Сердце ангела

      Покои королевы походили на древний склеп. Изначально они практически не отличались от прочих покоев, выделенных для знатных гостей. Сейчас же их роднили разве что лавка вдоль всей стены и ковры на полу. Стены, исписанные лозами дикого, шипастого винограда, глухо перекрыли гобелены синего, с серебренными лентами, цвета. На каждом, вышивкой изображался рисунок. Сцены охоты, конной и псовой, крепость на скале, узкий месяц с россыпью звезд, вставший на дыбы дракон, корона. В отличие от короны Дьявола — высокого, массивного убора, накрывающего голову целиком — корона королевы представляла из себя тонкий, красный обруч состоящий из подтеков, оканчивающихся крупными каплями. В местах капель к гобелену были пришиты крупные гранаты с серебряной окантовкой. Похожие камни, но значительно крупнее и ярче, украшали настоящую корону, лежавшую на подушке из бархата, на небольшом, точно выделенном исключительно для неё, круглом столике. Гобелены с вышивкой замка и полным серебряным кубком наглухо перекрывали широкое окно и выход на лоджию. Кровать что стояла здесь раньше убрали, взамен неё стоял саркофаг из тёмно-синего, практически черного мрамора с серебряными прожилками. Его стенки и дно устилал мягкий, белый бархат, аккуратно лежала крупная, одинокая подушка. К правому боку приперта тяжелая крышка, с которой свисала шелковая лента, что помогала её проще открыть. У свободной стены стояли многочисленные сундуки с вещами. Комнату, вместо масленых ламп освещали свечи. В основном сальные, толстые и бледные, но имелся и десяток из алого, пчелиного воска, вместе с лёгкой дымкой источавший сладковатый запах, отдающий металлом. Этот десяток окружал глубокую ванну, с высеченным по поверхности боков рельефом волн. Формой своей она походила на уменьшенный в размерах галеон, носовая фигура которого изображала раскрывшего пасть дракона с глазами из обработанного кровавого жемчуга. В свете свечей она отливала серебром, то ли покрытая им, то ли вылитая из него целиком. Служанка наклонилась над ней, налив далеко не первый кувшин горячей, практически бурлящей крови. Она наполняла галеон чуть ли не до краёв. Мей лежала в ней, вытянув руки по бортам. Её тёмно-рыжие волосы сейчас были подобраны гребнем в высокий пучок, открыв белую шею и плечи. Небольшие грудки возвышали над гладью точно пара холмов над морем. Между ними лежал кулон с крупным, зеленым точно глаза королевы, камнем, который она не потрудилась снять даже перед приемом ванны. Орочимару приметил чуть ниже шеи черную родинку, несмотря на открытые платья, раньше её было не видно. Похоже королева, имела привычку замазывать её белилами.       — Ваш~ша рука, вас не беспокоит? — Подал голос змей, напомнив о своём присутствие. Ему не нравилось стоять у порога, точно приставленному к дверям слуге.       — Перестань кривляться, я знаю кто ты, — устало отозвалась Мей, махнув рукой, — хотя должна признать, ты хитрец, прятать личину вампира, за змеиной достаточно умно. Невеже не дано разобрать где одни клыки, а где другие, но я вижу, я знаю.       Змей сощурился, попробовал длинным языком воздух. Служанка совершенно не источала тепла, а королеву он ощутить не смог, её температура пряталась за горячей ванной, как в слепом пятне.       — Вы правы и не правы, госпожа, — Орочимару совершенно ребячески наклонил голову, — я змей в той же мере, что и вампир.       — Разбавленная кровь, продолжает оставаться кровью, покуда она красная, — всё тем же усталым или скорее скучающем тоном отозвалась королева, — покажи мне свои клыки. Давай-давай, не заставляй свою госпожу ждать, это как минимум не вежливо.       Змей сомневался не долго, прежде чем распахнул рот и выставил пару клыков. Змеиные клыка загнуты с концов для удержания жертвы, точно крюки. Клыки Орочимару, как и клыки любого другого вампира идеально прямые. Мей какое-то время рассматривала его, прежде чем хмыкнула.       — Хорошо, хорошо, — тихо, но вполне удовлетворенно отозвалась она, положив подбородок на левую руку, — как поживает матушка, подарившая тебе их? Мне бы хотелось с ней познакомиться.       — Она умерла, давая мне жизнь, — холодно отозвался Орочимару, ещё раз попробовав воздух языком. Нагретая в ванне рука ощущалась тёплой, но кончики пальцев уже начали терять какую-либо температуру.       — Нет смерти благородней, чем та, что ведёт за собой жизнь, чтобы там не говорили мужчины, — отозвалась Мей с таким сочувствием в голосе, словно знала её долгие года, но глаза выдавали насколько ей на самом деле плевать, — а второй твой родитель? Для создания ребенка нужна минимум пара.       — В скором времени и она погибла, тоска и скорбь неизбежно порождают болезни, — понурив голову ответил змей.       — Как это печально, как это трагично, оставили ребенка совсем одного на растерзание жестокому миру, — Мей чувственно всхлипнула, уронив ладонь на лоб, — мы сожалеем.       — Мы сожалеем, — скромным эхом отозвалась служанка, учтиво поклонившись.       — Скажи мне, — королева сменила горесть на холодное рассуждение, с такой легкостью, словно поменяла одну пару перчаток, на другую, — твоя милая, покойная матушка не упоминала перед своей кончиной, что она изменница? А ты плод этой измены.       — Я впервые об этом слышу, — покачав головой ответил Орочимару.       — Чушь, — резко обрезала Мей, шлепнув ладонью по алой глади, — этому закону больше веков чем аду. Дьяволу принадлежат все падшие ангелы, Левиафану русалки, королю острова Хелс вампиры, даже столь низкие тварь — оборотни, принадлежат своей альфа-самке и каждый знает своё место. Каждый. Не строй из себя дурака и не делай из меня дуру.       — Прошу меня простить, — змей учтиво поклонился, не смея возражать, — я бы не осмелился на такую дерзость. Я следую старым привычками, только и всего. Итак, какова ваша воля? Собираетесь забрать меня на остров?       — Нет-нет, у меня в замке лекарев в избытке и все они опытнее и умнее тебя, к тому же было бы жестоко выдирать кого-то из среды, где он так обжился, — рассуждая Мей одним элегантным движением закинула ногу на ногу, показавшуюся коленку покрывала тонкая красноватая пленка, ссохшаяся на воздухе корочкой, — сослужи мне службу, и я прощу тебя и твою матушку тоже, пусть и посмертно.       Змей лишь цыкнул, но даже эта реакция была излишня.       — И что же вы хотите? Чтобы я Дьявола убил?       Мей рассмеялась, так громко и звонко, что похоже сама от себя такого не ожидала. — А ты сможешь? — Она показательно утерла не выступившие слезы, — было бы прекрасно, но нет. Мне нужно чтобы ты устроил мне встречу с тем ангелом, как его там, уммм… на «Х», кажется. Он его так часто звал, а мимо меня всё пролетело. — Хидан, — робко подсказала служанка. — Это невозможно, — отрезал Орочимару. — Помимо этого, мне необходимы глаза и уши во дворце, — даже не пытаясь его слушать, Мей щелкнула пальцами. И служанка, достав из непримечательного, украшенного лишь рисунками сундучка, чашу из красного с серыми прожилками киноваря, преподнесла её лекарю. Она не имела на себе ни узоров, ни росписи, ни драгоценных камней, своей простотой напоминая чашку для подояний нищего, — возьми, с её помощью ты свяжешься напрямую с Амеюри. Докладывайся ей о всех хоть сколько-то важных вещах. — Это чуть более возможно, но, — Орочимару вздохнул, взяв чашу, — вы совсем не слушаете меня? Встреча наедине с наложником, а мы говорим о наложнике фаворите, карается смертью. Смертью обоих! Это не ваш дворец, где после подобной встречи пойдут слухи и смешки, оправданий слушать не станут, в случайную встречу не поверят, нас всех просто убьют. — Но ты же проникаешь в гарем без всяких проблем и после встречи с ангелом, как я вижу, остаешься жив, — Мей подпёрла подбородок ладонью, мягко барабаня пальцами по щеке, — или я ошибаюсь и передо мной твой бестелесный дух? — Бестелесный дух, — не слышимо прошипел