Ignorant

Ивану кажется, что Бог потерял своё внимание к нему, как только Брагинский коснулся Людвига в первый раз. Иначе это просто сложно объяснить, кроме как, что Германия — точно не человек и необычная Страна. Может, где-то в родовом дереве начеркан сам Дьявол, а может Людвиг и есть он. Если раньше немец смущался и прятал свой очаровательный характер, то после освоения новых простор перестал это делать, обнажив ровные зубки и природную хитрость. Именно в тот момент Россия и попался, на пару с сердцем. Никаких слов против, просто долгие года ожиданий и, наконец-то, самое ценное «я тебя люблю». По мнению Людвига, вполне себе романтично. — Как часто ты задумывался о списке своих грехов? — интересуется Германия, вытягиваясь на мягкой софе и отправляя в рот маленькую виноградинку из пиалы. — Их же там огромное количество, верно ведь? — Да. — И мы все будем гореть в Аду, — фыркает немец. Занимательно всё это — жить, пытаясь действовать правильно, но всё равно оказываясь в самом низу, за, например, выбрасывание испорченной еды. Ведь нельзя так, нужно отдать нуждающемуся, только вот тот отравится и сдохнет где-то в канаве, а тебе припишется убийство. — Может быть. А может Бог, всё же, нас простит. Он и люди церкви разные создания, по крайней мере, церковь — место уже прогнивших душ. — Сходим помолимся? — растягивает губы в усмешке Людвиг, проводя томным взглядом по Ивану. Ему не молитвы интересны, даже не тема Бога, а просто... Просто после того раза он заметил, что Брагинский отстранился от него. Существенно отстранился, отчего в груди неприятно затянуло. Неужели он сделал что-то не так? Если да, то ему нужно, чтобы Россия сам сказал. Или он всё же навредил, сжал не так или зубами царапнул, и теперь Иван шарахается от него? Или же русский всё ещё считает его ребёнком? Самая правдоподобная версия. И глупая. — Ты же понимаешь, что я уже вырос, верно? Мне больше не четырнадцать. Брагинский на это слегка поворачивается, а после качает головой. — Знаешь, насколько странно выглядят отношения между двадцатилетним и семнадцатилетним? — Людвиг на это недовольно щурится. Ему плевать на разницу в возрасте и на то, что они оба мужского пола. Да наплевать даже, если бы ему сейчас было четырнадцать, а Ивану двадцать, не важно это, по крайней мере для него. Если только это волнует Брагинского, то это глупо, о чём Германия и сообщает возвышенно-снисходительным фырком. — Если тебя так сильно тяготит близость со мной лишь из-за возраста, то у меня к тебе немного вопросов. Один из них это: ты боишься того, что Гилберт оторвёт тебе голову? — Я боюсь за твой ладный задок, Meine Liebe, — в подобной манере отвечает Россия. Немец ведёт себя немного глупо, рассчитывая свои способности неверно. Они ещё слишком молоды, чтобы получить полновесную регенерацию, да даже с ней слушать полные страшной боли крики ему не по душе. Проклятая природа, решившая поиздеваться, и здесь устроила всё по своей воле. — Какой ты двуличный: девушек не жалко, а меня — да, — Германия задумывается над планом по добыче необходимого. Он хочет Ивана, а значит получит. Главное, расставить всё так, чтобы Брагинский сдался. Людвиг не идиот, да, он молод, но ему хватает и его небольших знаний, которые уверяют, что без растяжки и обилия хоть какой-то смазки ничего не получится. Он читал. Краснел, как рак, но вчитывался во все буквы текста, чтобы понять. Правда, пособие — как он это назвал — было создано для девушек, но что-то схожее в этом точно есть. — Девушкам говорят, что и как происходит. Вряд ли Гилберт тебя о подобном информировал. — Коротко сказал, — Пруссия тогда был слегка — может и не слегка, но не в этом суть — пьян и вполне достаточно описал, как происходит сам процесс между мужчиной и женщиной. Людвиг