мира. Он не отводил глаз от Хаджиме, несмотря на его попытки держать себя в руках. Это был взгляд не просто соперника, а того, кто уже давно принял для себя, что нет места слабости. В темных глазах был расчет и уверенность, словно он ожидал, что в следующую секунду что-то неизбежное случится. Его руки оставались напряженными, но не двигались, как и его тело — он был готов в любой момент ответить на этот вызов. Хаджиме же не отставал. Его аура тоже была тяжелой и полная угрозы. Это был взгляд не просто бойца, а лидера, который прошел через огонь и кровь, не боясь быть разрушенным. Его реакция была не молниеносной, но убийственно точной. Хьюга не двигался, не менял позы, но напряжение между ними нарастало. Казалось, он был готов разорвать эту тишину, но в то же время знал, что все будет решаться только одним — и этот момент, когда они посмотрят друг на друга и решат, кто же станет настоящим победителем, был неизбежен. Все вокруг, включая Хашираму и Сейджуро, чувствовали, как воздух становится вязким, как если бы сами молекулы пытались разорваться от напряжения. Больше не было слышно ни шагов, ни дыхания — лишь взгляд, полный горечи и вызова. Все осознавали, что их попытки отвлечь внимание от этого зрелища были тщетны. Между этими двумя мужчинами, в этом взгляде, было все — сдержанность, история и мощь, что обещала последствия. И даже тут, в причине этой угрозы между сильными мужчинами ищите женщину, как меру всех вещей и весов.  Только Амиде, ощущавшей это жестокое столкновение взглядов, удалось, несмотря на все, излучать холодную уверенность, словно в этом столкновении она была не просто свидетельницей, а невидимой силой, удерживающей их в рамках. Но напряжение, словно невидимый вихрь, продолжало заполнять пространство, заставляя воздух вокруг становиться все более плотным, а каждый новый взгляд становился смертельно опасным. Хаширама, заметив, что Сейджуро и Хаджиме немного расслабились, продолжил: — Ну, а что касается новых направлений в деревне… — и его взгляд окинул всех присутствующих с теплотой, стараясь сгладить даже малейшую натянутую атмосферу. — Я уверен, что совместными усилиями мы сможем улучшить жизнь как наших людей, так и соседей. Тема о деревне и ее будущем была надежным мостом для того, чтобы отвлечь внимание от напряженности, но в воздухе все же сохранялась невидимая угроза, готовая снова пробудиться в случае неверного шага. И все же, это не помогло. Их попытки смягчить атмосферу не возымели должного эффекта. Мадара и Хаджиме не отрывали глаз друг от друга. Мгновения тянулись, как нитки, готовые порваться. Каждый из них стоял на своем месте, словно обвернутый тяжелым, почти осязаемым напряжением, и ни один из них не делал ни малейшего движения в сторону примирения. В их глазах горела смерть, сдерживаемая только самим фактом присутствия остальных. Мадара был как дикий зверь в клетке — его глаза яро сверлили Хаджиме, и его неистовая решимость буквально исходила из каждой линии его тела. Хаджиме, в свою очередь, излучал такую же непоколебимую силу. Это была борьба взглядов, в которой не было ни слов, ни нужды в них. Просто два сильных волевых человека, готовых броситься друг на друга, как только тишина исчезнет. Хаширама почувствовал, как дыхание перехватывает, как давление в воздухе становится невыносимым. Он снова взглянул на Сейджуро, но тот не сказал ничего — он тоже почувствовал, что этот момент был лишь преддверием чего-то гораздо более разрушительного, если они не вмешаются немедленно. Трудно было сказать, кто первым ослабил напряжение, но общее чувство было таким, что всё могло закончиться в один миг.  Молчание, пронзающее площадь, было столь плотным, что казалось, его можно было потрогать руками. Хаджиме и Мадара стояли как два напряженных полюса, их взгляды скрещивались, как сверкающие клинки, готовые вот-вот пробить эту тишину и выплеснуть свою ярость. Атмосфера вокруг них буквально дрожала от энергии, исходящей от обоих, но эта угроза была ничем по сравнению с тем, что хранилось в глубинах мира, души и собственной природы Сенджу Хаширамы. Он не сказал ни слова, но его присутствие мгновенно заполнило площадь. Хаширама стоял в центре, и все в его теле было спокойно, как у великана, поглощенного своим внутренним миром. Ни для кого не было тайной, что этот человек был светлым и добродушным, но в этом свете скрывалась сила, которую никто не осмеливался бы испытывать. Его сила была не только физической, она была самой сутью мира вокруг, гармонией, способной разрушить и построить все на своем пути. И вот, в этот момент, Хаширама поднял руку, мягкий жест, но он был наполнен невообразимой тяжестью. В воздухе словно сгущалась энергия, будто сама земля под ногами дрогнула. Его глаза не были холодными или яростными, как у Мадары или Хаджиме, но в них было что-то такое, что заставляло каждого почувствовать свою ничтожность. Когда его взгляд встретился с глазами Мадары, а затем с глазами Хаджиме, эти два титана, что до этого стояли друг против друга, моментально ощутили в себе невообразимое давление. Это не было силой, с которой можно было бороться, это было нечто гораздо более мощное — это была сила мира, его правды. И вот эта сила просто