змей, поведя языком, — я лекарь, мне положение позволяет, но даже я не могу надолго оставаться с наложником без его сопровождения. А вы… — А я лишь глупая дама, плохо знающая язык демонов и их законы, — королева часто-часто заморгала, сделав столь наивное и глупое выражение лица, что Орочимару захотелось ей объяснить всё ещё раз, но он успел прийти в себя прежде чем раскрыл рот, — тебе нужно думать только о том, как устроить встречу, обо всё прочем позабочусь я. Не бойся, я никогда не забываю хорошую службу, земли пожалую, лордом сделаю, ты только встречу устрой. Орочимару вздохнул, медленно прикрыл глаза и кивнул, задержавшись в легком поклоне. Развернувшись он намеревался уйти, но Мей внезапно продолжила. — И не думай, что сможешь просто увильнуть в свою нору, чтобы достать тебя мне не нужно будет пачкать руки, достаточно лишь громко представить тебя, перед отъездом, — она невзначай повела плечом и с облегченным вздохом опустилась глубже в галеон, — Амеюри, дорогая, принеси мне фиников и винограда, разговор меня утомил. Змей ушел, не проронив больше ни слова. Чашу он спрятал в один из потайных карманов рукава. Она весила меньше деревянной, но тянула руку к полу точно чугунный шар каторжника. Орочимару вышел на воздух. Во дворе пахло свежим сеном, лошадьми и спелыми фруктами. Персики и сливы обильно плодоносили, слуги ещё утром собрали созревшие плоды, но на полуденном солнце зелёные бока налились цветом, а к вечеру часть вовсе опала. Над сладкими кляксами копошились мухи и пчелы, жужжала пара стрекоз. Остановившись, змей положил руки на металлическую изгородь. К запаху лошадей прибавился густой запах мокрой собаки. Змей попробовал его длинным языком, точно слизал с воздуха и повернул голову в сторону, откуда тот исходил.       Джирайя вёл под уздцы, если так можно назвать свободно висящую на шее веревку, Фобоса. Конь прелый после бега, но всё же не взмыленный, пыхтел и фыркал. Его шею и круп покрывали мелкие царапинки, грива спуталась, с пасти капала слюна — последствия бега сквозь дебри. Заметив лекаря оборотень в миг оживился, озарившись практически сверкающей улыбкой. Активно замахал рукой, как если бы вилял хвостом. Чёрные волосы взметнулись в воздух. Джирайя понял, что произошло лишь когда увидел небо, а затылок кольнула тупая боль. Орочимару накинулся на него, опрокинув на землю, крепко обхватил шею руками. Прижался так сильно, точно намеревался проникнуть под кожу. Конь шарахнулся от них, но не сбежал.       — Эм, Мару, — немного растеряно подал голос оборотень, положив ладони на тонкую спину, — я тоже рад тебя видеть, но кто-то может нас заметить. Не то чтобы я особо против, но ты же потом будешь ругаться.       Змей подал голос не сразу, потершись носом о грудь.       — Джирайя, — тихо позвал он, — скажи мне, что обычно говоришь.       Джирайя вздрогнул. Ему потребовалось добрая минута, чтобы понять о чём речь.       — Мару, я люблю тебя, я жизни без тебя не вижу, — он взял руку змея в свою, оставил мимолетный поцелуй, — выходи за меня.       Орочимару на это лишь глаза прикрыл. Птицы чирикали над ними, пахло перезрелыми персиками и не менее перезрелой осенью.              Всхлипывания перемежались откровенным, громким криком, но не покидали пределы покоев. Шторы с вышитыми золотыми лентами веерами подобраны, так что только нежный тюль сравнимый с утренним туманом, рассевал лунный свет. Кровать ритмично пошатывалась, не смотря на свою массивность. Белая подушка, упала, потеряв десяток гусиных перьев. Но никто этого не заметил. Кисаме, полностью обнаженный, стоял на ковре из шерсти химеры, украшенном рисунками вееров из шелковых нитей. Итачи до ковра не доставал, его колени упирались в высокую перину, а стопы то и дело поднимались, пришпоривая пятками крепкие бёдра. Он делал это каждый раз, стоило Хошигаке только чуть замедлиться.       — Кисаме, Кисаме, — Учиха звал супруга тихим, севшим от криков голосом. Хотя совершенно не знал для чего.       Просто, чтобы любимое имя звучало. Чтобы чувствовать Кисаме всюду. Его член в себе, его имя на языке, его широкие ладони на теле, его энергию прямо в душе. Итачи соскользнул по простыни из алого атласа, совершенно откровенно выставив задницу. Кисаме придержал его под животом, невольно нажав на место, где мог себя почувствовать. Учиха вскрикнул, захлебнувшись воздухом и резко вспорхнул. Получив сильный удар крылом по лицу, Хошигаке даже не вздрогнул. Наклонившись он коснулся носом границы поросли волос, успокаивающе нежно пригладил перья.       — Вам больно? — Тихо шепнул Хошигаке, — мне остановиться?       — Нет, ни в коем случае, — пролепетал Итачи громко дыша, — продолжай, ещё, прошу.       Он потерся щекой о руку, упертую в кровать у самого лица. Рука тут же ослабла и Учиха вложил в широкую ладонь лицо, в настолько доверительном жесте, что щемило сердце. Кисаме огладил его вдоль подбородка, опустившись на грудь к напряженным соскам. Итачи распушил пёрышки, стоило их коснуться. После хлопка, он уменьшил крылья так, что даже раскрытыми они не заходили дальше локтей.       — Вам не следует меня просить, — ответил Хошигаке, оставив поцелуй на загривке и на спине, аккурат промеж крыльев, — никогда.       Итачи ахнул, запрокинув голову. Кисаме обхватил его талию, вжавшись до самого конца, оторвал супруга от постели. Учиха закрыл лицо рукой, как только его перевернули на спину. Хошигаке мягко убрал её, сразу же коснувшись губ поцелуем. Двигаясь он обхватил тонкие запястья, прижав их к постели. Итачи не составило бы труда освободиться, только если бы он правда этого хотел. Учиха выставил шею навстречу широкому, теплому языку, расправил грудь подставившись под поцелуи. От каждого прикосновения внутри всё словно расцветало. Кисаме поставил колени на кровать, дав супругу обхватить себя ногами и поцеловал. Ни в чём он не был столь же властным, как в поцелуях. Итачи пробивала мелкая дрожь от каждого повелительного движения языка. Ему бы хотелось ощутить эту властность везде, но пока он мог довольствоваться лишь поцелуями. Неловко высвободившись из некрепкой хватки Учиха обнял супруга за шею, потянул к себе. Кисаме больше его почти в два раза, но, чтобы направить его, Итачи требовалось лишь одно мимолетное прикосновение. Затянув мужа на кровать, он с громким вздохом выпустил его из себя. Всего на пару мгновений, но этого оказалось достаточно чтобы ощутить себя разбитым. Учиха усадил супруга у изголовья и сам, придержав ладонью его член, сразу же сел сверху. Движение выбило из него стон, но не сбило с ритма. Итачи заклеймил поцелуями крепкую шею, по кругу огладил грудь, потерев железные мышцы большими пальцами, опустился на бока. Кисаме разомлел от легкой ласки, опустив ладони на мягкие ягодицы. Он двигался резко, пусть и практически не выходя, а Итачи медленно, плавно, поднимаясь каждый раз так, что внутри оставалась одна лишь головка, а затем опускался по самое основание. Он уже кончил раз, следы его семени остались белёсым пятном на простынях. И не хотел кончить снова, пока партнер едва готов.       — Кисаме, — трепетно выдохнул Итачи, коснувшись дыханием чувствительных жабр на щеках, — любовь моя, Кисаме, дорогой.       Учиха почувствовал, как супруг пропустил его волосы сквозь пальцы, прежде чем внутри разлилось тепло. И он сам, вновь излился, запачкав синие чешуйки на торсе. Обессиленный Итачи повалился на партнера, уронив щеку ему на плечо. Его качало от тяжелого дыхания. Но более счастливым чем сейчас, он был разве что в первую брачную ночь.       — Вам нужно отдохнуть, — сказал Хошигаке, нежно погладив гладкую кожу на спине.       — Нет, мне нужно привыкнуть к твоей, — Итачи громко выдохнул, — выносливости. Плохой из меня супруг, если выпускаю тебя из постели неудовлетворенным.       — О чём вы говорите? Вы великолепны, восхитительны, у меня не найдется слов чтобы в полной мере описать насколько вы прекрасны, — с придыханием вымолвил Кисаме, положив на щеку супруга ладонь, — вы чем-то обеспокоены?       — Не то чтобы, — Учиха вздохнул, положив подбородок на плечо провел пальцами по синему торсу, собрав часть собственной влаги, — я буквально сейчас чувствую, что ты хочешь ещё.       — Я хочу, чтобы вы отдохнули, — Хошигаке коротко поцеловал тонкую шею и приподняв партнёра вышел из него, после чего уложил обратно себе на грудь, легко обняв накрыл тонким одеялом, — и чтобы не скрывали то, что вас беспокоит, это всё, чего я хочу.        Итачи помолчал, тоже положил ладонь на спину партнера, неспешно погладил, чувствуя под пальцами рубцы от старых шрамов.       — Просто, — он помедлил, ещё сомневаясь, — я думаю, что тебе может быть меня недостаточно, что ты можешь захотеть кого-то ещё, кого-то более умелого, может или красивого.       — Разве существуют такие? — Ласково спросил Кисаме, пропустив сквозь пальцы черные локоны волос, — вы мне сказки рассказываете, Итачи-сан.       — Например, ну, — Итачи подумал, разве что для вида, и забурчал — королева, довольно красивая женщина и ты ей, кажется, приятен.       Он попытался сказать это как бы совершенно невзначай, но подобное было ему столь несвойственно, что этому поверил бы разве что ребенок. Хошигаке усмехнулся. Он далеко не ребёнок, да и знал Учиха достаточно хорошо.       — Не знаю, — легко ответил Кисаме, — после того как я стал вашим супругом, я вижу лишь вашу красоту, Итачи-сан.       — Льстец, — отозвался Учиха, легко улыбнувшись, — ты всегда знаешь, что я хочу слышать.       — Я просто всегда говорю вам правду, — ответив на улыбку улыбкой, Хошигаке оставил поцелуй на щеке, — мне льстит ваша ревность, но королева не стоит вашего беспокойства.       — Стоит, но я рад, что не из-за тебя, — Итачи аккуратно коснулся плоского подбородка, повернув супруга к себе сверкнул алыми глазами, — было бы наивно полагать, что ты просто ей приглянулся, скорее она пытается либо спровоцировать меня, либо управлять мной через тебя, но это только мои догадки.       — Может, мы просто не понимаем их обычаи? — Предположил Кисаме, продолжая гладить шелковые волосы.       Учиха отрицательно покачал головой, прикрыв глаза.       — Не увижу я покоя, пока она во дворце, — он громко выдохнул, через нос, практически фыркнув, — с каждым днем всё больше волнений. Этот ангел ещё, я был рад что у повелителя появилось увлечение помимо войны, но это начало переходить все здравые границы, он разум потерял от этого светлого, не говоря уже о приличие. Не будь он чистым ангелом, я бы уже заподозрил чары, слишком уж ловко у него вышло повелителя окрутить.       — Не вам упрекать кого-то в неразумности по вине любви, — тихо прошептал Хошигаке, точно не хотел, чтобы его дерзать услышали, — я думаю, вам бы стоило сблизиться с этим наложником, подружиться.       — Ты своевольничаешь, Кисаме, — весело отозвался Итачи, но расцветшая улыбка почти сразу завяла, — он груб и не воспитан, то что я принял его извинения, не значит, что я больше не злюсь, он мне не нравится.       — Вы ему тоже, но всё же подумайте, если он имеет такое влияние на повелителя, не лучше ли кому-то вроде вас это влияние направлять, — как можно более мягко и ненавязчиво ответил Кисаме, убрав с лица супруга темные пряди.        — Цунаде думает, что он делает всё из пакости на зло ей, но мне кажется он попросту наивен и не понимает последствий своих действий, — Учиха вздохнул, задумчиво, — он как чистый лист пергамента, что на нём напишешь, то он в мир и понесет… пожалуй ты прав, прав, как бы не был он мне неприятен, уж лучше писать на нём буду я, нежели кто другой.              По возвращению во дворец, Хидан получил личные покои. Они у него имелись с самого появления во дворце, но первые в сравнение с этими, по размеру ближе скорее к кладовой, нежели к покоям. Комнат для фавориток во дворце имелось сотни, часть отдельные, часть смежные на пару или тройку наложниц. Все они небольшие, кровать да ковер, иногда шкаф или полка, особым роскошеством считалось иметь окно. Даже такая малость уже выделали девушку или юношу среди прочих, спящих в общих комнатах. Но также, во дворце имелся десяток покоев главных наложниц, их назвали покоями десяти жён. В покоях десятой жены было пять окон, выходящих на море, а по размеру она в восемь раз превышала обычные покои фаворитов. А покои первой жены столь роскошны, что в холодные сезоны, сама Валиде перебиралась в них. Хидан получил покои четвертой жены. Столь просторные, что он мог в них трижды расправить крылья и не коснуться ни стен, ни потолка, ни мест, где стоял прошлые два раза. К ним прилегали покои для пары мелких слуг и отдельная комната личной служанки, а также целая комната с сундуками и полками для обуви и одежды. Помимо неё у стены стоял широкий шкаф, а по обеим сторонам от него узкие полки. Сами покои своей формой напоминали лепесток розы. У основания «лепестка» располагалась широкая постель, по правую сторону от неё, на тонком, каменном постаменте стояла чаша из серебра и графин, служащие умывальником. По левую сторону столик с тахтой, где стояла масляная лампа, пара шкатулок украшений, слуги уже успели расставить флаконы духов и прочие баночки косметики. Спальное место возвышалось над остальной комнатой на пару ступеней, помимо того вместо балдахина над кроватью, перед ступенями висела штора из плотного атласа нежно розового цвета. В центре «лепестка» стоял круглый, низкий стол, посередине на нём выставили вазу со свежими, клыкастыми розами. Вокруг неё керамические вазочки полные разноцветных конфет, орехов и бронзовые чаши фруктов, над которыми возвышался бронзовый с ветвистой гравировкой кувшин гранатового сока, в котором плавали крупные куски льда. У противоположной от шкафа стены располагался очаг, окованный позолоченным железом, он напоминал раскрытый клюв хищной птицы. Сейчас в нём лежали свежие, ещё не тронутые пламенем дрова. По левую сторону от него зеркало, в полный рост, ровно отражающее накрытый стол, шкаф и ангела, стоило тому задержаться перед ним. Чуть в стороне стоял стол уже для письма, а не обеда, на котором лежали книги, что начал читать наложник и свернутая карта, за ним стул с высокой спинкой. А на конце «лепестка», точнее всю его часть, занимала широкая лоджия, закрытая шторами из атласного тюля. Она, конечно, уступала по размерам балкону в покоях повелителя, но всё ещё была достаточно большой. На ней помещался длинный диванчик, пара обитых бархатом лавочек, стол застеленный скатертью из парчи, высокие жерди с лампами из кованного железа и даже небольшой, каменный фонтанчик. Полы покоев устилали тёплые, пушистые ковры из шерсти мантикоры и химеры, с узорами из шёлковых нитей.       — Как здесь просторно, как светло, — воскликнул Хидан, войдя в покои. Сбросив кожаные сандалии, он бросился скакать по комнате, смеясь и крича.       Вместо платья или кимоно, ему пошили мужской кафтан из белой парчи с рукавами из практически прозрачного атласа. Бегая по покоям, он неприлично громко шуршал свободными штанами. Хотя ни они, ни тем более кафтан наложнику не полагались.       — Успокойся, прояви хоть каплю кротости положенной наложнику-фавориту, ты теперь главный фаворит, тебе нужно её вдвое больше. Но что есть вдвое больше от ничего, — Дейдара наблюдавший за порывом восторга скривился, — ты высоко взлетел, да, это повод радоваться, но не забывай, чем выше поднимаешься, тем громче свист, с которым упадешь.       Хидан собрал подушки, лежавшие у стола, на диванчиках и тахте, даже на кровати и разбросал точно листву. Выхватил из вазы конфету из вываренного ягодного сока, громко ей зачавкал, продолжив носится уже по разбросанным подушкам.       — Ай-я-яй, ты же меня совсем не слушаешь, — запричитал Тсукури, покачав головой, — во что же я вляпался…              — Ты с ангелом поладил, он к тебе прислушивается, вот и будешь ему личной слугой, всему научишь, приструнишь, поможешь, — слегка покачивая головой велела Цунаде, пока пара насмешливых, огненно-алых глаз проедала Дейдару до костей, — и отвечать за него тоже ты будешь.              Перевод с должности управителя на должность личного слуги можно считать, как повышением, так и понижением. Будучи управителем, он имел в услужение три калфы и любая наложница в гареме, будь она фавориткой или служанкой, ему подчинялась, а сам он жил, деля комнату с парой других управителей. Как личный слуга он полностью зависит от своего подопечного и его статуса. Подчинялись ему впредь лишь те наложницы, что были ниже по статусу его наложника, в услужение же имелись лишь его слуги и жил он при нём. Сейчас Хидан имел самый высокий статус в гареме, и все наложницы стояли ниже него, служило ему пять служанок и десяток мелких бесов, а Дейдаре, как личному слуге полагалась личная, отдельная комната. Но подобное положение шатко, как стол на лежащей бочке.       В покои постучали. Хидан этого и не заметил, задержавшись у зеркала он выставлял то одно плечо, то другое, при этом не переставая грызть твёрдую, но сочную грушу. Тсукури вздохнул и открыл дверь. В покои внесли четыре высоких сундука, расписанных белыми красками по черному дереву. Последний был меньше прочих, но столь тяжелый, что чтобы его внести потребовалась пара демонов.       — Подарки от повелителя, — уведомил один из слуг и ушел, поклонившись.       Уже это привлекло внимание ангела. Небрежно бросив остатки груши прямо на льняную скатерть, по которой тут же расползлось сладкое пятно, он упал на ковёр перед сундуками. Первый почти по крышку заполняли разноцветные ткани: хлопок, батист, шёлк, лён, муслин, парча, кашемир, длинные отрезы замши и несколько пушистых шкур. Длинные отрезы ткани, свёрнутые в рулоны, лежали аккуратной стопкой, а поверх них стояла шкатулка из резной кости. В ней, на бархатной подложке лежала брошь в форме тюльпана, размером с подушечку ладони. Дейдара ахнул, увидев её, Хидан же просто отложил шкатулку и расстроил ровный порядок тканей, запустив в них обе руки. Во втором сундуке лежала посуда: тарелки из белого золота, кувшинчики для щербета с чёрными апалами на ручке, кубки, пузатый кувшин с гравировкой, мисочки и пиалы из чисто белого фарфора, вазы из хрусталя и даже палочки с ложками из кости виверны с украшением из золота. Ангел рассмотрел один из кувшинчиков и небрежно бросил к остальным.       — Из такой посуды могут есть только члены правящей династии, — воскликнул Тсукури, открыв коробочку с тремя парами палочек, на верхушках которых цвели золотые тюльпаны, — даже Учиха ест с простой позолоты и палочками из фарфора!       Хидан лишь хмыкнул, открыв следующий сундук. Именно его вносили вдвоём и довольно быстро стало ясно почему. Золотые монеты, драгоценные камни, жемчужины лежали доброй горой. Дейдара не сразу понял, что это не просто подарок, а жалование, которое у обычной наложницы умещалось в кошель. Ангел пропустил монеты сквозь пальцы, часть отскочив от горы запрыгала на пол. Тсукури бросился собирать убежавшие рё обратно в сундук, в то время как Хидан, просто заглянул в последний сундук. Там лежала шкатулка полная жемчужных бус, золотых с каменьями диадем, ожерелий, браслетов из золотых или серебряных звеньев, перстней с камнями размером с орех и серёжек, напоминающих павлиньи хвосты из-за множества каменей. Рядом, завернутое в хлопковую ткань, покоилось ручное зеркало, украшенное крупными, розовыми кварцами. Меховая подушечка, оказавшаяся широким соболином воротником. Уздечка из выбеленной кожи и такой же кнут. Под ними лежал изогнутый кинжал в золотых, украшенных камнями всех возможных цветов, ножнах. Хидан вынул его, поиграл острым лезвием на свету. На клинке у самого обуха имелась гравировка «брошь». Ангел, улыбнулся, пройдясь по гравировке подушечкой пальца. Вернув кинжал в ножны резко выпрямился, легко бросил оружие на постель.       — Он обещал мне зайца, — от досады он пнул сундук с посудой, не разбив ничего только благодаря его бархатной подкладки, — мне это всё не нужно, я хотел зайца… неужели его не поймали.       — Ты сумасшедший! — Воскликнул Дейдара, схватившись за сундук, — а если бы разбил, да?! Почему ты никак не можешь успокоиться, что с тобой не так?       Хидан, совершенно его не слушая, подобрал свою грушу и вышел на балкон. Запрыгнул на балюстраду из белого камня, свесив ноги на балкон, а крылья за него. И устремил взгляд вверх, на самый высокий балкон, где он гладил Цербера, где Какузу обнимал его — балкон повелителя. Дейдара, испугавшись, бросил сундук, так и не подняв, кинулся за наложником, но добежав до балкона замедлился, поняв, что прыгать или падать тот не собирался.       — Слезь, ты же свалишься, — предостерёг Тсукури и заметив куда смотрел наложник, громко вздохнул, — даже не думай кричать, хм, только рот откроешь, я тебя спихну.       Ангел рассмеялся, показательно надулся, точно намереваясь закричать, но на выдохе прыснул неприличным звуком. Дейдара закатил глаза. Смотря на сундуки — он видел благополучие, наконец протянувшее к нему руки, смотря же на ангела — он видел проблемы, бесконечные, смертельно опасные, проблемы.       — Я хочу оливок и рёбрышек в соусе, — сказал Хидан, вернув взгляд к балкону пару раз махнул крыльями.       — Я передам на кухню, — жестами Дейдара велел паре служанок разобрать сундуки, но не подходить к сундуку с жалованием, — что ты хочешь на обед.       — Я не хочу на обед, я хочу сейчас, — надменно вздернув губу отозвался ангел.       — Меня не волнует, что ты хочешь и когда, да, — с той же надменностью ответил Тсукури покачав головой, — наложники во дворце едят по расписанию, оливки я тебе ещё могу принести, но свинину жди только в полдень.       Хидан спрыгнул с перил и намеревался уйти, но Дейдара схватил его под локоть, до боли впившись пальцами.       — Куда это ты собрался? — Он ощутимо дернул ангела назад.       — К Какузу, его всегда волнует, чего я хочу, он велит и всё принесут сейчас, — ответил ангел, легко вырвавшись из хватки.       — Ты собираешься повелителя мира от дел отрывать из-за обеда?! Ты совсем не в своём уме? — Тсукури в порыве возмущения, взметнул полами пшеничного платья, топнув, — и прекрати называть Дьявола по имени! В покоях, наедине он возможно позволяет тебе вольности, но вне покоев соблюдай приличия!       — Какузу нравится, когда я зову его по имени и когда я беру его за рога и… — начал было перечислять Хидан, но Дейдара громко, точно разъярённый паук, зашипел, закрыв ему рот пальцами.       — Молчи, молчи безумный, не смей такое разносить, — Тсукури мотнул головой, не убирая рук, — скромность, кротость, благоразумие и чистота четыре благодетели любой наложницы, прояви хоть одну, я тебя прошу!       Ангел вскинул бровь и когда Дейдара опустил руки, ничего не сказал. То ли наконец прислушавшись к словам личного слуги, то ли просто потеряв интерес к разговору. Он последний раз откусил грушу, бросил тонкий огрызок на стол и взял горстку орешков. Но забросив часть в рот, понял, что этого мало и взял с собой на постель всю чашу. Развалившись полусидя он со скучающем видом принялся наблюдать за работой служанок, громко похрустывая орешками.       — Пусть принесут оливок, хлеба и сыра, хм, — тихо бросив приказ мелкому бесу, Тсукури налил себе чашу сока, с осторожностью отпил, ему напитки со льдом раньше приходилось исключительно подавать, — ты очень много ешь, ты следишь сколько и что тянешь в рот? Если ты располнеешь, Дьявол тебя больше не призовёт.       — Я буду есть столько сколько захочу и то, что захочу, — просто ответил Хидан, наклонив голову, — Какузу мне сам сказал, чтобы я ел побольше и восстанавливал силы.       — Тебе нужно за собой следить! — Строго повторил Дейдара, крепче сжав чашу пальцами, — в гареме сотни желающих занять твоё место, ты должен поддерживать свой статус фаворита! Следить за фигурой, за кожей, хм, тебе бы уши проколоть, чтобы можно было серьги носить и волосы отпустить хотя бы по плечи.       — Зачем? — Ангел сощурился, мотнув головой пощупал нежную, нетронутую мочку уха.       — Чтобы красиво было, — с легким недоумением ответил Тсукури, — тебе нужно быть самым красивым, самым желанным, иначе найдется кто-нибудь получше и тебя заменят.       — Получше? — Хидан раскрыл крылья во весь их громадный и даже пугающий в какой степени разворот, — я чистый ангел, созданный единолично самим Богом, во мне всё с зарождения прекрасно и не смей ровнять меня с какими-то адскими тварями.       — Гордыня — это грех, хм, или я ошибаюсь? — С неловкой насмешкой уточнил Дейдара, покачав головой.       Ангел дважды обернулся, посмотрев на каждое из крыльев, нахмурился и фыркнув сам себе упал на постель.       — Неудивительно, что Валиде от одного твоего упоминания передергивает, — вздохнув Тсукури прижал пузатую чашу ко лбу, прикрыл глаза от приятной прохлады, — у меня от тебя уже голова раскалывается.       Он хотел продолжить, в десятый, а по ощущениям будто бы сотый раз призвать к тишине и кротости, но в двери постучали. Дейдара жестом велел открыть их, ему начинала нравится эта лёгкость, с которой исполнялась его воля. В покои внесли ещё один сундук.       — Ещё подарки? Повелитель тебя балует, а мы с Валиде разгребаем, — Тсукури выпил сок и поставив чашу обратно на столик.       — Подарок от Великого визиря, — оповестил слуга, внёсший сундук и поклонившись ушел.       — Великого визиря, да? — Бросив взгляд на сундук, Дейдара увидел на нём рисунок красного с белым веером, — зачем это ему, дарить тебе подарки, хм? Он тебя в темницу кинул, а сейчас подарки дарит, на него не похоже, совсем не похоже… мог повелитель заставить, но он же уже извинялся…       Хидан, ни о чём особо не волнуясь и не задумываясь, упал на колени перед сундуком. Но прежде чем даже коснулся крышки, Тсукури дернул его за локоть, а затем вовсе оттащил в сторону подальше от сундука и прочих слуг.       — Ты чего? — Возмутился ангел, хотя вырываться не стал, — там может быть мой заяц.       — Тц, та забудь ты об этом зайце! — Дейдара прошипел, резко дернув свободной рукой, — Итачи скользкий тип, он ничего не делает просто так, от доброты души, у него в каждом вздохе выгода зарыта. Большинство во дворце думают, что он весь из себя, — он жестом обозначил белые крылья, — ангел, но я-то вижу — он последний лицедей, вся его скромность и любезность, это всё фальшивка, на самом деле он жадный до власти интриган.       — Он падший ангел, — надменно закатив глаза поддержал Хидан, пожалуй, слишком громко. Тсукури ещё раз дернул его за руку.       — Тише, — призвал он и указал пальцем на сундук, — ты ему не друг, он на тебя обижен, а там, там может быть какая-то пакость. Двухглавая змея, например, укусит тебя сразу умрешь, или ворон, вылетит тебе глаза когтями выцарапает. Учиха очень злопамятный, очень, одна его служанка глаз лишилась, из-за чего не знаю, но мало того, бедную девочку в старый дворец сослали, до сих пор там, жива, не жива, кто знает.       Хидан нахмурился, практически сведя брови. Дейдара отпустил его, дав время обдумать услышанное и почти сразу об этом пожалел. Ангел, бросив за ненадобностью размышления, пинком распахнул сундук. Тсукури пригнулся, закрыв ладонями глаза, настолько резким движением, что ударился зубами о скулы. Но ни змея, ни ворон из сундука не выпрыгнули. В нём мирно лежала пара сапог из рыбьей кожи, переливающей перламутром на свету и шкатулка, где скрывались флаконы разных масел, мешочки трав и солей.       — Сапоги от Хошигаке-сана, я думаю, — робко подал голос Дейдара, издалека заглянув в сундук, всё ещё держа ладони на щеках, — а косметика от паши, он любит такое… но почему, подарок в честь свадьбы? Я не слышал, чтобы он раздавал подарки наложницам.       — Надо будет подарить ему что-то в ответ, — взяв один из флаконов, Хидан понюхал его, поднеся к лицу.       — Тебе по положению не положено ему что-то дарить, хм, где это видано, чтобы раб паше подарки дарил, — Дейдара выхватил флакон и быстро закрыв прошептал в самое ухо, — не трогай, вдруг отравлено.       — Эм, в гареме золото рассыпали, — робко подала голос одна из служанок и тут же смущенно потупилась.       — Да? Почему я не знаю?! — Возмущенно спросил Тсукури, резко обернувшись к девушке, чем только сильнее её напугал, — и сколько рассыпали?       — Я не знаю… я… я только пару монет поймала, прошу прощения, — пролепетала служанка, уже трижды пожалев, что напомнила о своём существование. Она так сильно побледнела, точно умерла.       Дейдара принялся её отчитывать, раз за разом, точно тут же забыв, что говорил, повторяя что ему нужно обо всём докладываться. По крайне мере именно это Хидан расслышал мимоходом, пока занимался примеркой сапог. Они имели высокий каблук и твердую подошву, хорошо подходящую для стремян, а значит и верховой езды, правда были самую малость великоваты. Сняв одни, ангел уж было потянулся взять вторую пару, но заметил, что под ними лежало ещё что-то. Кинжал, вроде того, что подарил Какузу, только крупнее, практически сабля и камни на ножнах были в основном чёрные с синим. Хидан вынул клинок из ножен, покрутил перед лицом поймав собственное отражение. Дейдара всё ворчал на фоне, активно жестикулируя руками, но Хидан совершенно о нём забыл, уловив острием ярок-белый отблеск на собственных крыльях.              Шатры из сада убрали, поставив взамен чисто белые балдахины, а под ними широкие столы. Там, где была насыпана арена, настелили тростник, соорудив сцену. На ней уже выступили гимнасты, выделывая такие фигуры собственными телами, что казалось у них не было костей. Фокусник, играющий с огнём точно с ручной собачкой. Жонглёры, ловко перебрасывающие острые кинжалы, мечи и даже горящие факела, стоя спинами друг к другу. Сейчас выступали шуты, с расписанными лицами, в колпаках, увенчанных колокольцами и с трещотками на носатых сапогах. Они прыгали через друг друга, кувыркались, нелепо падали, в отличие от прочих артистов выходили за пределы сцены, где бегали с детьми, под их громкий, веселый писк. Дети смеялись, играли, носились друг за другом по траве совершенно не боясь замарать шелка, в которые были одеты. Их матери занимали столы, болтая между лёгкой трапезой с девушками, что только готовились завести семью или же не думали об этом вовсе. Мужчины и юноши сидели отдельно, не смотря, на то, что от женщин их больше не отделяла ширма. И тоже занимали себя беседой, изредка обращая внимание на выступление.       Цунаде, в орехалковом, с золотой вышивкой, платье, сидела за отдельным столом в беседке, возвышающейся над прочими столами. С ней рядом, на одной лавке, сидела королева. В знак уважения, сегодня она одела платье, подаренное Валиде, из ярко-голубой порчи, с разрезанными рукавами из полупрозрачного атласа и в платке, правда больше в качестве защиты от солнца, нежели из соблюдения традиций. Ниже, на подушках, сидела Микота, в красном с белым платье, с вышитым на спине веером. Её руки, украшенные тонкими кольцами и браслетами из черного золота, занимало шитье. И Цуме, альфа-самка оборотней. Платью она предпочла кафтан из тёмно-пурпурной парчи, с обитым мехом воротом и свободные шаровары с широким поясом из бычьей кожи. С ней радом, полулёжа сидела её старшая дочь, тоже в кафтане, более яркого и светлого цвета, нежели у матери. Они сидели со стороны Валиде и хоть не выказывали открытого недовольства, явно хотели сесть ещё дальше от королевы. Беседка Дьявола пустовала, без него старшие визири, не могли сидеть там даже на подушках, поэтому занимали отдельный стол под балдахином.       — А Дьявола нет? Он снова наложником занят? — Хлопая пышными ресницами, спросила Мей, на каждом слове ломая язык, — великого визиря нет, тоже, где же все.       — У повелителя дела, государственные, он занимается не только наложниками, — закатив глаза ответила Цунаде и взяв пахлаву с подноса преподнесла королеве, — не думайте о нём, не беспокойтесь, развлекайтесь. Вот, попробуйте, она называется дилбер дудаги, дамские губы по-вашему , с фисташкой и в виноградном сиропе, очень вкусная, очень сладкая.       — А мой сын там, где и полагается, — подала голос Микото, сделав стежок, — подле мужа. У них сейчас сладкие дни, мы их редко будем видеть.       Мей откусила кусок пахлавы, слишком большой для неё и с легкой неловкость, но совершенно не растеряв элегантности протолкнула его мизинцем в рот, прожевав. Запила кизиловым соком. Вина, да и любого алкоголя сегодня разливать не полагалось. Да и её служанка, сейчас сидела с остальными. По началу в стороне, совершенно одна, затем чуть ближе, а после вовсе в центре всех. На её коленях, притомившись лежала розововолосая девочка, в то время как с другой стороны, Шизуне не переставала болтать, а чуть позади, служанка Микото с восхищением перебирала её длинные волосы, цвета спелого граната. Они хором хихикали и не смолкая шептались.       Дети в очередной раз пробежали мимо беседки, выкрикивая какую-то песенку. Микота вздохнула и тихо, едва слышно подозвала сына. Саске нехотя оторвался от игры, подойдя к матери. Она оправила ему воротник, потерла платком лицо.       — А это ваш первый сын? — Полюбопытствовала Мей, перегнувшись через стол, мальчик дернулся, заметив её взгляд, — он как отец, то же лицо.       — Младший, — с улыбкой поправила Учиха, — да, Саске пошёл в отца, а Итачи больше похож на меня, они оба у меня такие красивые выросли.       Саске зарделся, когда материнские ладони обхватили его щёки. В этот момент к беседке подскочил лисёнок, шерсть которого, точно вышивка на порче, украшали трава, репейники и грязь. Он обратился мальчиком, чьё платье оказалось ещё грязнее, и навалился на друга.       — Пойдём, пойдём скорее играть, — потребовал он, потянув младшего Учиха за руку.       Но Микота выловила и Наруто, принявшись методично, пусть и тщетно его вытирать.       — А это его щенок? — Продолжала любопытствовать Мей, сложив руки замком, — он милый, у нас детям тоже дарят щенков, когда они впервые садятся на лошадь.       — Наруто мой друг, — строго, не смотря на юный возраст, поправил Саске, не смотря на королеву.       — И не собака, — низко прорычала Цуме, показав единственное, волчье ухо, сохранившиеся у неё.       — Ой-ой, я не хотела, не то дала, — королева замахала ладонями перед лицом, смущенно улыбаясь.       — Ну-ну, не будем распаляться, королева не хотела никого оскорбить, верно же? — Призвав к порядку, Цунаде взглянула на Мей, та сразу же закивала, держа ладони поднятыми, — она плохо понимает наш язык, вот и случаются такие, неловкости.       — Да, конечно, не хотела, — фыркнула старшая дочь, волчицы, на что её мать тут же грозно рявкнула. Она готова была соблюдать приличия, даже если её собеседник открыта их презирал.       — Играть! — Воскликнул Наруто, совершенно не понимая о чём говорили взрослые.       Платок, которым Микота его обтёрла уже стал чёрным, в то время как лицо мальчика очистилось лишь на половину. Учиха тяжело вздохнула и сдалась, отпустив сына и его сокольничего играть дальше. Шут, беспрерывно звеня бубенцами, прошелся колесом, завладев вниманием детей и слуг. Валиде похлопала артистам, почтив их коротким взглядом. В этот момент Мей едва ощутимо коснулась её рукава.       — Валиде-сама, правильно, да? — аккуратно обратилась она, говоря, как можно тише, — могу я вас попросить.       — Просто Валиде, — Цунаде мягко улыбнулась, прельщённая излишней почтительностью, пусть и ненарочной, — что вам угодно?       — Раз уж гарем смотреть нельзя, могу ли я увидеть дворцовый зверинец? Слухи о его, как сказать, ах, не знаю, много зверей, очень много, и очень хотелось бы их увидеть, — с долгими заминками сказала Мей, не повышая голос.       — Конечно можно, — с охотой ответила Валиде, не сменив улыбки, — когда угодно, мы могли бы даже сейчас пойти туда, прогуляться.       — Было бы прекрасно, но мне вредно гулять днём, могу я ночью взглянуть? — Аккуратно уточнила королева.       — Конечно, я оповещу стражу, вы сможете посетить зверинец в любое удобное вам время, — Цунаде покивала, — только не приближайтесь к клеткам, проявите благоразумие, звери дикие, опасные, они покорны одному лишь Дьяволу.       — Я буду осторожно, — ответила Мей, кивнув, — я люблю наблюдать издалека.              — Ты уверен, что ничего не хочешь мне рассказать? Я вижу, что ты чем-то обеспокоен, счастье моё, но молчишь, — Джирайя погладил шелковистые волосы любовника, — почему же ты молчишь? Я решу любую твою беду, одно только слово, пол слова, короткий звук.       — Я не могу просто захотеть послушать слова любви своего любовника? — Спросил Орочимару, не открывая глаз провёл ладонью по короткой шерсти на крепкой груди.       — Обычно, когда я говорю, ты велишь мне заткнутся, — без всякой обиды напомнил оборотень, посмеявшись.       — А сейчас говори, говори всё что хочешь, только не молчи, — едва слышно произнёс змей, попробовав воздух языком, — не хочу слушать тишину.       — Я умираю, стоит только остыть теплу твоих объятий, каждый твой поцелуй убивает меня и заново даёт жизнь, ни тьма, ни свет, ни луна, ни что не способно сравниться с одним лишь твоим взглядом, — покорно говорил и говорил Джирайя, глядя в потолок.       Они лежали в лазарете, на узкой кровати, укрытой за ширмой, ставшей их маленьким прибежищем от целого мира. Орочимару, после возвращения во дворец стал в разы тише, практически не говорил. А если и заговаривал, то лишь тоскливо просил ласки. Точно побитая камнями дворняга. Сейчас он перебирал короткую, жёсткую сейчас шерсть на груди любовника, изредка поднимал голову, чтобы собрать с прокола на его шеи капли крови. Но только слизывал. Даже укусив в первый раз, он лишь пробил вену, не присосавшись.       — Каждая моя песнь сложена о тебе, каждое моё слово, звучит лишь чтобы ласкать твои уши, я на свет явился, лишь чтобы тебя одного любить, — обхватив тонкую кисть, Джирайя оставил на ней долгий поцелуй, — одному лишь тебе, моя жизнь, моя душа принадлежит.       Орочимару медленно, точно сонно поднял голову и в который раз прошёлся по шеи языком, собрав дорожку крови.       — У меня сердце кровью обливается, молю, на колени упаду, ноги целовать буду, землю под твоими ногами, только скажи, что с тобой, — оборотень провыл, мотнув головой, — ты точно болен, мне невыносимо видеть тебя таким.       Змей с всё той же заторможенностью сел, дав тонкому одеялу сползти с плеч, точно не заметив его вовсе. Он разомкнул губы, сглотнув сонно моргнул. Ему потребовалось время чтобы собрать то, что он хотел сказать в кучу, или, скорее, набраться мужества наконец заговорить.       — Я… — начал он, быстро облизав губы, но внезапно передумал, — мне хорошо с тобой, хорошо сейчас, вот так, жить во дворце, работать, днём греться в саду на солнце, а ночью на твоей широкой груди. Мне правда хорошо, хочу, чтобы так продолжалось всегда.       — Оно и продолжится, — Джирайя обхватил лицо любовника ладонями, касаясь помимо того шеи, — с чего бы этому кончатся? Хах, разве что, ты наконец согласен стать мне мужем, и мы уедем ко мне. Я велю разбить тебе сад, с самыми большими деревьями, на ветвях которых ты мог бы греться весь день, а наши дети отдыхали бы в их тени.       Орочимару фыркнул, но в этот раз скорее насмешливо, нежели надменно. Прикрыл глаза, издав тихий звук, похожий на всхлип. Змеи не способны плакать, а слезы у вампиров сухие, точно песок. Джирайя приподнялся, поцеловав сухие щёки, нежно огладив шею вернул любовника в постель.       — Я люблю тебя, правда, люблю, — шептал он, практически выдыхая слова, пока испещрял поцелуями белую кожу.       Змей разомлел, расслабился, наконец отпустив напряжение, не сходящие с него все это время. И в этот момент, точно проклятьем посланный, кто-то ворвался в лазарет. Орочимару тут же вскочил, сбросив любовника на пол и на ходу набросив халат вышел из-за ширмы.        — Лекаря! Орочимару! Орочимару-сама! Скорее! — Дейдара, увидев лекаря, бросился к нему, вцепившись в руки, — у нас беда! Ах, такая беда!       — Ты влетел с~сюда, как ядро из пушки, — пожаловался змей, зло прошипев, — в чём дело, умирает кто?       — Да, — со всхлипом ответил он, прикрыв рот пальцами, — ангел при смерти!       Орочимару бросил быстрый взгляд на ширму, зажмурился на миг и схватив Дейдару под локоть буквально выволок того из лазарета. Теперь они уже вдвоём летели в покои фаворита словно ядра. Лекарь даже позабыл что на нём лишь халат и шлепал босыми ногами по мрамору.       — Что было? Что пил, что ел, говори быс~стро, — потребовал он, не сбавляя скорости.       — Всё хорошо было, всё спокойно, а потом, — Тсукури завыл, замотав головой. Он выглядел так, словно готов зарыдать. Только не по умирающему ангелу, а по собственно тяжёлой судьбе.       Ничего более точно от него добиться не вышло. Дейдара выл, причитал, сухо плакал и дрожал. На бегу он пару раз запнулся, чуть не упав, на что змей даже не обернулся. Он значительно отстал и Орочимару первым влетел в покои.       Служанок выгнали, они стояли у входа в покои, а мелких бесов вовсе отослали прочь, так что их и видно не было. В комнате остался лишь Хидан. Он, более чем живой и на вид даже более здоровый, сидел на подушках у низкого стола, практически не жуя, ел оливки. Лекарь подошел к нему и без лишних слов замерил пульс на шее. Ровный и чистый, как и положено пульсу совершенно здорового существа. Змей выдохнул, вытянув губы трубочкой, резко развернулся к Дейдаре, закрывшем за собой двери. Желание треснуть его так, что пришлось бы тут же оказывать помощь, возникло настолько быстро, что Орочимару даже не заметил, как замахнулся. И точно ударил бы, как вдруг белые крылья, свободно лежавшие по обе стороны от ангела засветились чистым, белым светом. Столь ярким, что смотреть на них прямо стало невозможно.       — Они не должны так делать, — заключил Змей, поморщившись от света.       — Он умирает, да? Умирает? — Всхлипывая так, что едва можно было разобрать слова, залепетал Дейдара, — пожалуйста, скажи, что вылечишь его, его же призовут, не сегодня так завтра призовут. Что повелитель скажет?       Хидан не выглядел не то что больным, хоть сколько-то озабоченным происходящим. Съев очередную оливку от дернулся от излишней кислоты. Отломил хлеба и мягкого сыра, продолжив спокойно есть. Его крылья плавно потухли.       — Я его ос~смотрю — понаблюдав за ангелом ответил Орочимару, — выйди.       — Зачем это? — Не смотря на всю свою растерянность, Тсукури не забылся, — при мне смотри, хм, что в этом такого?       — Ничего, ничего, — змей, продолжая смотреть на ангела, как бы невзначай приблизился к слуге. И резко, как и положено любой змее схватил его за локоть, тихо прошипел на ухо, — ес~сли я велю тебе выйти — ты выходиш~шь, если велю прыгнуть — ты прыгаеш~шь, велю руку отрезать — нож готовиш~шь, понял меня?       — С чего бы это? Я служу главному фавориту, а не тебе, — Дерзко отозвался Дейдара, попытавшись выдернуть руку, но у него ничего не вышло, — отпусти.       — Иначе, — Орочимару продолжил так, словно ничего не услышал, — все узнают, что ты визиря соблазнил и ходишь с ним в сад целоваться.       Тсукури застыл, точно в ту же секунду умер на месте. Змей хмыкнул, неспешно отпустил слугу и развернувшись ушёл к столу. Дейдара рвано выдохнул, распахнул двери покоев.       — Девушки, идите, идите приготовьте баню, для фаворита, его вечером может повелитель призвать. Давайте-давайте скорее, — он нервно дернул ладонями и как только девушки разошлись, сам вышел из покоев, закрыв за собой дверь.       Орочимару удовлетворенно улыбнулся. Полусидя лёг напротив наложника, расслабленно положив руку на выставленное колено. Ангел предложил ему кусок свежего, пористого хлеба, который отломил себе и змей его взял, хоть есть и не стал.       — Мы с тобой, с самого твоего попадания во дворец, надолго не рас~с~стаёмся, как луна с небом, — взмахнув рукой с горбушкой хлеба сказал змей, — надо бы по тебе свинец в воду вылить, с тобой вечно что-то случается, как с прокажённым. Как ты сейчас? Плохо тебе? Умираешь? Думаю, ес~сли бы ты умирал, ты бы это ощутил.       — Всё хорошо, только есть хочу, а Дейдара мне сказал, что мяса до полудня не дадут, вот, — Хидан обозначил обеими руками стол с золотыми тарелками полными мягкого сыра, мёда, масла, чашами варенья из ягод, орехов, оливок, маслин, сливок, большим блюдом с горкой крупных кругов свежеиспеченного хлеба и вазой фруктов, — приходится этим довольствоваться.       — Да, бедно, голодно у тебя, без мяса словно и еды нет, — ехидно отозвался змей и оторвав маленькое пёрышко хлебной мякоти макнул его в мёд, прежде чем съесть, — ничего-ничего, у меня есть управа на Дейдару. Ес~сли он не захочет что-то делать, ты просто напомни ему обо мне и скажи, что я тебя очень люблю, очень и очень рассержусь, если он тебя чем-то обидит.       — Ты меня любишь? — Хидан вздёрнул бровь, — не правда, я не чувствую от тебя любви.       — Правда, правда, просто не каждая любовь сопровождается страстью, есть любовь родителя, любовь друга, — оторвав ещё кусочек хлеба, лекарь макнул его в мягкое масло, — я вот тебе друг.       — Мне не нужны друзья, — ангел взял тупой нож и смазал свой кусок хлеба маслом, а затем и вареньем с крупными, алыми ягодами, так щедро, что аж с краёв текло, — зачем они вообще?       — Зачем, ну, чтобы крылья тебе не обдирали, стоит в тёмный угол зайти, чтобы помогали, чтобы было с кем за едой поговорить, — змей вздёрнул плечами, — как твой перелом? Болит ли? Бес~спокоит?       Хидан распахнул крылья, практически обняв ими стол вместе с собеседником. Новые перья значительно больше и шире прежних из-за чего и крылья казались массивнее. Они вновь зажглись. Орочимару зашипел, зажмурившись, опустил голову. Свет горел столь сильно, что лицо обдавало теплом. Но сам ангел смотрел на него прямо, без капли дискомфорта.       — Хорошо, мне гораздо лучше, они ещё никогда раньше не были столь лёгкими, — ангел вспорхнул, подняв легкий порыв ветра и снова сложил крылья за спиной, где они вновь плавно погасли, — но свет от них раньше не исходил.       — А у других ангелов ты такого не замечал? — Лекарь потер переносицу, проморгавшись.       — Не знаю, — от чего-то тихо, как-то затравлено ответил Хидан и сразу же набил рот намазанным куском хлеба. Пара алых ягод, сморщенные после выварки, упали ему на кафтан, оставив пятно. Но ангел этого не заметил.       — У демонов рога, крылья, хвосты, чешуя и прочие придатки с~служат для накопления магии или энергии. Они светятся, когда энергия циркулирует, отливает или приливает, — Орочимару покрутил ладонью, изобразив наглядно прилив и отлив, нарисовал символ бесконечности, — крылья падших ангелов сверкают чёрным, но ты не падший, а чис~стый ангел. О них нам мало что известно. Я читал пару книг, там говорилось, что тело небесного ангела состоит из белого золота, а сердце, если его съесть сырым и ещё бьющимся, даст безграничную с~силу. Золота в тебе нет, кровь да кости, так что кто знает, как ты на деле устроен.       — Рога Какузу часто светятся, когда мы занимаемся сексом, — облизав пальцы от масла и ягод вспомнил Хидан.       — Какие подробности, — змей усмехнулся, — он инкуб, конечно, они будут с~светится. И твои крылья, могли бы отзываться на этот свет. Но сейчас вы не вместе, у вас нет никакого, хм, канала обмена энергиями. Ты не чувствуешь усталости или может наоборот, прилива сил, только голод?       — Я же сказал, только есть хочу, — буркнул Хидан, взяв сыр.       — Ты не засыпал? Может тебе с~сон недавно снился, с повелителем, от которого в жар бросило или мысли о нём крутятся, вызывая трепет, — совершенно незаинтересованно спросил Орочимару, оторвав ещё немного хлебного мякиша скатал в шарик, — может его образ перед глазами предстаёт в похабном виде.       — Ничего такого, — крылья быстро моргнули, а щёки ангела зарумянились.       — Мне врать не надо, я же тебе на пользу это спрашиваю, — забросив шарик в рот, змей улыбнулся, — инкубы способны подпитываться и на расстояние, посылая похабные образы и мысли, не было такого? Точно нет?       — Не было, — уверенно ответил Хидан и крылья вновь загорелись, — я думаю о нём, жду его, но не поэтому…       — Хорош~шо, — поднявшись Орочимару сел ближе. Обхватив лицо наложника заставил покрутить головой, осмотрел глаза, заглянул в рот, макушку проверил и только после отстранился, — ты похорошел, с момента прибытия во дворец. Глаза сияют, волосы стали гуще и крепче, — он взял ангела за запястье, — даже ногти, смотри, как жемчужины. Если уж ты при смерти, то я уже давно мёртв. Я думаю, ты тяжёлый.       — Я буду есть столько, сколько захочу, вы с Дейдарой можете говорить что угодно! — Зло воскликнул Хидан, стукнув кулаком по столу.       — Нет-нет, — змей примирительно поднял ладони, — я не о том, ты ребенка ждёшь, я на это думаю. Падшие перед рождением ребёнка энергию в крыльях концентрируют, может и ты её, собираешь.       — Я не падший, — ангел фыркнул, но уже заметно мягче, спокойнее, — ангелы не могут иметь детей, мы созданы богом! Только бог способен породить ангела, только он и никто другой.       Орочимару хмыкнул, задумчиво потёр подбородок какое-то время просто молчал, прежде чем вновь подал голос:       — Об этом ещё кто-нибудь знает? Ты кому-то говорил? Может Дейдаре?       — Какузу знает, — ответил Хидан, быстро съев маслину, — он сказал, что если бог не позволил нам иметь детей, значит на то его воля и он смиренно её примет.       — Уверен он сказал не так, — хихикнув, подумал про себя лекарь, а затем зашептал, приблизившись, — тогда, пусть это будет нашим общим секретом. Никому не говори. Никому! Спросит кто говори — не знаю, не понимаю. С~строй из себя пустоголового дурочка. У тебя это хорошо получается.       — Не понимаю о чём ты, — ответил ангел, откусив маленький кусочек оливки, вместо того чтобы разом закинуть её в рот.       — Об этом я и говорю, — Орочимару хмыкнул, — но передо мной играть не надо, я же тебе друг. Ты же знаеш~шь, мне доверится можно, это же не первый наш общий секрет. Никто не знает, что после темницы ты был здоров, только ты и я. Вот давай у нас ещё несколько с~секретов появится, давай?       — Зачем это? — Хидан свёл брови.       — Просто, весело знать то, что другие не знают, — змей улыбнулся, — к тому же это выгодно. Из-за первой тайны все тебя жалели, с~сочувствовали, Учиха-паша извинился перед тобой. А благодаря этой тайне, Валиде тебя не обидит, будет ухаживать и меш~шать вам с повелителем не станет.       — Зачем ей нам мешать?       Орочимару пожал плечами.       — Она просто гадкая демонес~са, разве ей нужна на то причина? — Змей взял наложника за обе руки, — договорились? Никому не скажешь?       — Не скажу, — согласился Хидан, не перестав хмуриться, — но я не понимаю, почему это так важно?       — Это не важно, не думай об этом, не думай, — осадил Орочимару, — оно того не с~стоит. Лучше скажи мне, тебе здесь не скучно? Сидишь в комнате, один, жуёшь, как полёвка в норе. За окном праздник играет, гулянья. В зверинце химера недавно родила, хочеш~шь посмотреть? Я слышал ты любишь зверей. По приказу повелителя пол леса перевернули, лишь бы тебе зайца поймать.       — Он поймал мне зайца? — Тут же лицо наложника просияло, точно его крылья, в порыве уже он схватил лекаря за руку, — хочу, очень хочу!       — Поймал. Наверное, завтра подарит, а может и этим вечером. Джирайя-паш~ша его выгнал, прямо в клетку, как тебе он никому не дался, пол псарни до пены у рта загнал, — змей мягко перехватил руку, покачав в своей, — пойдём вместе, погуляем, тебе полезен с~свежий воздух. И общение, раз уж с прочими наложницами у тебя дружба не задалась, хоть я компанию составлю.       — Сегодня, я знаю, сегодня я его получу! Какузу слово дал, он каждое свое слово выполняет, — воодушевленный Хидан поднялся, — пойдём, я хочу погулять, химеру посмотреть.       — Боюсь, с~сейчас я не в том виде, чтобы показывать нос из дворца, — змей обвел себя рукой, — мне нужно переодеться. Да и тебе, тоже. Служанки сейчас баню подготовят, не оставлять же её остывать. Давай вечером, а лучш~ше ночью, воздух будет свежее, прохладнее и народу меньше на дворе.       — Не могу, — с лёгком грустью, ответил ангел, — вечером меня Какузу звал, я к нему пойти обещал. Я могу сказать ему, что приду завтра, он не рассердится. Он на меня никогда не сердится.       — Это хорош~шо, но я так и быть подожду, всё-таки тебя там подарок будет ждать, а ты я вижу дождаться его не можешь, — беззлобно посмеиваясь отмахнулся Орочимару, — мы можем ночью пройтись, пос~сле, когда Дьявол уснёт. Ночью химеры активнее, мы покормить котёнка сможем.       Крылья снова озарились светом. Змей неприятно прошипел, отвернувшись. Хидан спрятал их за спиной, но свет продолжал исходить, ореолом окружив его фигуру.       — Прости, я не знаю, как сделать, чтобы они перестали, — немного виновато сказал ангел, опустив глаза, — а что лучше сказать, если о них спросят?       — Правду, — Орочимару дёрнул плечом, — мы не знаем, почему они источают свет, ты не болен, а свет безвреден. Просто яркий, очень. Можно тканью их завесить, чтобы другим не мешали.       — Я подумаю, — помедлив ответил Хидан, — если Какузу они помешают, я их спрячу.       — Я, пожалуй, пойду, раз твоей жизни ничего не угрожает, для меня работы нет, — змей взмахнув рукой поклонился, — ещё увидимс~ся, по более мирным причинам, чем обычно.       Он вышел, озаренный светом ангельских крыльев. За дверьми покоев ждал Дейдара. Прислонившись к стене, он смотрел в одну точку. Столь сосредоточено и задумчиво, что заметил лекаря, лишь когда тот снова дернул его за руку.       — Ночью, как Дьявол нас~сытится, выведешь ангела в сад, мне лично в руки передашь, — строго велел Орочимару, исподлобья глядя на слугу, — выходную накидку ему подай, и чтобы никто не видел.       — Вы что, его украсть вздумали? — Громко воскликнул Тсукури, за что в его руку так сильно впились длинные ногти, что пробили кожу до крови, — больно! Можете убить меня, это невозможно, на нём печать, нас всех убьют!       — Ты прав, убить тебя я могу и очень просто, — змей резким движением развернул его к себе и громко прошипел, показав клыки, — не фантазируй, не надо, тебе и думать лиш~шний раз не к чему, просто делай что я говорю и помалкивай.       — Я не смогу! — Возразил Дейдара, поскуливая от боли, — сами знаете, это невозможно. Дьявол всегда с ним завтракает.       — Ты не сможеш~шь, я другого найду, того кто сможет, но тебе же лучше суметь, сам знаешь почему, — Орочимару отпустил слугу, небрежно утер пальцы о халат, — я заберу ангела ненадолго, пос~сле он вернётся, ты его назад и отведёшь.       — А что мне делать, если повелитель заметит его отсутствие? Что говорить? — Жалобно запричитал Дейдара, сжав раненную руку.       — Что плохо стало, воздухом подышать вышел, придумай что-нибудь, — змей небрежно взмахнул рукой и бросил уходя, — у тебя такая больш~шая голова, начни ей пользоваться по назначению.       — Она не большая, — ощупав собственную голову, точно удостоверившись в собственных словах, ответил Дейдара и только сейчас вспомнив крикнул вслед, — а с ангелом что? Он болен?       — Умирает, — с нескрываемой издевкой отозвался змей и исчез.