тогда... Возможно, именно тогда он испытал окончательное отвращение к постели с девушками. Нет, против самих девушек он ничего не имеет, но близость с ними стала чем-то неприятным. Точнее, сама мысль. — Вы оба слишком заботитесь обо мне. Был бы я леди, то это было бы понятно, но я вполне сознательный и взрослый юноша. — Ты не смог открыть банку малинового варенья. Нужно тебя кашей кормить, причём достаточно долго, чтобы силы прибавились. — Это секретный русский метод для создания богатырей? — Возможно. — Тогда ладно. Но всё равно нет, — немец мягко улыбается, всё же заставляя Россию отвлечься от своих книг. Ему скучно. И Иван так и не ответил на вопрос. — Так что там с твоими грехами? Назови хотя бы самые... страшные. — Я иногда обманывал, воровал с кухни сладости и... не уважал своего отца. На этом, кажется, всё. — И никакого блуда? — тянет Германия, показывая кончик нежно-розового языка. — Блуд — это откровенное желание плоти. Я его не испытываю. — Увиливаешь, — шепчет Людвиг, вставая с софы. Несколько плавных шагов, и дистанция между ними на грани позволенных приличий. Брагинский на это заинтересованно выгибает бровь. Если бы он знал, что Германия так быстро меняет свою суть, то он бы оттолкнул его на несколько миллиметров, чтобы не сорваться. А что-то внутри подначивает сделать именно это: сорваться и сделать то, что приходит к нему во снах по ночам. — Похоть и блуд разные вещи. Похоть — обязательна для любви, ведь если нет желания, зачем любить? — М-м-м... — немец обходит Ивана, как центр своего круга избрав сильное плечо под собственной ладонью. Значит, его хотят. Это хорошо. Вот только баранья русская упёртость ставит палки в колёса. Людвиг тоже хочет его, несмотря на то, что он видел, и да, он понимает, что этот... пусть будет кол — он не знает, как назвать это иначе — покорить будет очень сложно. По естественным причинам, хотя и сам Россия тут тоже причастен. — Вань... — Нет, — уверенно отвечает Брагинский, завидев в зове вопрос. Даже не вопрос — утверждение и констатацию. Людвиг недовольно щурит глаза, гордо подняв подбородок, и едва сдерживает свой характер за внешним спокойствием. — Это был не вопрос. — Я знаю, Meine Liebe. Поэтому нет. — Может, прекратишь себя вести, будто ты мой брат? Мне семнадцать, я уже в праве сам решать, что я хочу. И я хочу иметь с тобой близость. Мне плевать, что ты родился на несколько лет раньше, да хоть на век — всё равно, мы Страны, мы не стареем. Почему ты такой упрямый? — Потому что если я сорвусь, то ты будешь орать. Громко, страшно, от боли. И возненавидишь меня или того хуже — будешь бояться всю жизнь. А я не смогу это пережить. Я знаю, чего тебе хочется, но природа решила иначе, — в той же шипящей манере отвечает Иван. Внутри всё недовольно-напуганно клокочет, прячась под рёбрами. — Да мне плевать на всё это! Думаешь, я настолько глуп, что не знаю, что это будет больно? Конечно будет, я это понял почти сразу, как увидел. Но я хочу. Хотя бы, Scheiße, попытаться. Всё остальное не— Его перебивают жадным поцелуем, на который он шокированно раскрывает глаза, ощущая, как пропадает вся спесь. Людвига аккуратно, но уверенно подталкивают к софе, и он, честно признать, теряется в действиях. Никак не может привыкнуть к влажным прикосновениям чужого языка, будто бы знающего, что нужно немцу в любую секунду. Попытку стать ведущим Брагинский легко подавляет, всё же укладывая Германию на мягкие подушки, пальцами нащупывая множество застёжек. Слишком много, похоже, это очередная маленькая месть. И Иван на это мстит тоже, грубо разрывая одёжку, поглощая чужое шипение, а затем и стон, когда шершавые подушечки проходятся по вздымающейся в нехватке кислорода груди. Следующий поцелуй получается слишком грубым, с лёгкой болью от прикушенной губы и