растекалась по их телам, заставляя мышцы напрячься до предела, а затем, как ручей, затекала обратно, расплескивая вс напряжение. Мадара, который всегда был готов к битве, почувствовал, как его плечи затяжело опустились, и его взгляд вдруг стал пустым, будто он уронил свой клинок на поле боя, когда осознал, что это не его битва и он не победитель. Хаджиме, сильный и самоуверенный, внезапно стиснул челюсти и ощутил, как его тело потеряло всю свою непоколебимость, словно песок, который кто-то вытряхнул из его рук. И они оба, как два горящих факела, вдруг погасли, отступив, уступив тому, что было выше и больше их собственной силы. Хаширама не сказал ни слова, он не двигался, но его энергетическое присутствие было настолько велико, что оставалось только сдаться. Вся площадь снова наполнилась тишиной, но это уже не было напряженной тишиной ожидания. Это была тишина власти, мудрости, силы, которая не требует доказательств. Хаширама стоял, как тихий вулкан, и его сила оставалась в нем, но была ощутима для всех. Тот, кто мог остановить самых сильных, не прикоснувшись к ним, был просто величием, в его покое скрывалась угроза, способная превратить мир. Хаширама, покоясь в тени собственного могущества, мягко опустил руку и посмотрел в оба напряженных лица. Взгляд черных глаз был спокоен, почти заботлив, но в его глазах было что-то такое, что заставляло всех присутствующих понять — он мог бы стереть их с лица земли, но выбрал не делать этого. В его словах не было угрозы, лишь мирная сила, пробивающаяся сквозь напряжение. — Все, что мы создаем — для мира, а не для войны. — спокойно, но стойко проговорил Хаширама, убедившись, что внимание приковано к нему. — Вы оба сильны, но сила без мудрости — это лишь разрушение. Не забывайте, зачем мы здесь. — произнес он, голос его был мягким, но звучал так, как будто это были слова самого времени. Мадара, не моргнув, слегка наклонил голову, его взгляд все еще оставался холодным и полным ярости, которую едва скрывал. Он не произнес ни слова извинений, но его тишина сама по себе была признанием. Хаджиме стиснул зубы, выдавил из себя сухое:  — Прощение принято. — и это было все, что последовало от них, как извинение, но ни одно из них не вернуло прежнего спокойствия. С напряжением в воздухе они вернулись к обсуждению — Хаширама и Сейджуро продолжили разговор о деревне, о будущем, о политике и всех нюансах, которые нужно было решить. Однако между Мадарой и Хаджиме, невидимая, но явная стена из напряженного молчания и горечи мгновенно возвратилась. Касания взглядов, мимолетные жесты, напряженные движения — все говорило о том, что между ними назревает что-то гораздо большее, чем просто словесная стычка. Амида, несмотря на попытки оставаться нейтральной, все-таки почувствовала это. Хаджиме теперь был внимателен к ее каждому движению, взгляд был острым, будто он ожидал очередного шага со стороны Мадары или ее самой. Он вновь сосредоточился на ней, сдерживая ревность и неосознанную агрессию, что просачивалась в каждое его слово, как яд. Мадара, в свою очередь, следил за этим взглядом, его мысли начали свербить в новом направлении, всколыхнув вспышку решимости. Присутствие Амиды теперь было как невидимая трещина в стене — каждое его слово становилось более изощренным, его взгляд становился все более проникающим, будто он пытался заглянуть в ее душу.  Это было только начало. Молчание, скрывающее глубокие раны, напряжение, что сжигало атмосферу. Буря под ногтями, которую сдерживали лишь усилия, теперь предвестие того, что когда-нибудь эта искра приведет к чему-то большему. Силы, еще не проявившие себя, скрывались в глубинах их конфликтов и чувств, готовые вырваться наружу. Это было начало большой проблемы, и оно лишь набирало обороты. Учиха в тот момент почувствовал, как внутри него что-то изменилось. Это было нечто, что не поддавалось объяснению, но он точно знал, что не сможет просто так избавиться от этой мысли. Амида, ке взгляд, ке излучаемая энергия — все это застряло у него в голове. Он снова и снова прокручивал ее образ, пытаясь понять, что именно его привлекло. Было что-то в ее присутствии, что пробудило в нем давно забытые чувства, что-то сильное, неуловимое. Это раздражение, которое Учиха ощущал в обществе этой женщины, как бы возбуждавшее в нем и внутреннюю борьбу, и новую жажду. Но гораздо сильнее, чем его привлеченность к Амиде, его интересовало то, что между ним и Хьюгой Хаджиме теперь было нечто новое. Это соперничество, давно зародившееся, но теперь расцвевшее в полную силу, стало его настоящей игрой. Мадара ловил себя на мысли, что ему было приятно видеть реакцию Хаджиме, его напруженную злость и раздражение. Мадара осознавал, что теперь это для него не просто вопрос гордости — это стало чем-то, что он хотел культивировать и углубить. Его интересовал не только Хаджиме как человек, но и вся эта динамика — как они взаимно раздражают друг друга, как сближаются через каждое слово, взгляд, поступок. Амида, сама того не осознавая, стала искрой, которая разожгла пламя, охватившее два мира, два характера. Она не была частью этого старого конфликта, не была активным игроком в этой скрытой войне, но ее присутствие, ее красота, ее