Стервятники

У Чонгука сердце не на месте. Хоть он и старается не подавать виду, что что-то не так, себя он обмануть не может. Когда он взволнован, в голове не может остановиться ни одна мысль. Как и сейчас. Чонгук проверяет новые уведомления с частотой три раза в минуту, надеется увидеть сообщение от неё. Последнее он находит повисшим в опустевшем диалоге с рекордным отрывом от предыдущего, написанного полмесяца назад. Я: Сыльги, ты обещала закончить в пять, уже пол шестого, а от тебя ничего не слышно. позвони, как прочитаешь В окнах начинает отражаться искрящееся уличное освещение, спутывается с желтовато-красным помещения, Чонгук тупо пялится в своё мутное отражение с минуту, пока бариста не окликает его. Не задумываясь привычно заказывает средний американо, отбивает непонятный такт о корпус телефона; волнуется. Он знал, конечно, знал, какие ощущения оставались на душе Сыльги каждый раз, когда он неохотно отвечал на сообщения, отказывался от встреч и игнорировал звонки. Какие чувства разливались в девичьей груди, пятная рёбра вяжущей материей, и что за мысли они рождали. Но только сейчас он по-настоящему задумывается о том, как легко потерять. О том, какие поступки простить можно, какие — нельзя; насколько люди могут быть близки, чтобы хотеть узнать, в чём причина изменившегося поведения, а не бросать всё на полуслове. Рубить сплеча. Думать о том, что с ними непозволительно поступили. Гордость. Чонгук не знает, задел ли гордость Сыльги. Она меланхолична. Сентиментальна, но не слезлива. Так часто говорила о ценности их отношений, никогда не давала повода для появления малейших трещин, что могли бы сформировать раскол. Чонгук думает о любви, но не знает, возможна ли она между обычными подростками. Чонгук вообще много рассуждает где-то в глубине себя. Об обычных вещах и затаённых смыслах. Он ещё не знает, что значит любить, не уверен в своих ощущениях. В его возрасте обычно ведь никто и не знает. Сыльги — его первая девушка, луч солнца, освещающий в особенно тёмные дни, спасающий и оберегающий. Чонгук не задумывался о том, ценит ли её. Конечно ценит, что за глупые вопросы; в голове голос усмиряющий, строгий. Он скучал и сожалел всё это время. Задумываясь о том, мог ли он поступать иначе, первым ответом в голову приходит — нет. Не мог. Чонгуку не нравится думать об этом, потому что он знает, что его действиям не найти оправдания, которое он мог бы озвучить. Просто не мог иначе? Слабовато. Сыльги не поймёт. Захочет ли узнавать подробности — вопрос другой. Но Чонгук точно уверен в том, что не готов рассказать ей правду. Звук поставленного на лаковую поверхность стойки стаканчика возвращает в реальность. Чонгук бросает короткую благодарность, отходит подальше, вновь проверяя уведомления. Ни одного от Сыльги. Кофе в руке теплом покалывает пальцы, дурманит запахом. Телефон вибрирует, и Чонгук машинально дёргает другой рукой, проверяет уведомления. Огорчённо вздыхает, глядя на имя отправителя. Юнги: Это была зона свободной торговли. Правильный ответ в девятом задании. Мы лохи, чувак Юнги: Экзамены уже скоро, а мы спотыкаемся на такой хуйне Юнги: Да, она предусматривает взаимную отмену торговых пошлин между участницами интеграционной группировки, но сохранение у каждой из этих стран особой внешнеторговой политики по отношению к третьим странам Чонгук уже не помнит задания, не помнит какой ответ в итоге написал; да и не до этого сейчас. Он проверяет время, осознавая, что ещё десять минут пронеслись мимо в пустом ожидании. Палец застывает у иконки вызова контакта. Чонгук прикусывает губу — он знает, Юнги не будет в восторге, у него и без этого куча дел. Юнги из тех людей, которые вечно чем-то заняты, и чёрт знает, как они всё успевают. Получают высшие баллы почти по всем предметам и отрываются на тусовках с друзьями. Эта ситуация не экстренная, Чонгук не умирает. Только чувствует, что что-то не так. — Да? — Привет ещё раз, эм… — он делает долгую паузу; не продумал то, что хочет сказать до звонка, мысли путаются, глухие предложения врезаются одно в другое, создавая беспорядок. — Слушай, я знаю, ты не любишь, когда тебя просят о подобном, но мне очень нужна твоя помощь. На другом конце слышится усталый вздох, и Чонгуку кажется, что только Юнги может делать это так осуждающе. — В чём проблема? — Можешь отследить телефон Сыльги? — Ты серьёзно? У вас всё настолько плохо? — Нет, просто. Просто сделай это, пожалуйста. Чонгук закрытый. Всегда был. Он не думает о том, чтобы обрисовывать реальную ситуацию, делиться переживаниями. Они с Юнги не друзья. В последнее время Чонгук перестал понимать есть ли они у него вообще. Люди проверяются временем — у них всех так и вышло. Никто из его одноклассников по-настоящему не близок друг с другом; годы совместной работы лишь дали понять, сделать расчёты на общем графике: кто сольётся первым в трудной ситуации, на кого можно положиться, кто бескорыстно поможет, и кто будет крысой на тонущем корабле. — Она всё ещё в школе. Чонгук односложно благодарит его, оглядываясь. На улице ещё светло, но на небе начинают сгущаться красноватые оттенки. Прохладный воздух ветром бьёт в лицо и треплет до сих пор не растрепавшиеся волосы, когда он выходит наружу. Чонгук