очередным стоном, когда Людвига опускают вниз. По сверкающим серебряной сталью глазам понятно, что ему этого недостаточно. Сейчас ему всего мало. России мало тоже. — Vanya, — урчит Германия, когда его русский долго — почти десять секунд, больше он попросту не вытерпит — мучается с одеждой, а после целует тонкое плечо, грубовато прихватив его губами до ярко-бордового следа. Шипение в ответ не волновало, но вот вцепившиеся в волосы пальцы на очередном укусе, заставили оторваться от бледной кожи и подняться — поднять голову, другое непозволительно — позволяя увидеть тонкую кровавую струйку, идущую по левому уголку губ. — Unhöflich, — Людвиг выдыхает окончание слова в чужие губы, кончиком языка пробуя собственную кровь. Прогорклая, с явным железным привкусом, и, желая разбавить это, он почти что злобно прикусывает губу русского, раскраивая кончиком клыка мягкую плоть. Заглохший в груди рык послужил ему ответом, а после, в отместку за вредительство, Иван сжал мягко поглаживающие пальцы на маленьких бусинах сосков, слегка оттягивая. Германию пробивает дрожью; громкий и похабный стон вырывается из груди, и собственные руки спадают на чужие плечи, стискивая их крепкой хваткой. Брагинский на это улыбается уголками губ и вновь целует припухшие губы своего немца, но уже нежно и ласково, не забывая ласкать чувствительные места. Он их запомнил и точно уверен, что найдёт и остальные. — Нужно... Какое-нибудь масло, — самоконтроль включается только в этот момент, громко разрываясь в голове мелкими пучками верёвки — ещё чуть-чуть, и его не станет, а об этом важно обеспокоиться. Людвиг несколько секунд смотрит в ответ, пытаясь понять зачем, но затем вытаскивает из-под софы маленькую бутылочку. Он знал, что его попросят. Иван масло убирает поближе на пол, чтобы не пролить, если кто-то из них дёрнется. Проблема решена, так что можно заняться более важными вещами: шеей, плечами и штанами немца. Тот на очередной укус сипит «больно вообще-то!» и пихается, правда, после заходится в стонах, когда одна из ладоней Брагинского спускается вниз, несильно надавив на заметную выпуклость на ткани, ласково проходясь по ней. С завязками штанов он справляется быстро, резко стягивая их вместе с нижним бельём. Приходится сместиться, но теперь Людвига можно коснуться без помех. Германия тянется к нему, но кисти мягко перехватывают, прижимая к софе, а после и прижимаясь самому, ласково целуя немца в губы, уверенно проходясь по нёбу, обнимая неуверенно прижавшийся к щеке язык своим. На царапки на плечах Россия не обращает внимания, находя свободной рукой бутылочку. Пробку он вытягивает ногтями, грубо сорвав её с места, едва не пролив ценное содержимое на доски — подкормленные добрым Людвигом крысы точно не были бы рады такому сюрпризу — а после осторожно смазал три пальца, благо горлышко достаточной ширины, чтобы окунуть каждый поочерёдно. — Может быть немного... дискомфортно, — предупреждает он, сползая чуть ниже, оставив поддерживающий поцелуй прямо под рёбрами, на грани с впалым животом. Нужно будет не забыть, что Людвига было бы неплохо откормить. Слишком он худой и костлявый, будто бы Гилберт и не кормит его совсем. — Я постараюсь очень осторожно. Германия едва заметно кивает, случайно задерживая дыхание, когда чужие пальцы касаются его там, мягко надавливая подушечками на колечко мышц. В голове взбрыкивает мысль, что сейчас будет больно, но после она задавливается успокоением, когда, действительно с лёгким дискомфортом, внутрь проскальзывает одна фаланга указательного пальца, разминающая судорожно сжавшиеся мышцы. Брагинский никуда не торопится, медленно подготавливает и также медленно целует нежную кожу, оставляя иногда лёгкие укусы, медленно затягивающиеся на глазах. С губ срывается громкий