молчаливое влияние внесли невообразимые перемены в отношения между Мадарой и Хаджиме. Она была незначительной деталью, но именно эта деталь оказалась ключом, который привел к катастрофическому повороту событий. Для Мадары она стала чем-то новым, тем, что наконец вызвало в нем дикий интерес, что отвлекло его от всего, что было до этого. Он был охвачен ее образом, и это чувство не отпускало. В его мире, где все казались такими понятными, Амиду было невозможно втиснуть в привычные рамки. Она как бы была из другого мира, того, что был давно забыт или оставлен в прошлом, но все равно необъяснимо манил. В его сознании это все переплелось с игрой — игрой, в которой ему хотелось одержать победу. А для Хаджиме, напротив, она стала чем-то чуждым, чем-то, что запустило процессы, которых он не хотел и не ожидал. Амида невольно провоцировала его чувство владения, желание защищать ее. И одновременно это было вызовом, с которым Хьюга не знал, как справиться. Необычная реакция Мадары только усугубляла эти чувства. Хаджиме порицал эту нездоровую реакцию для того, чтобы не видеть в ней того, что так близко может ускользнуть из-под контроля. Невольная причина всего, что начинало разгораться. Все это было продиктовано не действиями этой женщины, а тем, как она была воспринята — ее присутствие оказалось катализатором для старого конфликта, который вот-вот перерастет в нечто гораздо большее. Амида, не ведая, стала чем-то большим, чем просто женщиной в этом противостоянии. И теперь, когда война, тихая и невидимая для всех, но в то же время яркая и неотвратимая, уже была начата, она будет иметь свой неизбежный, разрушительный путь. «Да, ты будешь играть по моим правилам, — подумал Мадара, сдерживая в себе улыбку. — И будет это интересно, я даю тебе слово, Хаджиме.» Учиха в полной мере осознал, что теперь его внимание будет сосредоточено не только на Амиде, но и на том, как можно было бы использовать Хаджиме в этой игре. Он бы жадно выжимал из этого соперничества все, до последнего, пока его энергия не заиграет в новом ключе. И кто знает, куда это может привести. Хаджиме стоял в тени, поглощенный мыслями, но внутренний огонь, что вспыхнул в его груди, не угасал. Он чувствовал, как этот бесконечный взгляд Мадары, его молчаливое провоцирование, постоянно наталкивает его на новые грани их соперничества. Хьюга был далеко не простым человеком, и, хотя внешне он мог казаться сдержанным и спокойным, в глубине души горела та самая ярость, которую Мадара так пытался пробудить. «Ты ошибаешься, Мадара, — мрак в его мыслях был словно неизбежный ответ на всё происходящее. — Ты жаждешь обернуть это в борьбу, в игру. Будь осторожен, ведь игра с огнем может обернуться ожогом.» Его решимость укреплялась с каждой мыслью. Хаджиме знал, что Мадара хотел разрушить его стойкость, вызвать у него реакцию. Но он также понимал, что в этой игре нужно быть умнее. Вместо того чтобы реагировать на все сгоряча, он будет наблюдать, выжидать момент, искать уязвимости. И, когда тот момент наступит, он нанесет удар. Мадара, возможно, был силен и умен, Хаджиме не сомневался и знал, что его терпение и скрытая энергия станут решающим фактором. «Ты хочешь, чтобы я сгорел в этом соперничестве? — усмехнулся про себя Хаджиме. — Так вот, я буду сжигать тебя изнутри, не давая тебе даже малейшего шанса на спасение.»

せいり

Такео и Мизуми шли по узким улицам квартала Учиха, где каждый камень и каждый уголок были пропитаны новой историей, но и давно впитали в себя в то, что пережили до этого момента сами Учиха. Вечер мягко обвивал их тела прохладой, а тени от старых зданий медленно падали на землю. Для Такео здесь уже все было знакомо, но с еще непривычным присутствием Мизуми тут все стиралось, будто ход времени пошел по-новой. Такео и Мизуми чувствовали, как изменился мир, и как изменились они сами. Принцесса шарингана наконец вернулась, и с ее возвращением что-то важное и неуловимое стало висеть в воздухе, как притаившаяся буря. Мужчина украдкой поглядывал на нее, стараясь не дать волю своим чувствам. Такео знал, что не должен позволять себе переживать слишком сильно, что должен держать себя в руках, как и прежде. Тогда, полтора года назад, Такео ведь хорошо понимал и знал, что девушка ушла, чтобы найти свой путь, а теперь вернулась — и казалось, что все, что было, теперь исчезло в прошлом, в неясной дымке. — Ты вернулась, и все здесь кажется другим, — нарушил мужчина молчание, не поднимая взгляда. Тишина между ними была необычной, как будто и она, и он пытались удержать какие-то ответы, которые не могли найти, но очень пытались. — Обретает новые краски.  