Сердце ангела

      — Хидан, — выдохнула Конан.       И чётко прочувствовала, как сердце внутри сжалось, натянув сосуды, точно леску. Это чувство было столь новым и странным. Особенно учитывая то, что о самом наличие у себя сердца, она узнала совсем недавно.              Как только Конан впервые увидела Хидана, на неё нахлынуло такое омерзение. Людям свойственно испытывать нечто похожее, при виде слизняка, ставшего липким пятном, соединяющим землю и ботинок. Это чувство естественно. Его вызывала липкая текстура, неприятный запах и внешний вид. Отвращение к новому ангелу не имело никакого обоснования. Его крылья, такие же белые, как у остальных. Его тело, сотканное из света, было столь же чистым и непорочным, что и у остальных. В нём не было ничего, способного вызвать подобное чувство. Более того, в нём не было ничего отличающего его от других ангелов. Но Конан не нашла в себе и доли сомнений. Даже когда омерзение смешалось с презрением и ненавистью. Раз Хидан вызвал эти чувства — значит так полагалось. Для этого не требовалось причин. Ни один чистый ангел, никогда, не искал обоснований для чего бы то ни было. Ведь ответ всегда един — на всё воля Бога.       Но чем дольше Конан наблюдала за новым братом, тем больше противоречивых мыслей возникало у неё в голове. Она видела, как братья веселились вместе. И, когда один из них ронял что-то или неловко натыкался на кого-то, все смеялись. И она сама, чувствовала такую окрыляющую лёгкость. Но стоило Хидану просто подойти, как любое веселье обрывалось. Он даже коснуться никого не успевал, как братья с сёстрами брезгливо разлетались. А когда он всего единожды уронил древесный плод — кажется, это была жёлтая груша — его возненавидели.       — Как можно так небрежно обращаться с творением отца, — рявкнул старший из братьев и хлопнув крыльями, резанул ими Хидана по лицу.       Тот опустил голову и не смел ничего произнести. То, что он сам такое же творение бога, как та же груша, всеми позабылось. Казалось, сам Хидан об этом позабыл. С положенным смирением принимая всё, что выпадало на его существование. Не переча ни братьям, ни сёстрам, ни тем более богу.       Он в который раз остался один. Всегда был один. Любое его действие, даже самое обыденное, самое правильное порицалось. По причине, которую Конан никак не могла распознать. Тогда она, пересиливая ненависть и отторжение, сама подошла к младшему брату. Ожидая, что тот явит причину всех этих отрицательных чувств, раскроет своё истинное, гнилостное нутро. Но Хидан испугался, как истерзанный взрослыми псами щенок.       — Уходи, — буркнул он, сжавшись на ветке.       В этот момент, все те мысли, те противоречия и сомнения словно обрели, наконец, физическую форму. Чувства омерзения и ненависти из естественных, положенных стали неправильными. Всё вокруг вдруг поделилось на правильное и не правильное. И она навсегда утратила ту безоговорочную, слепую веру, с которой была рождена.              — Отец, — она вошла в обитель нерешительно, ещё сохранив трепетную любовь и преданность к создателю, — я хочу спросить, кое о чём.       — Я занят, дитя моё, — отозвался Бог. Одно из немногочисленных его занятий, было наблюдение за людьми и в такие моменты он больше прочего не любил отвлекаться, — что тебя беспокоит? Говори быстрее и иди.       — Почему вы заставляете нас отторгать Хидана? — Спросила она настолько прямо, насколько полагалось ещё наивной девушке.       Бог застыл на мгновение. Плавно поднялся, ни одним своим движением, не выдав ни собственного настроения, ни мыслей. Навис над дочерью, практически безразмерной фигурой. Казалось, что он заполнил собой всё пространство. Включая самые мелкие, укромные уголки.       — Зачем бы мне это делать? — В его отяжелевшем в мгновение голосе, слышалась небрежная насмешка, — кто тебя надоумил на подобное?       — Вы зарождаете во мне и всех остальных дурные чувства, по отношение к нему, — Конан отступила на шаг, почувствовала себя такой крохотной, такой незначительной в тени этой фигуры, — вы хотите его наказать этим? За что?       Бог медленно повернул голову, сначала в одну, затем в другую сторону. Как хищная птица, рассматривающая зажатую в лапе полёвку, прежде чем оторвать той голову.       — Хидан тебе не приятен, — Отец произнёс мягко, понимающе, без намёка на вопрос, — раз так, ты можешь не приближаться к нему. Вы семья, но я не стану заставлять вас дружить, если ты того не хочешь. И я бы, ни за что, не стал вас ссорить.       Он не ответил — скользнул по ответу угрём. Оставив за собой след слизи, от которой Конан стало противно. А после, когда она вышла и наткнулась взглядом на Хидана, её чуть не стошнило. Хотя до того, ей никогда не приходилось переедать. Что уж говорить о рвоте. Но чувство омерзение стало столь насыщенным, что обрело физическую силу. И теперь уже она знала, что у него есть причина.              Их с Хиданом маленьким, личным местом, было отдельное облако, чуть выше самого рая. На нём не было ни деревьев, ни прочих растений. Обыкновенное облако, куда они сами принесли травяной ковёр, усеянный маргаритками. Здесь ещё остались красно-серые шкурки от граната, который они ели. Их стоило убрать, прежде чем начнёт разрастаться новое дерево. Но Конан уже не видела смысла этим заниматься. Хидан ступил на облако осторожно, точно опасался, что то провалится. И сразу же, едва сделав полноценный шаг, бросился к подруге. Обняв, практически повис на ней, бессильно опустив крылья. Ладонь Конан нашла своё место на белой макушке. Погладила, спрятав кончики пальцев в коротких волосах. Хидан ничего не говорил, ему не нужно было. Изо дня в день, из года в год, для него всё оставалось единым. И ничего не поменяется, никогда.       — Прости, — он отстранился, не поднимая взгляд, — я не должен больше с тобой видеться. Отец сказал, чтобы я перестал докучать тебе.       Прежде чем его руки разомкнулись, Конан перехватила их. И резко обняла, так сильно, точно хотела расплющить. Так крепко, словно боялась упасть. Нет, она знала, что упадёт, глубоко внутри уже знала.       — Ты не должен слушать его, — каждое слово точно обжигало глотку. Ангел распахнула огромные, белые крылья. Перья на них вздыбились, как от электрического разряда, — он мучает тебя, мучает всех нас — это неправильно! Я уверена — это неправильно!       И белые, как облако перья, пучками по три-пять штук, почернели. Словно покрылись блестящей смолой. Конан выдохнула сквозь плотно сжатые зубы. Впервые она ощутила такую тяжесть и лёгкость в тоже время. Наконец, её голову покинуло то лишнее, никогда не принадлежащее ей. Забрав с собой клёклую мерзость, которая облепила её мысли, её чувства. И она взглянула на Хидана, увидев своего брата, дорого любимого и охваченного страхом. В момент, когда её ненависть наконец исчезла, его — родилась.              — Конан, — Хидан застыл на месте.       Его восторг, предназначенный другому, плавно схлынул. Но ненависть или страх так и не зародились. С момента падения Конан перестала различать эмоции чётко. Точно видела не цвета, а лишь их оттенки. Но даже оттенки столь сильных чувств она бы смогла уловить.       — Хидан, я… — падшая запнулась, поняв, что не знает, как сказать, не знает, с чего начать. Слишком много всего было.       Хидан рвано вздохнул и внезапно бросился к ней. Крепко, привычно обнял. Так, словно ничего не изменилось, словно не падали они, по вине друг друга. Конан вздрогнула. В этот же момент внутри неё словно лопнул какой-то узел, неприятно тянущий вниз. Она обняла в ответ, прикрыв глаза. Их крылья тоже сомкнулись, наложившись друг на друга. Сверху её на его и снизу, его на её. Они точно сформировали яйцо, с редкими, мелкими чёрными пятнышками на скорлупке.       Дейдара замер, увидев эту картину. Графин студёной воды, что он держал в руке, опустился и начал лить воду прямо на пол. Но, Тсукури этого не замечал, даже когда под сандалиями собралась лужа. Он провёл в гареме не так много времени, как некоторые управители, заставшие сразу несколько Дьяволов. Но при этом больше многих других его возраста, и застал достаточно ситуаций. Ему приходилось разнимать драки, когда в кулаках оппоненток порой оставались клоки волос, прямо с кровью и кожей. Регулярно наблюдал ругань, крики, визги и плевки. Чтобы извести соперницу, наложники и наложницы порой доходили до таких изощрённых пакостей, что палача бы пробивала дрожь. Рвать платья и резать во сне волосы для них слишком мелко. Они сыпали дроблёный, острый щебень в кашу, кто мог, выдавливал стёкла из рам, дробил его. Куски ракушек ссыпали в обувь, что по остроте не уступали лезвиям. Травили ядами, неизвестно откуда взятыми, до серьёзного несварения или, даже смерти. Выдавливали глаза, уродовали лица, ломали пальцы и уши, отрезали языки. Как бы сильно девушки не сдружились, особенно во время простоя гарема, они оставались соперницами. Ведь здесь, во дворце, солнце светит только над Дьяволом и Валиде, а мест подле них мало. Не было в гареме демонов, что уступили бы свой шанс, погреться под этим солнцем. Не было и тех, кто, оставшись в тени, не желали вытолкнуть греющихся. Из гнусной подлости или банального стремления выжить.       Но никогда, ни разу за всё своё долгое служение, ему не приходилось видеть, чтобы пара соперников обнимались. Пара прямых соперниц, фаворитов, что прошли по золотому пути. Служанка, не менее ошарашенная, дёрнула Дейдару за рукав. И тот поспешно поднял графин. Девушки собрали тряпкам воду.       — Мне так жаль, я не хотела, хотела, но не сюда, прошу, прости меня, — залепетала Конан, едва шевеля языком от волнения, — я так рада снова видеть тебя, так рада.       Её руки подрагивали от напряжения, настолько сильно она сжимала шёлковую рубаху. Хидан же просто держал ладони раскрытыми, но не отпускал сестру.       — Я прощаю тебя, всё хорошо, я прощаю, — мягко произнёс ангел, прикрыв глаза.       — Я так рада тебя снова видеть, — Конан потёрлась щекой о его щеку, частично укротив волнение, — я и не надеялась, что мы ещё увидимся и в тоже время, так жаль, что ты всё же здесь. Ты не заслужил падения, не после всего что было.       — Я не пал, — заверил Хидан, отстраняясь. Их крылья плавно разомкнулись. Белые, с чёрными вкраплениями и чистые, полностью белоснежные, — упал, просто, немного неудачно. Здесь не так уж плохо, не переживай. Ну, не так плохо, как нам говорили.       Он отпрянул, оставив руку на руке сестры и потянул ту за собой, к столу. Она запнулась, от минутной неловкости. Всё же, ждали очевидно не её. Но села на предложенную подушку, прямо рядом с братом. Их крылья свободно наложились друг на друга, как пара невесомых одеял. Дейдара жестами разогнал служанок, одними губами велев молчать. Вероятнее всего такое дружелюбие Хидана вызывало его незнание. И он не намеревался допустить скандал. Даже самые терпеливые наложницы устраивали драки, а Хидан уже показал свою нестабильную, склочную натуру.       — Неожиданно слышать от тебя такое, — Конан заметно приободрилась, перестав дрожать и всхлипывать, она выглядела даже воодушевлённо, — рассказывай, что произошло.       — Сначала ты, как ты сюда попала? Падать больно? Ты попала сюда, когда крылья почернели? — Хидан придвинул новую, поставленную служанкой, тарелку. И сам положил туда несколько особенно крупных ломтиков мяса.       — Нет, я спустилась недалеко от города и совсем не знала, как мне быть и что делать. Всё вокруг было таким страшным, странным и мрачным, — падшая попыталась сопротивляться, но её тарелку уже наполнили с горкой рассыпчатой крупой, — спасибо, то есть, благодарю, здесь говорят так.       — Здесь всё тёмного цвета, вода, трава, но они не грязные, хотя выглядят грязно, — поддержал ангел, наклонившись к сестре, — а как ты попала во дворец? Ты не испугалась? Меня притащили сюда в клетке и связали!       — А ты убил несколько слуг, — пробурчал сквозь сжатые зубы Дейдара, достаточно тихо, чтобы не быть услышанным.       — Мой бедный братик, ты столько натерпелся, — протянула Конан, погладив брата по щеке, слегка прищипнув щёку большим пальцем, — нет, думаю, немного растерялась. Я встретила милого юношу, не смотря, на то, что он демон, он был со мной аккуратен и бережен. Мы с ним хорошо подружились, он угостил меня кашей. Я и не знала, что еда может жечь язык.       — Да, я даже испугался, когда впервые попробовал, — Хидан покивал в знак понимания.       — Как я поняла, — а его сестра всё продолжала рассказ, — он не очень богат, и чтобы кормить меня сам не ел. У него такая светлая душа, особенно для демона.       Она сложила руки на груди и лицо её потеплело. Точно душа, о которой она говорила, была её любимым питомцем, по которому она тосковала.       — У демонов нет души, — ангел же был к подобному безразличен, он обернулся к Тсукури, точно для проверки, — неа, нету, но они не так уж плохи.       Дейдара фыркнул, наморщив нос.       — Я утратила способность читать души, но мне показалось, что у него она всё же была, — Конан выдохнула, опустив руки и лицо её потускнело, — он всегда задерживался по вечерам, чтобы раздобыть что-то поесть, но в тот раз его не было очень долго и я заволновалась, вышла его искать. И стража меня заметила. Когда мы с ним встретились, он сказал, что я обязана пойти во дворец, таковы правила. С тех пор я его не видела, я так переживаю, как он там сейчас.       — Юноша что доложил страже, о падшем ангеле? — Дейдара подал голос, переведя внимание на себя, — ему заплатили серебром за тебя.       — Правда? — Конан вспархнула от наплывшего восторга, — значит теперь он может хорошо поесть, как это хорошо!       