стон, когда внутри оказывается уже два пальца, которые Россия разводит ножницами, случайно нащупывая простату. Людвига подбрасывает на софе, и он до крови прикусывает ладонь, пытаясь задавить удовольствие. Не понятно, почему настолько приятно, а Иван расплывается в улыбке, вновь проходясь по тому месту, заставляя всё же застонать и развести ноги в стороны. — Ваня, — зовёт немец, и Брагинский отвечает на это поцелуем, в уверенном темпе двигая пальцами. Слишком узко и Германия всё равно пытается сжаться, но русского ничто не остановит, тем более, на его стороне время. — Liebe. Он на это выдыхает в тонкие губы, ласково целуя нижнюю, после касаясь кончиком носа щеки, вслушиваясь в постанывания. Людвиг теряется окончательно, хотя, это только начало, а он уже готов кончить от всего лишь двух пальцев внутри. Третий оказывается внутри с достаточным неудобством, отчего Германия шипит, дёргая ногой. Неприятно, даже больно, но Иван вновь его целует, стараясь размять мышцы в достаточной мере. — Мх-х..! — подобие стона вырывается из немецкой груди, и Россия умоляюще-успокаивая протягивая свободную ладонь, которую Людвиг берёт в свою, переплетая пальцы и смотря таким недоверчиво-противоречивым взглядом, что приходится вновь ободряюще улыбнуться. В голове ехидно подмечается мысль «я говорил», но озвучивать её Иван не хочет. Зная своё сокровище, он может сказать, что, вместо намечающегося, вполне возможно начало небольшого конфликта. Так что к чёрту. — Vanya, bitte. — Рано. — Плевать, — улыбается Германия, показывая, что ему всерьёз наплевать, что ещё рано. Он хочет, его хотят, и ему достаточно этого. В своём русском он уверен — если будет больно, он обязательно прекратит. Пальцы покидают его, оставляя ноющее чувство неправильной пустоты, и Россия вновь тянется к бутылке с маслом, отвлекаясь на её короткий поиск, пока Людвиг незаметно расправляется с завязками штанов, приспуская их и бельё, обнажая крупный член, на который немец откровенно пялится. И в прошлый раз пялился, и в этот, и в следующие разы — которые обязательно будут — он тоже будет пялиться. От этого поглощения взглядом его отвлекает нашедшаяся бутылочка, чьё содержимое проливается в ладонь, а после растирается по всей огромной длине. Была бы линейка, Германия бы посчитал, хотя бы примерно, сколько сантиметров окажется в его нутре, но сейчас не до этого. Не тогда, когда его подхватывают под бёдра, притягивая к себе и упираясь влажной головкой в растянутый вход. — А вот сейчас, — закусывает губу Иван, не желая лгать и обманывать, — будет больно. Плавное движение тазом, и Людвиг сипит от ощущения растяжения. Не больно, лишь... очень неприятно, но вполне можно смириться. Правда, последующие толчки выбивают из груди весь воздух, и он вцепляется пальцами в чужие плечи. Становится неприятно, настолько, что его собственное возбуждение ослабевает. — Мгх..! — внутри всё слишком тянет, хотя Брагинский вошёл меньше чем наполовину, и Германия упирается раскрытой ладонью в чужую грудь, пытаясь отдышаться и привыкнуть к такому. Растяжка пальцами не особо помогла. Россия мягко целует и, пытаясь хоть немного облегчить боль, легко сжимает член Людвига, парой движений проведя от основания к головке, размазывая предэякулят. Отвлекает, но не сильно. Иван старается не двигаться, даже мысли не подпускает, в особенности те, что шепчут войти резко и сразу, предварительно закрыв Германии рот, чтобы не кричал. Это противно, оскорбительно и мерзко, он согласен потерпеть, лишь бы его немцу было хорошо. А ещё лучше — хорошо им обоим. Людвиг коротко кивает, позволяя сделать ещё один толчок, закрыв глаза и стиснув зубы. Неприятно и хочется, чтобы Россия нашёл то место, которое приносило удовольствие. На жадный поцелуй он отвечает, едва слышно всхлипнув