Мизуми не сразу ответила, ее взгляд был устремлен далеко вперед, вдоль улочек квартала их клана. Взгляд был на первое впечатление пуст и потерян, а странная улыбка висела на губах, но когда она заговорила, ее голос был таким родным, таким теплым, что этот звук, как мягкая ткань, касался души Такео:  — Да… кажется, все изменилось, — произнесла она, как будто ее слова были отголосками какого-то далекого времени. — Мир стал… больше. Открытым. Я увидела столько всего. Города, которых ты не можешь представить. — завороженно лепечет Учиха. — Видела людей, которые не знают, что такое предательство. Я была там, в чужих мирах… все так по-другому. Ее слова звучали не как рассказ, а как воспоминания, за каждым из которых стояла неведомая глубина. Такео чувствовал, как как слова, как туман, оседают на нем, оставляя странное ощущение пустоты. Но то, что тревожило его больше всего, было не в сказанных ею словах. Это было в ее взгляде, в том, как она смотрела, как будто она не была здесь, а была где-то, где никто не мог достать. — И как тебе было там? — сдержал свои чувства Такео, не ожидая от нее откровений. Он знал, что Мизуми, наверное, рассказала бы что-то об этих местах, о горах и реках, но это было только внешнее, только поверхность. Мизуми остановилась на мгновение, и ее глаза, казалось, пронзили что-то невидимое. В черных глазах мелькнула дикая сила, которая заставила его сердце вздрогнуть.  — Я увидела все, что могла. Но все равно вернулась. Вернулась сюда. — женский голос, казалось, пронзил воздух, не оставив после себя никаких следов. — Я вечно говорю об этой деревне в таком ключе, словно бывала тут, неоднократно, хотя мои стопы впервые ступают на эти земли… Это так странно. — с улыбкой подводит Мизуми, смотря на Такео.  — И что ты ищешь здесь? — спросил мужчина, хотя знал ответ еще до того, как задать этот вопрос.  Учиха просто не мог поверить, что все это было правдой, ведь этот момент был таким желанным, таким долгим. Мизуми была другой. Он чувствовал это в пустом взгляде, в новой манере разговора. И он не мог не заметить, как изменился ее тембр, как слова стали более отстраненными, как лицо и жесты, в которых когда-то была простая искренность, теперь скрывали нечто скрытое и пугающее, маниакальное и пустое. Мизуми, казалось, не обратила внимания на его вопрос. Вместо этого, ее взгляд стал немного холодным.  — Ты ведь видишь, что я изменилась. — уже жестче говорит Мизуми, взгляд в миг твердеет. — Ты думаешь, я могу быть той же, как раньше? Ты же знаешь, что мир не стоит на месте, Такео.  Эти слова пронзили мужчину, и он почувствовал, как его грудь сжалась. Да, он видел. Но что это значит? Что изменилось в ней? Такео хорошо помнит тот момент, когда они прощались полтора года назад. Как она уходила, обещая вернуться. Но это был не просто поход вокруг света — это было прощание с человеком, которого он знал, с тем, кого он когда-то всем сердцем любил. И теперь, когда принцесса вернулась, Такео уже не был уверен, что видел ее настоящую. Она больше не та. Буквально. Словно абсолютно другой человек в привычной оболочке.  — Ты изменилась не только внешне, — произнес Такео, слова вырывались из него, как бездушные стрелы. — Ты стала другой. Стала… какой-то чуждой. Ты говоришь, что все в порядке вещей, но я ведь чувствую, что ты что-то таишь. Мизуми в миг остановилась, ее взгляд был странным. Учиха не знал, что именно, но он видел в этих черных глазах какое-то внутреннее сопротивление. Как будто она искала нечто в себе, но не могла найти, все было тщетно. Темные глаза внимательно посмотрели в его темно-серые, и ее глаза стали холодными, отчужденными.  — Ты прав, как и всегда, Такео. — сказала она, и голос ее стал все более жестким. — Я изменилась. Не только внешне, не только в том, как говорю… Ты ведь знаешь, мир не может остаться прежним. И я тоже не могу остаться прежней. Тогда ее взгляд снова стал отстраненным, словно она смотрела в пустоту, и, казалось, все вокруг исчезло. И Такео понял, что ей было всё равно. Она вернулась не для того, чтобы восстановить что-то, а чтобы двигаться дальше. Все, что они когда-то имели, все, что когда-то их связывало и держало вместе — теперь было только воспоминанием. И несмотря на все то, с чем только предстоит разобраться, Такео смело осознавал — его чувства к ней по-прежнему живы, по-прежнему сильны.  Мужчине часто вспоминал Мизуми прежнюю — ту, которой, к великому сожалению, больше нет перед ним. Эта девушка была ярким огнем и светом в этом мире, яркой и искренней, кипящей жизнью, в каждом движении и слове которой чувствовались энергия и теплота. Ее смех был заразительным, ее радость — чистой и настоящей. Мизуми была человеком, который мог в один момент засиять от счастья, а в другой — разрыдаться от грусти. Мизуми была не идеальной, но живой, настоящей, полной страстей и глубоких чувств, которыми легко делилась с теми, кто был ей дорог. Именно такой, Такео помнит, отпустил ее тогда, после смерти ее младшего брата — это было словно невыносимая рана, которая изменила ее, заставив покинуть деревню и самого Такео, оставив его с чувством, что она убегала не только от боли, но и от самой себя. Он видел, как ее огонь угасал, как справедливость, за которую она всегда стояла, стала казаться ей хрупким миражом. Теперь она вернулась, но это была не та Учиха Мизуми, которую он знал и которую так любил. В ее взгляде было что-то неуловимое, холодное, словно она сама смотрела на мир откуда-то издалека, наблюдая, а не участвуя. Она говорила и улыбалась, как раньше, но в ее словах слышалось что-то странное, словно она была под мощным влиянием чего-то, чего Такео не мог понять. Иногда ее лицо внезапно мрачнело, ее глаза становились холодными и жесткими, как будто перед ним стоял другой человек. Учиха заметил