Тсукури нахмурился, недоумённо покачав головой. «Он продал тебя» — говорил Дейдара. Падшая же слышала — «всё хорошо, теперь у него есть деньги».       — Может, я могла бы с ним повидаться, — с надеждой произнесла Конан, больше для себя, нежели задавая вопрос.       — Нет, это строго запрещено, — с долей раздражения ответил Тсукури.       — Ум, — Хидан прожевал кусок говядины, который сунул в рот пока слушал рассказ и произнёс совершенно обыденно, — я могу попросить Какузу, он разрешит.       У Дейдары начала набухать венка на виске. Похоже ангел уже обозначал слова: «нельзя/запрещено» как «нельзя/запрещено, пока он не скажет Какузу, потом можно».       — Какузу? — Конан есть явно стеснялась и лишь набрала ложкой рыхлую крупу.       — Какузу, ну, Дьявол, — Хидан приблизился к сестре и шепнул на ухо, — все говорят, что по имени его звать нельзя, это так глупо. Но мне он разрешил, а тебе разрешаю я.       — Ах, Дьявол, ты тоже с ним познакомился, — стоило падшей это произнести, как Тсукури словно молния поразила.       — Десерт! — Нервно и оттого до нелепости громко воскликнул Дейдара, — завтрак нельзя завершать без десерта, что сегодня подают главному, — он намеренно подчеркнул это слово, — фавориту?       — Булочки с инжиром и грецким орехом, — ответила служанка, заметно напуганная такой резкой сменой настроения. Она ещё не поняла, что к бочкам с порохом, на которые они все сели, когда пришла вторая фаворитка, подвели фитиль.       — Так что ты стоишь, неси скорее, — Тсукури едва сдержался, чтобы не накричать, суетливо обошел стол, широкими шагами переступив расстеленные крылья, — а вам стоит поскорее заканчивать с основным завтраком, ешьте, не болтайте.       И в довершение всей суеты, он буквально отобрал у Конан ложку и насильно всунул в рот. Она заметно подавилась, но смиренно покивав принялась послушно жевать. Хидан отпрянул, вскинув бровь. Его выражение, точно перерисованная с натуры картина, повторяло лицо Дьявола. В момент, когда тот видел, что ему смеют выразить неуважение. В нём было больше удивления, но имелось и раздражение.       — Сначала ты указываешь сколько мне есть, а теперь как скоро? — Ангел мотнул головой и легко коснулся руки сестры, — не слушай его, не спеши, ему нельзя мне ничего указывать, Какузу запретил. А я не позволю, чтобы кто-то указывал тебе.       Конан кивнула и запила кашу гранатовым соком. Дейдару всего аж трехануло. Не описать словами, как ему хотелось просто схватить Хидана за волосы, оттаскать хорошенько и запереть в его же покоях. Просто, чтобы хоть немного вразумить. Чтобы в нём появилась какая-то капля понимания правил и иерархии гарема. Пожалуй, впервые он столь чётко осознал мысли Валиде, которую всегда считал излишне суровой.       — Всё хорошо, мы правда долго сидим, в гареме уже наверняка убирают после завтрака, — падшая отмахнулась и принялась есть активнее, отщипывая мясо тонкими пальчиками и набирая кашу в ложку.       — Хоть до вечера будем сидеть, кому какое дело, — недовольно пробормотал Хидан, глянув на Тсукури исподлобья.       Тут уже Конан погладила его по плечу, стараясь и успокоить, и при этом осадить. Девушки внесли им на глубоком подносе булочки в форме цветов, поднявшиеся в одну пышную цветочную поляну. Хидан оторвал себе один цветок и помазав густыми сливками, откусил. Десерт занял его на какое-то время. И Дейдара даже успел выдохнуть, но облегчение вышло до боли скоротечным.       — Я думала, что Дьявол будет очень страшный и злой, а он довольно вежливый и тихий, — сказала Конан, совершенно между делом. Она подгоняла кусочком хлеба оставшуюся кашу в ложку — а почему он разрешает тебе себя по имени называть?       «Может их обоих за волосы и по комнатам» — подумалось Дейдаре. А потом взгляд небрежно упал на балкон. Нет, этим он ничего не решит, здесь слишком низко, а снизу мягкие кусты.       — Потому что он меня любит, — Хидан расплылся в глупейшей улыбке и покраснел, — а я, думаю, да, я люблю его. И это не такая любовь, как на небесах и как к отцу. Мы целуемся, занимаемся сексом, но не как люди, люди противные.       — И ты не пал, не смотря на похоть? — Без капли смущения спросила Конан, отставив пустую тарелку, которую сразу же забрала служанка, — спасибо, ой, благодарю.       — Не знаю, — честно признался Хидан и подняв крылья обернулся на них, — как я понял, с мужчинами это похотью не считается, вроде бы. Но я регулярно чищу перья и ничего не нахожу. Может ты посмотришь, может я не увидел где-то.       — Если бы ты пал, ты бы почувствовал это внутри, не смотря на крылья, — заверила падшая, вздохнув не тяжело, а наоборот с некоторым удовлетворением, от воспоминаний, — ты сразу поймёшь, не переживай.       — Спасибо, — приблизившись, Хидан поддел сестру носом, проведя у линии роста волос, — теперь мне спокойнее.       Конан хихикнула и ответила тем же жестом. Теперь они тихо посмеивались, милуясь точно пара птиц, что клювиками перебирали пёрышки друг друга. Дейдара закатил глаза. Все ангелы для него странные, падшие, не падшие, похоже никакого весомого отличия между ними не было.       — Мы можем потом вместе погулять в саду, совсем как раньше, — чистый ангел оживился, — здесь тоже есть животные! Я покажу тебе такую большую собаку, ты не поверишь, пока не увидишь, но она просто гигантская и такая добрая. А ещё львов и химеру, о, у неё родился малыш, совсем недавно. Сейчас доедим и пойдём.       — О, это замечательно, — с придыханием отозвалась падшая, едва отпрянув от брата, — но разве можно? Карин-калфа сказала, что из-за праздника гарем будут выводить в сад только один раз за день, вечером.       — Можно, мне можно в любое время, а раз ты со мной, можно и тебе, — с абсолютной уверенностью ответил Хидан, взяв сестру под локоть, — вечером я не смогу, каждый вечер я хожу к Какузу, как это слово, ум, сейчас, ах да, на хальвет. Это здесь так называется.       — Да, я знаю, меня отправляли на хальвет, — просто отозвалась Конан.       — Что? — И всё весёлое возбуждение схлынуло с ангела единой, ледяной волной.       Дейдара глубоко вздохнул, отошёл в угол и сев на корточки обнял собственные колени. Ему хотелось зарыдать, но даже слёзы отказались идти в такой момент. Служанки, осознавшие своё положение на бочках пороха и в полной мере ощутившие жар подступающего пожара, принялись дёргать его за платье. Но он не реагировал. Он устал, пусть это всё уже взорвётся и разнесёт его на миллиарды малюсеньких Дейдар.       Конан ответила недоумённым взглядом, не имея понятия какой ещё ответ могла дать. Хидан качнул головой, свёл брови в недолгом раздумье.       — Что значит, ты была на хальвете? Какузу позвал тебя? Вы занимались сексом? — Хидан отстранялся понемногу на каждом заданном вопросе.       — Была, — падшая кивнула, уже начав чувствовать себя виноватой, — не знаю, кто позвал, просто велели нарядиться и пойти, — она покачала головой, — нет, он сказал мне лечь спать, а сам даже не ложился.       