на очередное движение. Брагинский видит это и, толкнувшись в очередной раз, заставляет немца застонать. — Ах! — русский влажно целует своё сокровище в губы, сминая подобие тонкого шелка до тихого выдоха, а после сползает на шею, прикусывая бьющуюся под кожей жилку. Ладонь продолжает двигаться в неспешном темпе, как и сам Иван, плавно толкающийся до половины. Большего Германия попросту не примет, но это и не важно. — Wie gu-ut! — Людвига пробивает сильная дрожь, и он обмякает на софе, с тихим стоном кончив в чужой кулак. — Vanya... Россия мягко тычется губами, а после, предварительно обтерев руку об спинку софы, пережимает основание собственного члена, медленно надрачивая. Людвиг смотрит на это из-под полуприкрытых век, выдыхая разграничивающее: — Ich will dich. Иван с секунду не понимает, но затем до него доходит, отчего бёдра сами дёргаются вперёд, а руки опускаются на очаровательно торчащие косточки таза, мягко их поглаживая. Германия одобрительно двигается навстречу, как-то совсем игнорируя ощущение горячей плоти внутри, жаждая более полного проникновения. И плевать, что может быть больно. Брагинский хрипло рычит, входя наполовину и замерев от прошедшей вдоль позвоночника дрожи. Он на грани, слишком уж приятно его сжимают, стискивая волнообразно, а после пытаясь выпихнуть прочь. Небо и земля по сравнению с предыдущими, более несуществующими для него, леди. Глупо их и вспоминать, потому что теперь для него существует только Людвиг, а он существует для него. Это радует и успокаивает что-то тёмное внутри. Надолго его не хватает, и так для «первого» раза это слишком, он делает ещё несколько грубых толчков под аккомпанемент громких стонов и кончает, орошая нежные стеночки спермой, выходя с пошлым хлюпом. Германия выглядит удовлетворённым и слишком довольным, даже несмотря на неприятные ощущения в самом низу, сопровождающиеся непонятной жидкостью, медленно покидающей его тело. Ему понравилось. Очень даже. Нужно будет повторить, чуть позже и чуть лучше. — Es hat mir gefallen, — тянет он, медленно двигая языком. — Теперь бы горячую ванну и повторить. — Не боишься? — Ну, пока ты не попытаешься меня сожрать — нет. А ты и пытаться не будешь, если я скажу тебе остановиться, — Людвиг со стоном садится, сдвигая чуть дрожащие ноги вместе, свешивая их с края испорченной мебели. — Времени у нас достаточно, мы никуда не торопимся, так что через некоторое время я тебя... Как у вас говорится? «Затрахаю»? Брагинский ухмыляется, медленно качая головой, выражая неодобрение к подобным словам. Они же культурные люди, а подобные слова не приняты для них. Но Германии наплевать, он говорит как хочет, запоминая любые услышанные им слова на русском, даже если они произнесены крестьянами, когда те ударили молотком по пальцу. — Как пожелаешь, Mein Schatz, — шепчет Россия, нежно целуя в щеку. Немец на это показывает кончик языка, целуя в ответ. Нежности... Ему нравится. — Но сначала горячая ванна и перекус, для восстановления сил. — И новую софу, — соглашается Людвиг, глядя на пятна спермы и масла, ярко выделяющиеся на нежно-белой ткани. Мебель не жаль от слова совсем. Да и другую мебель тоже не жаль. — К чёрту, — подсказывает Иван, протягивая ладонь. Наплевать на всё остальное, кроме, конечно же, людей, которые могут заметить их за этой богопротивной связью. А мебель этого сделать не может, да и кто скажет, что именно они тут занимались чем-то неприличным, верно? — К чёрту, — соглашается Германия, принимая помощь и вставая, принимая неуверенную опору в виде собственных ног. Будто бы долго скакал на лошади, но нет. По крайней мере, русский на коня плоховато смахивает. — Пойдём скорее, не хочу, чтобы нас застали здесь в таком виде. Софу всё же пришлось сжечь, под непонимание большинства слуг.