это, когда они обсуждали ее путешествия. Она рассказывала о дальних странах, о горах и долинах, и ке глаза сияли, как и прежде, словно как у ребенка. Но через мгновение женский взгляд становился тяжелым, словно ее память возвращалась к чему-то, что он не мог увидеть. Девушка менялась мгновенно, словно кто-то другой смотрел ее глазами, говорил ее голосом, но был чужд ей самой. Эта внезапная смена лиц пугала Такео, заставляла его остро чувствовать, что перед ним стоит не Мизуми, а ее тень, ее отражение, утратившее прежнюю искренность и тепло. Такео пытался удержать Мизуми в прошлом, пытался найти в ней ту Мизуми, которую помнил, но это было бесполезно. Перед ним стоял другой человек, опьяневший от своей внутренней борьбы, теряющийся между личностями, разорванный на части. И теперь ему оставалось только наблюдать за тем, что осталось от его любимой девушки, той, кто когда-то была для него абсолютно всем. Глухо вздохнув и прислушиваясь к вопросам Мизуми, Такео ощущал, как в ее голосе, когда она спрашивала о делах в деревне, в клане, сквозило странное напряжение, едва заметное и пугающее. Мизуми говорила непринужденно, но Такео чувствовал — что-то в ней стало хрупким и, одновременно, опасным. Он рассказывал ей о том, как деревня шиноби крепнет, как многие кланы объединяются для защиты общей цели, о мирных встречах и договорах. И когда разговор дошел до Мадары, Такео не пропустил, как ее взгляд стал ярче, пробуждаясь от ледяного оцепенения. — Мадара… — повторила принцесса, и ее голос звучал странно, как будто имя вызвало в ней поток неясных, противоречивых чувств. — Он не изменился, да? Все тот же непокорный дух, стремящийся к величию… — Да, — коротко кивнул Такео. — Мадара по-прежнему на своем пути. Сейчас он стал частью чего-то большего, создал эту деревню вместе с Хаширамой, но… остается собой. И не похоже, чтобы что-то могло его изменить. — в точку замечает мужчина.  Мизуми чуть улыбнулась, и в ее улыбке было что-то неуловимое, скрытое, словно мысли ее витали где-то далеко за пределами разговора. Она слушала рассказы о переменах, о росте деревни, о новых традициях, но эти мысли то и дело возвращались к имени, к Мадаре, к его неугомонной, темной энергии, которая всегда манила ее к себе, даже издалека. Такео внимательно следил за ее реакцией, пытаясь угадать, что скрывается за ее словами, за этим интересом, отголоском прошлых воспоминаний. Мужчина чувствовал, как с каждым ответом у него внутри нарастает беспокойство, которое он не мог объяснить. И когда он закончил, Мизуми вдруг остановилась и посмотрела на него с пронзительной прямотой, отчего Такео невольно напрягся. — Знаешь, — неожиданно сказала она, с легкой усмешкой на губах. — Мне кажется, ты больше не смотришь на меня так, как раньше. — Такео замер, растерянный ее словами. — Раньше, — продолжала Мизуми. — В твоих глазах было что-то… нежное, теплое, я помню. Но теперь… — ее взгляд скользнул по его лицу, словно изучая каждую деталь по-новой. — Теперь в них только тревога и настороженность. Скажи, Такео, чего ты боишься? Мужчина замолчал, глядя на нее в ответ, словно пытаясь найти подходящие слова. Такео понимал, что эта Мизуми стала чужой, он ощущает и убеждается в этом с каждой секундой. Она стала более холодной, закрытой, с этой странной тенью внутри, от которой ему становилось не по себе. — Я… просто… — он замялся, чувствуя, как сжимается грудь. — Просто чувствую, что ты вернулась другой. Ты больше не та Мизуми, что была раньше. — по странной и неизвестной причине Такео был откровенен.  Девичье лицо на мгновение стало пустым, как маска, но в ее глазах промелькнула едва уловимая искорка, загадочная, неуловимая. — Ну что ж, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала нотка какого-то странного, мрачного удовлетворения. — Может быть, я и правда стала другой. Они продолжали свой неспешный путь по кварталу, Такео пытался собраться с мыслями. Мизуми посмотрела на него с легкой растерянностью, словно и не замечала, что с ней что-то произошло. Такео пытался найти в себе спокойствие, когда Мизуми вдруг склонилась к нему ближе, ее глаза мерцали едва уловимым лукавством, и он снова увидел ту прежнюю искру, знакомую ему с детства. — Такео, у тебя вообще кто-нибудь появился за это время? — ее вопрос прозвучал будто небрежно, словно дружеская болтовня о мелочах, но в этом взгляде таилось что-то глубже, что-то, что не давало ему покоя. Он нахмурился, не зная, что ответить, и, немного замявшись, пожал плечами, выдав легкую, но натянутую улыбку. — Ну… нет. — голос его дрогнул на мгновение, но он тут же собрался. — Дела, деревня… Не так уж просто найти время на личное, — добавил он, надеясь, что это объяснение оттолкнет ее от этой темы. Но в глубине души понимал, что его уклончивость, вероятно, не укроется от ее внимательного взгляда. Мизуми чуть прищурилась, и притягательная улыбка стала шире, мягче, но вместе с тем проницательнее. Она сделала шаг вперед, и на секунду Такео подумал, что в ее лице мелькнуло что-то от прежней Мизуми — той, что смеялась легко, не задумываясь, той, что чувствовала каждую эмоцию до конца. — Ах, так ты все еще одинок? — ее голос был полон легкости, но Такео улавливал в нем