Услышав последние слова, Тсукури медленно поднялся, точно проклюнувшийся из луковки цветок. О, он в полной мере расцвёл, практически налетев на всё ещё потерянного фаворита.       — Какими чарами ты околдовал Дьявола, хм, ты хоть понимаешь? Ему привели прекрасную наложницу, а он даже в постель с ней не лёг, ты хоть понимаешь, что это значит, — он тряс ангела за плечи. Дейдару не волновало врала Конан или говорила правду, ему сейчас необходимо зацепиться за любую возможность избежать взрыва, а тут такая под руку попалась, — да ты же его просто разума лишил, сам подумай!       Просить Хидана думать самому затея провальная и Тсукури пора было это уже осознать. Ангел подорвался с места, отпустив сестру и сбросив с себя чужие руки.       — Когда это случилось? — Тяжёлым, поистине злым тоном спросил Хидан, держа взгляд прикованным к собственным носкам.       — Когда началось торжество, уже почти неделя прошла, — тихо отозвалась Конан, обеспокоенная таким поведением брата, — ты злишься, прошу, не надо, меня больше не звали, всего раз. Если бы я знала, что тебя это обидит, я бы не пошла!       — Я злюсь не на тебя, — прогудел Хидан и вокруг него собралась такая гнетущая аура, что слабые служанки принялись кашлять.       Дейдара, расцветший буквально мгновение назад, завял под этой аурой и захотел вернуться обратно. Но не в угол, а в цветочную луковицу, как можно глубже под землю. Бочки с порохом взорвались в совершенно неожиданную сторону.       — Меня бросили в темницу, к крысам, а он себе девушку позвал, ещё и мою сестру, — Хидан хотел перевернуть стол, но не позволил себе этого. Его любимая сестра всё ещё ела, — развлекаться решил, пока я был там, ждал его, звал!       — Это Валиде приказ дала, она велела её привести, — Дейдара опасался приближаться к ангелу, ступив ближе лишь на пол шага, — Дьявол тут не причем, он потом даже злился, насколько я слышал.       — Тогда почему он не прогнал её, почему не приказал узнать где я, — ангел кричал, от злобы начав кружить по комнате. Его перья вздыбились, крылья поднялись, он напоминал бродящую по жерди хищную птицу, ожидающую кормёжки. Или просто несмышлёную мышку, что сунется к ней в клетку за объедками, — столько слов о любви, столько обещаний и вот я узнаю это! Он даже не сказал мне, и ты не сказал!       Когда Хидан резко развернулся и указал в Тсукури пальцем, тот не нашёл ничего лучше, как выставить перед собой невинную служанку.       — Я не знал, — быстро буркнул он.       — Лжец! — Словом, точно ядом, плюнул ангел и снова зашагал по покоям, уже быстрее, — все вы демоны, лжецы, каким дураком я был, что решил вам верить. Столько красивых слов и всё ложь!       — Если бы ты не вёл себя как ходячее бедствие, ничего бы этого не было и в темницу ты бы не попал и на хальвет тогда пошёл, — поучительно заметил Дейдара, но из-за служанки выходить не стал, — сам виноват.       — Он виноват! Это он во всём виноват, он меня одурманил, словами этими и чувствами, — Хидан вцепился в собственные волосы, весь вздыбился, от одного только воспоминания о той нежности и любви, что дарили лично ему, — я думал, я важен для него, а получается если что, он в любой момент может просто взять и заменить меня!       — Поэтому я и говорю тебе вести себя прилично, быть красивым, ты ничего не хочешь делать и при этом боишься, что тебя заменят, ты в гареме, тут такой порядок, — всё ещё из-за служанки возмущался Дейдара.       Конан, растерянная перед развернувшейся картиной, уронила взгляд на серебряную лилию у себя на груди. Поспешно сняла, поднявшись с места.       — Успокойся, он не будет тебя заменять, обещаю, я больше к нему не пойду и другим не дам, — она вложила лилию брату в руку, — вот, он подарил это мне в то утро, возьми, она должна быть твоей.       Поплывший от злости и волнения взгляд Хидана упёрся в подвеску, а затем метнулся на собственное кольцо. На подвеску и снова на кольцо.       — Оставь, она твоя, — он твёрдым, но бережным жестом отпихнул лилию. Сдёрнул с пальца кольцо и выбросил не глядя, — мне это не нужно, мне это всё не нужно. Я не собираюсь тут ни с кем соперничать, и я не стану обижать дорогую сестру!       Он бросил резкий взгляд на Дейдару, точно прочёл каждую его мысль, возникшую с прихода падшей. Тсукури юркнул обратно за спину служанки.       — Я ни о чём этом его не просил, ни о словах, ни о подарках, он сам дал мне всё это. Вознёс как особенного, важного, единственного, — Хидан стал говорить так тихо и, казалось бы, спокойно, что слуги невольно выдохнули, решив, что тот образумился и успокоился, — чтобы потом вот так перечеркнуть это и заменить меня, тобой, кем угодно и говорить всё тоже самое уже другим. Дарить те же чувства. Это подло, он подлец и лжец.       Ангел рвано выдохнул, сморгнув разочарование и боль. Ушёл вглубь покоев, почти неспешно. И совершенно внезапно принялся переворачивать сундуки.       — Хидан, не смей, там посуда, Хидан! Она стоит дороже меня, я не хочу, чтобы меня перепродали! — Дейдара отпихнул своё укрытие и поспешил нагнать наложника, перед этим бросив слугам, — быстро, найдите кольцо.       Хидан швырял всё, что попадало под руку. Посуду, одежду, украшения, косметику и даже пригоршни золотых монет. Без особого остервенения и злобы, так, словно избавлялся от хлама. Служанки спешно убирали беспорядок, иногда буквально ловя вещи. Но, как бы Тсукури не просил, как бы сам не старался ловить, несколько раз по покоям прокатился звон разбившейся посуду. Конан застыла в нерешительности, сжимая в руке лилию. Хидан не пал, но несмотря на это страдал по кому-то кроме Бога. Похоже, его тлетворное влияние ослабевало в аду, вне зависимости от чистоты ангела.       Падшая тихо подошла к брату. Закончив выбрасывать вещи, он завалился на постель, ткнувшись в подушку лицом. Села на край постели, так, чтобы его не побеспокоить. Осторожно погладила по волосам, едва-едва касаясь. Хидан шмыгнул носом.       — Я больше ни за что к нему не пойду, пусть зовёт свой гарем, раз так, — пробурчал он, почти не слышно.       — Тише-тише, не нужно так, путь злобы — это путь в никуда, ты же помнишь, — терпеливо произнесла Конан, убрав волосы за ухо, чтобы иметь возможность видеть хотя бы один глаз брата, — теперь я с тобой и больше нас ничто не разлучит. Я никому не позволю тебя обидеть.       — Я тоже никому не дам тебя обижать, — он повернулся на бок и перехватил гладящую его руку, нежно сжал слегка приподнявшись, — хочешь я тебе это подарю? Всё что выберешь твоё.       — Тебе не нужно, мне отдашь? — Конан фыркнула безобидным смешком.       — Нет, — Хидан виновато потупился, — просто чтобы тебе сделать приятно и помочь, здесь это всё очень ценное.       — Я поняла, поняла, — посмеиваясь ответила падшая, — спасибо, мне правда ничего не нужно. Ну-ка, подвинься.       И тихо посмеиваясь она перелезла через брата, завалившись на широкую постель. Ангел смазано улыбнулся, перевернувшись на другой бок накрыл сестру крылом. Когда Дейдара подскочил к кровати, раскрасневшийся после волнения и работы. Пара ангелов лежали так расслаблено, что практически дремали.       — Вот чего-чего, а такого поворота судьбы я ожидать не мог, — он шумно выдохнул, вскинув чёлку, — что вечером будет, знать не хочу.              В покоях великого визиря царили тишина и полумрак. Свечи давно потушены, а шторы всё ещё сомкнуты. Кисаме разомкнул глаза, протёр переносицу, чтобы избавиться от напряжения в голове. Широко, сладко зевнул. Для него время было слишком позднее, и от непривычно продолжительного сна у него болела голова. Рука затекла и покалывала. Причина тому лежала под боком.       Итачи, весь встрёпанный, лежал на руке супруга, как на подушке, обняв у запястья. Его чёрные волосы, после бурной ночи, торчали вороньим гнездом. На плечах и загривке виднелись красные пятна и пунктирные следы укусов. Хошигаке со вздохом коснулся одного, довольно глубокого следа. Он уже не кровил, схватился тоненькой корочкой готовой лопнуть от лёгкого напряжения. На плече собралась бледная гематома от хватки. Складывалось впечатление, что Учиха отдыхал после изнурительной тренировки, но никак не после брачной ночи. Кисаме потянулся к оставленному собственными зубами следу. Так и не коснувшись отдёрнул руку.       Итачи просил о каждом, шептал в поцелуях не останавливаться, не сдерживаться. И всё же, сейчас, видя его всего израненного. Им лично, израненного. Хошигаке чувствовал себя безмерно виноватым. С ранних лет он привык к этому чувству. За свои провинности, за чужие, за плохое настроение хозяев, за всё. Кисаме жил в этом чувстве, как пёс в конуре. Как только его выкупили во дворец, будка обзавелась мягкой лежанкой, в мисках появилась чистая вода и мясо. А новый хозяин, вместо палки гладил его по голове, спрашивал его мнения, приносил за заслуги лакомства. Но он всё ещё оставался прикованным к будке, какой бы роскошной та не стала. Сейчас он вышел замуж за великого визиря, и Итачи лично сменил его цепь на обыкновенную верёвку. Веревку, что Кисаме мог легко перекусить, веревку, что Учиха практически вкладывал ему в пасть. Но он всё не кусал. Уже не появлялось желания.       — Кисаме, — протянув гласную Итачи слегка приподнялся на локтях. Спросонья он едва раскрыл глаза и не найдя супруга сразу, забеспокоился.       — Шшш, — сразу же осадил его Хошигаке, погладив супруга по спине, стараясь не задеть оставленных им ран, — я здесь, здесь.       Учиха обернулся, и найдя взглядом супруга, сразу же обнял того за шею. Прижавшись, закинул ногу на бедро, путаясь в тонком одеяле. Не зная, что таким простым жестом, разогнал вину, собравшуюся под сердцем.       — Доброго, тебе утра, муж мой, — Итачи поддел синюю щеку носом, после чего невесомо поцеловал. Он, похоже, не определился хочет ли лечь сверху супруга или утянуть к себе, поэтому практически повис на шее, — хорошо ли ты отдохнул?       — Хорошо, — выдохнул Кисаме, легко улыбнувшись, он подложил широкие ладони под спину, придержав супруга в выбранном положение. Аккуратно коснулся ответным поцелуем, — как вы себя чувствуете? Может, мне стоит позвать лекаря?       — Мне хорошо, — выдохнул Учиха абсолютно счастливо. Буквально лёг на услужливо подставленные руки, но шею не отпустил, — мне ты не желаешь доброго утра?       Он явно старался выглядеть недовольным, но нега счастья мешала ему даже притворяться.       — Нет, — тихо ответил Хошигаке, — я сделаю ваше утро добрым, вместо того, чтобы просто его желать.       — Тогда поторопись и поцелуй меня, — Итачи подался к супругу и сразу получил лёгкий, осторожный поцелуй.       Одной ладонью пустился к плечу, затем к груди и резко пихнул. Учиха перекинул ногу через крепкий живот и уселся точно в седло. Кисаме обхватил его бёдра, но вместо того чтобы приласкать, просто ограничил движения.       — Вам нужен отдых, — строго обозначил он, хотя смотрел с нежностью и, в какой-то мере робостью.       — С чего ты взял, что мне нужно отдыхать? — Итачи дернул головой, мазнув волосами по искусанному плечу.       — Я не сомневаюсь в вашей крепости и силе, но я же вижу какие раны оставил, — Хошигаке медленно отнял руки и сел на постели, — и, с вашего позволения, я не хочу их углублять.       — Ты видишь, — Учиха фыркнул с долей самодовольства. А затем, повернув голову легко подул на собственное плечо и кровавая корка, вместе с глубоким укусом слетела с кожи словно налипшая пылинка. Каждая рана, синяк и ссадина просто отшелушились и исчезли, — тебе не стоит так сильно верить своим глазам, не забывай, кто твой муж.       — Я же знаю, что делал вчера, и я знаю, что они всё ещё там, — вкрадчиво произнёс Кисаме, на пробу коснувшись подушечками пальцев чистого, гладкого плеча.       — Я тоже знаю, что ты вчера делал и хочу, чтобы ты продолжил, сегодня, — тихо, томно произнёс Итачи, наклонившись к супругу, коротко, нежно поцеловал. И в это же мгновение, постель завилась мягкими, невесомыми кудряшками облаков. Комнату заволокло полупрозрачным туманом. Он застелил ковром пол, закрыл стены, осел на мебели, не затронув только клетку с птицей. Что уже начала свою мелодичную, утреннюю песнь. Она то и дело ритмично постукивала коготками о жёрдочку, точно сопровождала песню таким подобием музыкального инструмента.       Кисаме фыркнул, сдув часть облака, пролетевшего у самого носа. Разогнал что мог рукой. Облако оставило после себя остро-сладкий запах, приятно покалывающий нёбо. И чем больше облачков разбивала широкая ладонь, тем гуще он становился, тяжеля голову, точно алкоголь.       — Вы открываете в себе личину инкуба? — Проморгавшись, Хошигаке мотнул головой, воспротивившись ощущениям.       — Могу открыть, — хитро прищурившись, отозвался Итачи. Подняв руки над головой, он обхватил дымку, что сама собой сгустилась в пару канатов. И, подтянувшись за них, нашёл себе место на качельке, так удобно возникшей на концах каната, — я много чего могу, тебе стоит лишь попросить.       — Я прошу вас отдохнуть, но вы меня не слушаете, — Кисаме поймал в ладонь ножку, лёгшую так хорошо, точно она была искусной брошкой, а рука бархатной подушкой, сшитой аккурат под неё, — вы делаете лишь то, что вам хочется.       — Конечно, ты же не отвечаешь честно, чего хочется тебе, — Учиха резко выдернул ступню из едва ощутимой хватки и, качнувшись, припал ей к щеке, — а приказывать я тебе не стану, привыкай.       — Вы же знаете, я бы никогда не посмел вам врать, — прикрыв глаза, Хошигаке припал к ножке губами.       — Взамен этого ты просто молчишь, — досадливо вздохнув, Итачи опустил голову, — моё тело для тебя слишком хрупкое…       — Скорее я для вас слишком неотёсанный, — Кисаме прошёлся шершавой ладонью по ступне, стараясь не отрывать ту от лица.       — Ты идеален, идеален, лучше мужчины для меня нет, — выдернув ногу Учиха качнулся, наклонившись так, что его лицо оказалось над лицом супруга, — я буду повторять тебе это столько раз, сколько потребуется. Я люблю тебя. Тебя и никого больше!       Хошигаке чувствовал вкус веревки, ощущал, как зубы разрывают её волокна. Приподнявшись оторвал супруга от качелей. И, держа на руках, поцеловал. Сменив вкус конопляного волокна на сладостно-пьянящий вкус облака. Итачи довольно промычал в поцелуе, опустив руки поверх крепких плеч. И практически завалил супруга обратно в постель, как всё прервал голос из-за двери.       — Немедленно пропустите меня! — Кричал очевидно ребенок, — вы хоть знаете, кто мой отец?!       И все облака в миг припали к полу, точно прижатые давлением. А затем вовсе растворились.       — Немедленно надень штаны, — велел Итачи, в спешке путаясь в одеяле.       Кисаме подобрал свои свободные штаны, цвета кипящего моря и прежде чем надел подал одежды супругу. Тот набросил халат, стараясь запахнуть его как можно плотнее. Но не сразу попал в вырез на спине для крыльев. И, без помощи мужа, наверняка продрал бы его в спешке.       — Впустите его, всё хорошо, — подал голос Учиха, когда они оделись и немного прибрали постель.       Саске залетел в покои, стоило дверям лишь немного приоткрыться и сразу же бросился к брату. Крепко обнял, уткнувшись в мягкую ткань халата. Не сразу заметив, что в покоях есть кто-то ещё.       — В чём дело? Ты успел заскучать? — С родительской мягкостью спросил Итачи, нежно поглаживая короткие, чёрные волосы, — мы же это обсуждали с тобой, я сейчас занят и не могу с тобой играть.       Младший Учиха в ответ недовольно промычал, выказывая уже не допустимые в его возрасте капризы. Покачал головой, подчёркивая недовольства. И искоса, только одним глазом, уставился на Кисаме. Сумев одним лишь взглядом, направленным на того, выразить всю скопившуюся за момент разлуки злость, обиду и ревность. «Ты чужой», «ты забрал моего брата», «я тебя ненавижу» — говорил его алый, точно кровь глаз. Хошигаке, так и оставшийся стоять у постели, тяжело и, как только мог тихо, вздохнул.       — Почему бы тебе не пойти, и не поиграть с Наруто? — Мягко, и в тоже время с нажимом предложил Итачи, попытавшись повернуть голову брата так, чтобы они могли друг на друга посмотреть.       — Ты меня больше не любишь, — проныл Саске и сбросил с себя руку резкими движениями головы. Обнимать при этом он не перестал.       Итачи тоже тяжело вздохнул, вытянув губы трубочкой. Прикрыл глаза, старательно собирая крохи терпения. Кисаме, заметив это, осторожно подошёл и сел перед падшими на корточки.       — Маленький-паша, если вы позволите, я бы мог проводить вас с братом в сад, — дружелюбно предложил он, протянув свою руку, — где я с удовольствием покажу вам несколько техник владения мечом.       Саске заворочался, неспешно повернувшись к демону. Брата при этом он не отпускал, точно боялся, что тот сбежит. С открытым недоверием уставился на протянутую ладонь.       — Я не маленький, — горделиво вскинув нос заявил младший Учиха, а затем спросил, уже более снисходительно, — на настоящих мечах?       — На каких же ещё? Вам уже не по возрасту деревянный меч, — Кисаме кивнул своим словам и поднял взгляд на супруга, ожидая его решения.       Итачи не выглядел счастливым, но возражать не стал. Просто кивнул, смиренно прикрыв глаза. Саске ещё недолго посмотрел на протянутую руку, точно ожидал какого-то подвоха. А затем вложил в неё свою, кажущуюся в сравнение с ней совсем крохотной.       — Тогда пойдём скорее, — на радостях младший так спешно направился к двери, что забыл о брате. Буквально на последнем шагу спохватившись, он обернулся, — Нии-сан, ты идешь?       — Конечно иду, мне нужно одеться, и я вас догоню, — легко улыбнувшись Итачи кивнул и жестом подозвал служанок. Изуми практически подлетела к нему, начав расчёсывать волосы, пара бесов полезли в сундук за платьем.       — Оставите меня с ним одного? Я же не переживу этот бой, — старательно скрывая насмешку пожаловался Кисаме.       — Ради брата, я тебя пощажу, — милостиво заявил Саске, не способный даже потянуть взрослого за собой, если тот переставал послушно шагать следом.       — Ты слышал его, — Итачи же не сдержал смешка, — тебе нечего боятся.              Сталь гремела о сталь. И пусть мечи были самыми что ни на есть настоящими, у них не было ни рун, ни лезвий. И они всё ещё считались тренировочными. Саске старательно, даже немного излишне, контролировал дыхание. Он держал меч обеими руками и наносил выученные наизусть удары. Что раз за разом приносили ему победу в сражениях с другом. Несколько раз он смог уколоть своего учителя. Но Кисаме ему не удалось и с места сдвинуть, не то что зацепить. Хотя Хошигаке держал меч одной рукой. Держал его ниже положенного, в очевидно неудобной для себя позиции. И размер меча ему очевидно не подходил. Он был меньше его собственной руки и выглядел словно прутик вырванный из метлы в руках огра. Помимо того, если Саске одели в полный комплект брони из ошпаренной кожи, положенный при тренировках. То Кисаме остался в одних штанах и лишь надел для защиты перчатки из металлических пластин.       Итачи, уже причёсанный, с серебряной сеткой, украшенной алыми камнями, в волосах. И одетый в парчовое, светло-синее платье, с разрезанными, длинными рукавами. Лежал на подушках в беседке, наблюдая за тренировкой. Слуги принесли ему холодного, кизилового сока, блюдо сладостей и фруктов. Так же Учиха попросил себе суп, на костном бульоне, вместо привычного завтрака. За время подготовки к свадьбе он значительно отощал. И, сам вряд ли предал этому особое значения. Но Кисаме беспокоился. Оттого он смиренно, даже с долей удовольствия, ложка за ложкой ел суп. Изредка обмакивая в него свежий хлеб.       — Прошу вас, будьте внимательны, следите за мечом, — в очередной раз отразив атаку посоветовал Кисаме.       — Мой учитель говорит, что я должен следить за глазами противника, — возразил Саске, тяжело выдохнув.       — Вы правы, что слушаете учителя. Но в бою вам предстоит встретиться с разными противниками, вам нужно научиться подстраиваться под ситуацию, — Кисаме едва заметно качнул головой.       Младший Учиха физически не мог следить за его глазами, он просто был слишком мал, чтобы заглянуть в них. Да и, если бы он смог это не дало ему ничего полезного. Опыт Хошигаке как мечника был столь велик, что он не выдавал свои намеренья ни глазами, ни движениями пальцев или ног. И, пусть с ребёнком он откровенно поддавался, просто не мог отторгнуть навыки что уже растворились в крови.       — Ты молодец, — Итачи похлопал, старательно поддерживая брата, — продолжай, ты отлично держишься.       — Итачи-сан прав, вы хорошо справляетесь, — Кисаме кивнул и отведя ещё несколько выпадов сделал укол, от которого Саске смог уйти, — не забывайте про дыхание.       Младший Учиха не забывал. Он выглядел настолько сосредоточенно и собрано, что казался старше своих лет. Хотя совсем недавно канючил как неразумный младенец. Каждое слово, каждое движение старшего Саске старательно запоминал. Успев позабыть, что занимался с рабом. По началу он воспринимал Кисаме с небрежностью, больше из привычки. Но после первого падение на песок его настрой кардинально изменился. Хошигаке не лебезил перед ним и не жалел ни как слуга, ни как раб. Не опасался ударить, сдерживая свою силу не больше необходимого. Он оставил статус и титулы за разметкой тренировочной площадки, обучая строго и непредвзято. Так, как даже личный учитель Саске позволить себе не мог.       — А из него получится хороший отец, — мягкий голос заставил Итачи вздрогнуть.       Мей подошла тихо, совсем как кошка. Её сопровождала личная служанка, что держала над госпожой зонт, достаточно большой чтобы скрыть их обоих. Одета она была в алой платье, местного покроя. Вероятно, его пошили совсем недавно из подаренной Цунаде ткани. Грудь поддерживал необычный для этих мест корсет, украшенный россыпью сколотых кусочков кровавого жемчуга.       Подойдя к беседке, королева почтительно поклонилась, едва-едва склонив голову и приподняв полы платья.       — Надеюсь, вы не будете возражать против моей компании, — спросила она при поклоне.       — Ну что вы, — с отстранённой вежливостью ответил Итачи, жестом пригласив сесть напротив, — прошу.       Теруми опустила на подушки, заметно попривыкнув к столь низкому положению за столом. И всё же, ей всё ещё было некомфортно без высокой спинки позади. Служанка зафиксировала зонт у беседки и тоже села, как положено ниже госпожи. Практически у её ноги. И обе девушки направили взгляды на тренирующихся. Кисаме, видно заметивший их ещё на подходе, едва заметно косился в сторону беседки. Но отражать удары ему это совершенно не мешало. Саске налетел снизу, попытавшись подрезать ногу. Хошигаке отвёл его клинок, едва не выбив из рук.       — Держите меч крепче, даже если это больно, — велел он сразу после парирования.       — Понял, — отозвался младший Учиха с силой сжав рукоять.       Красная королева хмыкнула, отщипнув от грозди виноградинку и не отвлекаясь забросила в рот. Казалось, она позабыла что сидела не одна.       — Как вам праздник? — Спросил Итачи, стараясь перевести внимание на себя.       — Очень насыщенный, — Мей повернулась к нему, блеснув хитрыми, поистине лисьими глазами, — у нас свадьбы празднуются исключительно при дворе, а чернь получает разве что объедки. Впервые вижу, чтобы праздник гулял по всей столице.       — Разве это плохо? Подданные радуются вместе с нами, — Учиха сказал это с лёгким налётом хвастливости, — как я понимаю, вы выходили в город на гулянья. Прогулка вас не впечатлила?       — Чернь и объедкам рада, тем более праздничным, — Теруми сощурилась, точно подозревала собеседника в чём-то и старалась это показать, — прогулка нам понравилась, много артистов, много угощений, заметно как много денег ушло на торжество.       Итачи едва сдержался, чтобы не поморщиться. Не он определял размеры трат, не он организовывал праздник, не он решил проводить его так долго. Но именно ему за это отвечать. В волнение подготовки Учиха не успевал задуматься о подобном. И достаточно озаботиться.       — Когда казна полна, подобные траты кажутся мелочью, — заверил Итачи показав свою самую дружелюбную и ласковую улыбку.       — О, мы не смеем сомневаться, — Мей ответила ему точно такой же, точно зеркало поставила, — горожанам устроили такие грандиозные гулянья, что некоторые успели от них устать.       — Ничего, праздник в скором времени закончиться, и они вернутся к любимому ремеслу, — Учиха набрал полную ложку густого бульона, подул поднеся к губам, — вам не о чём беспокоиться.       — Нам безусловно не о чём, — согласилась Теруми, качнув головой.       От её самоуверенности под кожей Итачи пробежал холодок. Точно женщина перед ним знала что-то, что не мог знать никто. Нечто поистине ужасное. Словно она лично была знакома с его смертью, как со старой подругой.        Сталь лязгнула и вместе с ней раздался короткий крик. Саске ударил о меч противника слишком сильно, а Кисаме не стал отводить его в этот раз. И буквально получил по лбу собственным мечом. Не смотря на шлем, рассёк себе кожу на лбу. Удар свалил его с ног, но, что удивительно, не вызвал слёз. К нему тут же подлетела служанка, достала платок чтобы вытереть кровь, мальчик грубо отпихнул её. Итачи тоже подорвался на крик, больше рефлекторно. И неожиданно для себя наткнулся на поднятую ладонь супруга.       — Вы в порядке, — Кисаме не спрашивал — утверждал. Опустив меч, он предложил свою руку, — поднимайтесь.       — Я в порядке, — подтвердил Саске, стерев кровь тыльной стороной руки. И с помощью взрослого поднялся, — всё ещё недостаточно силён.       — Вам хватает сил, — заверил Хошигаке и сняв шлем прижал поданный служанкой платок к ране, — в вас много старания, но вы слишком упрямы. Не каждого противника можно просто задавить силой или вымотать, вам необходимо проявлять гибкость ума в бою. Со стальным мечом не играют.       — Я понял, — мальчик кивнул и протянув руку потребовал воды.       Кисаме убрал его волосы парой лёгких движений и вернул шлем на голову, пока Саске жадно пил из кубка. Итачи выдохнул, с лёгким облегчением. Его брат неумолимо взрослел. Уходили на покой его няньки, забывались игры. Совсем скоро ему предстоит сесть на коня и отправиться в поход. Убивать и умирать. Мысль об этом должна была радовать Учиху, но она лишь удручала.        — А как вам игра с его мечом, господин Учиха? — Спросила Мей вздёрнув бровь и отпила из чаши, поняв, что это не вино поморщилась, — правду ли говорят, что чем крупнее мужчина, тем крепче в ножнах нужно удерживать его меч?        Вся кровь с лица Итачи прилила к скулам. Подобные разговоры присуще хозяйке борделя, простой, нахальной гражданке, но никак не королеве. А она говорила это с такой лёгкостью, словно родилась совершенно бесстыдной.       — Подобные разговоры, — Учиха шумно проглотил вздох, — я вести не намерен.       — А он? — Мей вздёрнула бровь, — вы же теперь супруг не графа или барона, даже не лорда.       — Кисаме достойный мужчина, — выпали Итачи прежде чем смог прикусить собственный язык.       — В этом я не сомневаюсь, — заверила Мей, качнув головой, — не думайте дурного, я не собиралась вас как-либо задеть. Наоборот, мне хотелось поддержать вас. В спехе я решила раз вы выбрали кого-то столь простого в мужья, сами вы легки на слово. Мне жаль, я ошиблась.       — Всё хорошо, — Учиха не смог даже взгляда на неё поднять, прикусил губу изнутри.       — Ох, какое облегчение, — Теруми же словно того не замечая продолжила, — знаете, в моём гарнизоне служат только мужчины, и я регулярно прихожу к ним на воскресный ужин. Мы сидим как одна большая семья. Разговоры что звучат за этим столом поистине не королевские, ха-ха, мне до них далеко. Поистине, военные это совершенно иного сорта народ, я бы связать жизнь с генералом не смогла бы.       — Вы не смогли даже с королём, — показав зубы отозвался Итачи, зло взглянув исподлобья.       — Мой муж трагически и неожиданно погиб, — с нажимом произнесла Мей и улыбка её стала остра, точно кинжал, — но я любила его каждую секунду нашего брака, а он любил меня.       — Как хорошо, когда брак сопровождает любовь, — слова Учиха скрипели точно смычок по перетянутым струнам, — я так вас понимаю.       — О, вы без сомнения, — Теруми повернула голову, переведя взгляд на Хошигаке.       Кисаме едва заметно дернулся и ему потребовалось сделать шаг в сторону, чтобы не попасть под удар меча. Саске в победном ликование широко распахнул глаза, но прежде чем воскликнул получил поучительный удар по плечу, а затем спине. И осел на колени, проскулив от обиды и боли.       — Вам нужна передышка, — обозначил Хошигаке, уже подходя к беседке, на ходу он отдал приказ Изуми, — принеси плед, ветер поднялся.       Стоило ему подойти, нависнуть громадной, гнетущей фигурой, как Мей невольно поджала губы. Она легко читала взгляды служанок, вздыхающих по своим хозяевам, как юных, так и зрелых. Смогла врезаться острой веткой в глаз змея Орочимару, даже если только один. И вот, подняв пыль проникла в глаза Учихи. Но взгляд Кисаме она понять не могла. Теруми не могла его даже поймать на себе, не то что как-либо повлиять.       — Вам должно быть холодно, я велел принести плед, — обозначил Кисаме, присев на одно колено перед супругом, а затем, склонив голову обратился к королеве, — мне распорядиться, чтобы вам принесли ваши тёплые одежды?       — Вы так любезны, — Мей улыбнулась, но никакой реакции не получила, — не стоит, мне нравится прохлада. Думаю, вы знаете как закаляют суровые условия, даже самые нежные натуры.       — Это ветер, — скупо обозначил Хошигаке, поднявшись.       Теруми выдохнула через нос, едва сохранив лицо. Он словно отвесная, гладкая скала, за которую не зацепиться. Изуми суетливо засеменила с мягким одеялом, накрывшим её голову и откровенно мешающим видеть куда она идёт. Кисаме забрал его, смутив служанку, точно этим сделал ей замечание. И накрыл плечи супруга вместе с озябшими крыльями. Итачи следил за ним искоса, то ли затравлено, то ли смущенно. Он хотел поблагодарить, но сделал это столь тихо, что слова сразу же подхватил ветер.       — Если вас что-то беспокоит, только скажите, — закончив Хошигаке приложил ладонь к сердцу и неожиданно улыбнулся, показав острые, белые зубы, — моя обязанность, как вашего мужа, окружить вас заботой.       Одна эта улыбка растопила окруживший Итачи холод. Разбавила напряжения что тот сам или с чей-то помощью, надвинул на себя. Он невольно вытянул шею, просто чтобы погреться под этой улыбкой, как под солнцем. А Кисаме просто наклонился и коротко поцеловал его.       — Вы так хорошо смотритесь вместе, аж сердце радуется за влюблённых, — ахнула Мей, мило улыбнувшись, — не сочтите за навязчивость, но мне бы хотелось поболтать с вами подольше. Думаю, мы могли бы прогуляться в город, чтобы народ увидел пару, свадьбу которой так роскошно отмечает!       — Благодарю, — коротко отозвался Хошигаке, смотря куда-то поверх кустов, растущих позади беседки. Его улыбка тут же исчезла.       — Ах, я слышала, что вы проходили подготовку в корпусе янычар и начали как простой солдат, может вы покажите нам где куют таких крепких мужчин, — Мей сложила руки замком, — мне так интересно. Прогулка по городу будет в разы интереснее если мы…       — Корпус закрыт из-за праздника, — холодно обозначил Кисаме, — прогулку по городу вам должны были организовать сегодня, если вас что-то не устроило я доложу и виновные получат палок.       — Нет-нет, что вы, прогулка вышла чудесной, — поспешила отозваться Мей, запахав ладонями у лица.       Не скала — обледенелый айсберг.       — Для нас большая честь принимать вас на нашем торжестве, — Хошигаке заменил рефлекторный поклон кивком. Положил ладонь на плечо супруга, демонстрируя не наигранное единство, — но я прошу вас с уважением относиться к нашим правилам и обычаям, даже если вам они непривычны.       — Для меня честь быть вашим гостем! — С охотой отозвалась Мей, хлопнув в ладоши, — прошу, не подумайте плохого, я просто порой слишком увлекаюсь беседой, моя вина, моя вина.       Одно лишь касание подействовало на Итачи так, сильно, что он аж пёрышки распушил. Он привык к перебросу завуалированных, а порой и не очень, колкостями. Привык к беседам с правителями, не важно будь то переписка или приём. И всегда ему приходилось сталкиваться с ними в одиночку. Держать лицо, слово, взгляд. Порой это мешало даже вздохнуть, не то что расслабиться. А сейчас, в полной мере ощутив, что он больше не один. Почувствовав опору позади, внутри всё так непривычно и сладко потеплело.       Амеюри сверлила Кисаме нечитаемым взглядом. Казалось, она просто физически не могла от него оторваться. Смотря и не с злобой, и тем более не с пониманием. С некой пародией на подозрение и в тоже время с мерещащемся на горизонте пониманием. Узнаванием. Внезапно её чёрные глаза расширились, и служанка спешно наклонилась к госпоже. Зашептала буквально касаясь губами уха, языком вкладывая каждый неслышимый звук напрямую. Кисаме казался ледяной статуей, недвижимой и не читаемой.       Мей вздёрнула бровь, не сдержав интереса и легко улыбнулась.       — Может вы составите нам компанию? — Прежде чем служанка отстранилась, спросила она, поведя рукой, — присядьте, отдохните.       — Благодарю, — Кисаме учтиво кивнул, прикрыв глаза, — но молодому паше нужно заниматься.       Саске несколько раз громко выдохнул, восстановив дыхание отряхнул колени от песка, по новой перехватив меч. Приготовился к новому подходу, выпустив воздух из-за поджатых губ.       — Мальчику тоже следует отдохнуть, — Теруми излишне поспешно ущипнула демона за штанину, — какой урок он получит, если вымотается?       — Думаю, вы знаете как закаляют суровые условия, верно? — Дёрнув нижней губой на вопросе, Кисаме вернулся на песок, не дожидаясь ответа.       Мей сглотнула и резким движением пальца отдала приказ служанке. Та учтиво поклонилась и растворившись в чёрной дымке исчезла.       — Что-то не так? — Итачи нахмурился с подозрением.       — Мне не привычно пить сок, велела принести кровь, — легко отозвалась Теруми, вернув всё своё внимание к тренирующимся.       Учиха выпил из чаши, опасаясь предполагать за чем на самом деле отправили служанку.