нотки, которые откровенно беспокоили его. — Хотя знаешь, что-то мне подсказывает, что ты так и не отпустил свое прошлое. Или, вернее, не смог отпустить меня, — ее слова прозвучали мягко, почти ласково, но Такео ощутил болезненный укол. Словно его ошарашили, он замер, стараясь унять инородное волнение, которое он не испытывал, наверное, лет с пятнадцати, будучи сопливым пацаном. Все тело напряглось, и сердце заколотилось с удвоенной силой. Воспоминание о том вечере, когда он, наконец, собрался с духом и сказал ей о своих чувствах, всплыло в памяти с новой силой. Учиха думал, что смог отпустить эти эмоции, заставить их отступить, похоронить вместе с ее уходом, но произнесенные ею слова словно вынули эти чувства наружу, снова заставили его пережить тот самый момент. Мужчина быстро отвел темный взгляд, чувствуя, что теряет контроль над собой. Внутри него кипели сотни мыслей, но он знал, что не сможет позволить себе сейчас что-то сказать. Такео почувствовал, как все нутро напряглось. Он быстро отвел взгляд, понимая, что едва ли сможет выразить все, что чувствовал к ней тогда, и что точно чувствует до сих пор. Конечно, Учиха все хорошо помнит: каждое слово, каждое действие, каждую реакцию и каждый взгляд. Такео любил Мизуми безумно, с самого детства до нынешнего момента. Эти детский интерес и влюбленность постепенно с возвратом переросли в осознанные, сильные и жертвенные чувства, что не были взаимны. И даже с этим Такео был готов мириться, из раза в раз по стеклу и горячим углям бежать за ней, по ее следам. Но сейчас мужчина откровенно не понимал ничего и потому выдавил спокойный ответ, словно цепляясь за любые формальные слова, которые могли бы помочь ему сохранить лицо.  — Знаешь, Мизуми, тогда было другое время. Многое изменилось, у нас сейчас другие заботы. В конце концов, деревня только строится, и… — он остановился, заметив, как эти дьявольские глаза сузились, словно она пыталась прочитать что-то за его словами и увидеть внутри его головы, словно сканировала каждое его колебание, каждую эмоцию, которую он прятал за этим спокойным ответом. Но прежде чем Такео смог придумать что-то еще, чтобы окончательно отвлечь ее, Мизуми вдруг улыбнулась. Девичье настроение сменилось резко и неожиданно, словно вышезаданный вопрос больше не имел никакого значения. — А ты все тот же… Все так же благороден и лицемерен. — с почти веселым взмахом руки ответила она, как будто его смущение доставило ей какую-то детскую радость, будто она сказала какую-то обыденность, а не прямую грубость, пусть и чистую правду. — Ну ладно, Такео, а что вообще у клана Учиха? Все так же строго и серьезно, как раньше? Наверняка, так и висит в замахе тяжелая рука Таджимы?  Ее голос звучал буднично, почти словно она вернулась домой после небольшой поездки, и ей хотелось узнать о том, что произошло в ее отсутствие. И хотя эти вопросы касались всего вокруг, Такео видел, что в этом взгляде был какой-то отстраненный блеск, как будто она говорила с ним, но мысли ее находились где-то далеко, во внутреннем мире, который был ей одной понятен. Такео пытался отвечать на ее вопросы — рассказывал о переменах, произошедших в клане, о том, как Учиха приспособились к новой жизни в деревне, о том, как Мадара, с его твердой волей и силой, стал чуть ли не символом этой новой эпохи. Он рассказывал, а его собственные мысли все время возвращались к тому, что случилось за этот вечер — ее загадочные слова, ее непонятные переключения, ее пристальный взгляд, в котором он уже не находил той любви и тепла, что были когда-то. И все это не покидало его, отравляло каждый его ответ, заставляя тревожиться все сильнее. И вдруг Мизуми снова заговорила, без предупреждения, с неожиданной прямотой: — Но ты же признался мне в любви перед моим уходом. — словно завешенная настаивала она. — Так почему бы нам не поговорить об этом? — ее глаза горели, ее голос звучал как вызов, но в ее взгляде была тень отстраненности, словно это были не ее собственные слова. Такео хотел отвергнуть ее вопросы, хотел убедить себя, что ее слова не имеют значения, но он не мог. Все, что ему оставалось — отнекиваться, попытаться увести разговор в сторону, чтобы не дать ей снова погрузить его в этот водоворот чувств. — Да, но сейчас… это уже не важно, Мизуми. Все изменилось, — сказал он, напряженно улыбнувшись, чувствуя, как внутри все сжалось. И Мизуми снова сменила тему, ее взгляд вспыхнул новым интересом, но Такео чувствовал, что внутри него растет нечто беспокойное, тревожное, как будто каждый ее новый вопрос только сильнее разрушал его покой. Мужчине вдруг заметил, как выражение лица Мизуми меняется, в глазах появляется странный блеск — дикий, непривычный для нее, почти чужой. Она окидывает его долгим, придирчивым взглядом, словно не веря его словам, словно в каждом его ответе пытаясь найти что-то скрытое. Ему не понравился этот новый взгляд, слишком требовательный и слишком чужой. И прежде чем он успел сказать что-то еще, Учиха, неожиданно для мужчины, делает резкий шаг вперед. — Такео, у тебя точно никого нет? — ее голос звучит как вопрос, но в нем слышатся нотки яркой ревности, неуместной и настойчивой. Она подходит ближе, настолько, что он ощущает ее дыхание на своей коже, ее холодный, пристальный взгляд, в котором он вдруг видит тень чего-то нового, опасного, незнакомого ему. — Мизуми… — его голос слегка дрожит, но он все же остается невозмутимым, пытаясь сохранять спокойствие. Но ее это не останавливает. Словно пренебрегая всем, что было между ними, всеми воспоминаниями и дружеской привязанностью, она резко прижимает его к холодной каменной стене одним движением руки, от чего его сердце сбивается с ритма. Девичье лицо так близко, что мужчина видит каждую мелкую деталь ее глаз, в которых теперь царит странная, почти болезненная одержимость. — Так почему ты избегаешь моих вопросов? Что скрываешь? — ее голос звучит игриво, но в то же время в нем слышится холод. Эта новая, агрессивная, почти провокационная сторона Мизуми кажется ему дикой, и все внутри него настораживается с каждой секундой больше.  Он пытается вырваться из ее захвата, но ее хватка неожиданно крепка, ее взгляд прикован к нему, как у хищника, играющего с добычей. И хотя внешне Такео сохраняет хладнокровие, внутри него закипает волна противоречий. Такео не хочет поддаваться, не хочет, чтобы эта странная, непонятная версия Мизуми заставила его усомниться в реальности. Но он также ощущает, как его душу сжигает желание быть с ней рядом — не с этой чуждой, жестокой личностью, но с той Мизуми, что была его светом, его живым воспоминанием о лучших временах. Он пытается не выдать себя, не позволить слабости вырваться наружу. — Мизуми, это не ты, — тихо произносит он, но в его голосе слышится одновременно и мягкость, и твердость, как у человека, не собирающегося поддаваться чужой воле. — Ты не та, кем была раньше. Я знаю это, потому что… — он замолкает, ловя в черных глазах отблеск раздражения и нетерпения. Она пристально смотрит на него, будто его слова ее ранили, но в следующую секунду ее лицо озаряется коварной улыбкой. Такео видит в этой улыбке что-то диковатое, нездоровое, словно перед ним не Мизуми, а какое-то ее темное отражение, жаждущее развлечений и чужой боли. — Вот как… значит, у тебя есть что-то, что ты не хочешь мне рассказать? — произносит она с лукавым оттенком в голосе, женская рука чуть сильнее прижимает его к стене. Пухлые губы почти касаются его, но он чувствует себя, словно его сердце разделено на части, между тем, что было когда-то, и тем, что происходит сейчас. Такео отводит взгляд, решив не отвечать на ее провокацию. Он знает, что если поддастся этой иллюзии, то окончательно потеряет ту Мизуми, которую когда-то любил, которую желал оберегать.  Такео любил ее с того самого дня, когда они, будучи детьми, виделись у реки, ловя блики солнца на воде и смеясь над чем-то глупым и невинным. Тогда она была для него олицетворением света, безмятежной радости, яркой и пылкой. Детская привязанность переросла в нечто большее, в невысказанное восхищение, в юношеский восторг, который с годами превратился в неподвластное времени чувство. Такео наблюдал, как Мизуми росла, как ее улыбка менялась от наивной радости к задумчивому теплу, как ее голос обретал глубину, как она становилась сильнее и выносливее с каждым днем. И каждый из этих моментов укреплял в нем уверенность, что Мизуми — его человек, та, что занимает все его мысли и грезы. Когда-то Учиха смирился с тем, что его любовь не ответит ему взаимностью, смирился с ее любовью к другому. Он знал, что ее сердце принадлежит другому человеку, и принимал это как факт, пусть и с болью, но без горечи. Такео был готов быть рядом, даже в тени ее настоящего счастья, даже не надеясь на ответное чувство. Он любил ее полной, безусловной любовью, без попыток получить что-то взамен, просто оставаясь в ее жизни, готовый поддержать ее в любой момент. Мужчина думал, что ее счастье, пусть и не с ним — уже достаточно для того, чтобы его собственное сердце нашло покой. Но сейчас перед ним стояла женщина, которую он не узнавал. Ее лицо и голос были теми же, но внутри — что-то сломалось, что-то стало чужим. Этот взгляд, эти жесты — все это вызывало у него необъяснимый страх. Он чувствовал, как смешиваются и переплетаются любовь и тоска, страсть и отчаяние. Ему было трудно принять, что та Мизуми, которую он любил и берег в сердце, больше не существует. Теперь его тянуло к ней как никогда прежде, но каждый ее жест вызывал тревогу, которая подавляла его чувства, как холодный дождь гасит огонь. Такео хотел быть с ней, жаждал ее близости, ее тепла. Но каждый неестественный, странный поступок словно бы разрушал его терпение, которое он оберегал все эти годы. Все, что Учиха считал нерушимым, готовым выдержать любые испытания, начало рушиться. Ему становилось все труднее сохранять спокойствие, игнорировать ее странное поведение. Он чувствовал, как внутри нарастает желание сорваться, ответить ей, встряхнуть ее, угомонить ее непонятные порывы. Такео не привык к этим новым чувствам — злости и раздражению, ведь раньше его любовь к Мизуми была светлой, нежной, терпеливой. Но сейчас он впервые захотел сбежать. От нее, от ее взгляда, от ее переменчивости, которая пугала его больше всего. Когда Мизуми окончательно теряет терпение, ее лицо меняется, становясь неузнаваемо холодным и жестким. Она хватает Такео за руку, сжимая пальцы с неприкрытой силой, которую раньше он никогда за ней не замечал. В девичьих глазах плещется что-то дикое, почти чужеродное, и голос звучит грубо, вызывающе. — Что, Такео? — с усмешкой выплевывает Мизуми, одаривая его просто бешенным взглядом. — Думаешь, можешь так легко уйти от меня? — ее голос скользит над ним, как холодное лезвие, режущее его внутренний покой. — Ты ведь любил меня, да? Или твоя хваленая преданность — просто брехня? Такео чувствует, как дикая ярость вспыхивает внутри. Ее насмешки, ее жесткие слова, этот дерзкий, злой взгляд — все это подталкивает его к грани, за которой кипит давно сдерживаемая сила. Учиха с трудом контролирует себя, чувствуя, как его руки дрожат от желания разорвать это неестественное напряжение, поставить ее на место. Мизуми видит это и усмехается, подливая масла в огонь:  — Ты боишься, Такео? — насмехается Мизуми, уже теряя контроль. — Или наконец набрался смелости что-то сделать? Неужели твои чувства такие слабые, как и ты сам, что даже не можешь меня остановить? Мужчина видит ее лицо так близко, чувствует не дыхание, и в тот момент ему кажется, что единственный способ сбросить это наваждение — дать волю ярости, ответить на ее вызов. Но он замирает, стиснув зубы и пытаясь заглушить рвущиеся наружу эмоции. В этот момент он осознает, что если сейчас поддастся — его собственная ярость захлестнет все, что он долгое время берег и скрывал. Поведение Мизуми вызывает у Такео болезненный отклик — неосознанный, внезапный, как удар по старой ране. В ее грубых словах и резких жестах, в холодной, почти издевательской усмешке вспыхивает что-то жутко знакомое. В голове, подобно вспышке, всплывает воспоминание о матери, ее тяжелый голос, от которого когда-то сжимался в комок каждый нерв. Такео снова ощущает те же страх и беспомощность, что охватывали его в детстве, когда он был вынужден противостоять грубости Камелии, ее холодному, колючему взгляду. Это заставляет его буквально замереть, будто он снова стал маленьким мальчиком, который не мог защититься и вынужден был выслушивать ее жесткие слова. Та же внутренняя дрожь, то же неприятное, липкое чувство, от которого хочется сбежать. Но тогда на помощь приходит отец, а сейчас только сам Такео может себе помочь. И в данный момент, глядя в лицо Мизуми, которая когда-то была ему так дорога, он не понимает, как все изменилось и почему в ней вдруг вспыхнула эта жесткость. Такео чувствует, как страх начинает подниматься в груди, переполняя его ужасом перед повторением тех самых чувств, которых он давно старался избежать. Ему хочется убежать, как когда-то мечтал скрыться от своей матери, закрыться от ее голоса, избавиться от всех этих болезненных слов и взглядов. Решив, что не даст этому воспоминанию завладеть им вновь, Такео стиснув зубы поднимает взгляд, в котором уже пылает тихая, сдерживаемая решимость. В последний миг Такео поднимает глаза, и его взгляд вспыхивает алым светом шарингана, погружая ее в иллюзию, и на миг видит, как ее агрессивный взгляд затуманивается, ее уверенность тает. Это его единственный шанс разорвать этот порочный круг. Не теряя времени, Такео отворачивается, решительно сбрасывая с себя ее на удивление сильную хватку, и делает шаг назад. Его сердце гулко стучит, словно крича ему о том, что он только что сделал то, на что никогда бы не решился раньше. Учиха впервые оставляет ее одну, отворачивается от своей давней любви и уходит, впервые позволив себе разорвать связь, которая так долго держала его на месте. Мизуми остается на пустынной улице, и тишина словно нависает над ней тяжелым занавесом. Внутри нее начинает пробуждаться странный, почти чужеродный голос — знакомый и одновременно незнакомый, словно отголосок собственного разума, который, однако, обрел чужую жестокость и ироничность. — Ну и чего добилась, милая? — шепчет он ей, провокационно, с едким намеком на ее растерянность. — Такео-то сбежал… Тебе ли не знать, что он боится тебя теперь? Смешно, ведь раньше он тебя обожал… и терпел. А теперь? Что-то пошло не так? Помнишь, как он принял на себя удар и пролежал пластом несколько недель? — Мизуми моргает, пытаясь отмахнуться от этого навязчивого внутреннего голоса, но он не утихает. — И все из-за тебя. — ее собственные мысли становятся еще жестче, как будто затягивают в некий замкнутый круг, где она одновременно является обвинителем и обвиняемой. — Разве не сама ты хотела этого внимания? — продолжает голос, теперь более игриво, почти с дьявольским смешком. — Может, стоит начать игру всерьез? Или ты все же боишься, что он тебе противостоит? Но разве ты не сильнее? Мизуми замирает, смотрит в пустоту, ее глаза наполняются странной, смятенной яркостью. Кажется, вот-вот, и ее сознание разорвется между желанием оправдать себя и неизвестным, подавляющим влиянием чужого внутреннего голоса. Но спустя мгновение что-то меняется. Тишина вокруг становится привычной, а на ее лице медленно появляется легкая, едва заметная улыбка, как будто ничто не произошло. Учиха выдыхает, приглаживает смолистые волосы, и, отряхнувшись, идет дальше по улице, с виду спокойная и целеустремленная. — Как же хорошо дома! — не может нарадоваться девушка и ступает по кварталу дальше.