не уходил далеко — до школы остаётся метров сто, не больше. Первыми в глаза бросаются сине-красные огни сирены. У ворот школы несколько полицейских машин, Чонгук уже не считает, не думает и не анализирует. Не понимает ничего. Быстрым шагом приближается к школьному двору, невпопад им глотая воздух. Взгляд не может остановиться на чём-то одном, путаясь в окружающих предметах, но, кажется, цепляется. За высокий рост, длинное пальто, короткую стрижку седеющих волос, острые черты лица. — Господин Кан! Мужчина не слышит, стоит на крыльце здания и говорит с каким-то парнишкой в белом халате. Чонгук пробирается ближе, проскальзывает сквозь толпу людей в тёмных костюмах с нашивками, кричит снова и снова, не понимая в голове ли это так шумно или вокруг. Ему удаётся попасть за ворота, но тут чьи-то сильные руки хватают его за плечи, он вырывается. Голова идёт кругом. Мужчина наконец-то замечает его. — Чонгук, тебе нельзя здесь находиться. Он подходит ближе, терпеливым движением руки просит коллегу отпустить Чонгука. У него на лице хмурое пятно напряжённости, волнения и, кажется, страха. Морщины словно пролегают глубже, коже видится бледнее, чем есть на самом деле. — Что случилось? Вы знаете, что с Сыльги? У неё всё в порядке? Мужчина вздыхает, прежде чем ответить. Чонгук видит по его тревожному взгляду, что тот не может найти себе места, пытается подобрать правильные слова. Чужая нижняя губа слегка подрагивает. — Пока я не могу тебе ничего сказать. Нам сообщили об убийстве. Мистер Кан кладёт руку на плечо Чонгука, надавливает, слегка тормошит. Попытка поддержки или успокоения — не понятно. В черепной коробке неразбериха. — Я тебе ничего не говорил, договорились? Пожалуйста, езжай домой, здание сейчас опечатают. Постарайся успокоиться. Чонгук пытается сосредоточиться на низком голосе собеседника, волнение не позволяет реагировать вовремя, он повторяет чужие слова и только через несколько секунд до него доходит смысл. Он больше не чувствует ладони на своём плече, его за куртку тянут куда-то назад. Чонгук моргает. Часто. Наконец приходит в себя. Оказывается за школьными воротами, полицейские говорят ему не мешаться, кто-то ругается. После оглушения звуки кажутся нереальными, фальшивыми. Ложными. В вакууме ничего не разобрать особо, и Чонгук ощущает сейчас нечто подобное. Будто не своими ногами пятится назад, грудной клеткой чувствуя тяжесть. Взгляд перемещается вверх, гуляет по окнам разных этажей, замечает тени, искусственное освещение чётко очерчивает контуры, фигур становится больше. — Иди уже, кому сказали! Он окончательно возвращается в действительность. Смотрит немигающим взглядом в женские глаза, играющие гневным огнём. Чонгук неуверенно кивает, пытается сформулировать что-то вроде извинения, но язык не слушается. Наконец отходит на достаточное расстояние и прикасается похолодевшими пальцами к вискам. Влажная кожа пульсирует и горит. Убийство. В их школе. Он нащупывает в кармане ключи от машины, думает, что нужно сосредоточиться, в таком состоянии садиться за руль попросту страшно. Чонгук направляется в сторону опустевшей парковки, стараясь привести мысли в порядок. Это оказывается задачей сложной, почти что с пометкой «невозможно», но у него получается. В салоне слишком темно, он включает верхний свет, заводит двигатель. Оттенки освещения смешиваются. Чонгук берёт телефон в руки. Пальцы на автомате сами находят кнопку вызова контакта. Гудки протяжно повторяются один за другим — Слушай, я сделал то, что ты просил, на сегодня запас моих услуг исчерпан. — Думаю, это тебя заинтересует. — Что, это? — В школе кого-то убили. Юнги молчит. Полминуты или что-то вроде того, время перестаёт иметь привычную единицу измерения, её границы смазываются, сейчас всё происходит слишком быстро-медленно. — Ты сейчас серьёзно? — Более чем. Чонгук слышит движение на том конце, различает громкое перебирание кнопок клавиатуры. — Я бы мог взломать сервер видеонаблюдения. В ответ слышится только тихое хмыканье. Оба замолкают, Юнги — наверняка погружённый в работу над новой задачей, Чонгук — отчаянно старающийся не думать. Шоковое состояние притупляет все чувства сразу, реальность отходит на второй план, и он считает, что это лучше, чем сидеть, наблюдая, как колотит конечности. Чонгук смотрит перед собой, старается изо всех сил, словно придерживает спиной дамбу, которую вот-вот прорвёт. Мысли начинают просачиваться, одна за другой. Сначала голову наполняет лишь одно слово. Смерть. Чонгук рассматривает его издалека, оно не может осесть, непонятое и непринятое. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. Смерть. А потом. Обволакивает всё пространство, как если бы напор резко увеличился. Господин Кан — отец Сыльги. Слишком большая шишка, чтобы самостоятельно приезжать на вызовы, это порождает лишь больше подозрений. Чонгуку страшно думать о ней. Стоит дождаться сведений, не делать поспешных выводов. Он перекладывает ладони на руль, включает звонок на громкую связь. Машина плавно выезжает на проезжую часть. — Ты что-нибудь нашёл? — спрашивает Чонгук, скользя руками по искусственной коже. — Они были на втором этаже, совсем рядом со стеклянным переходом между корпусами. Он едет непривычно медленно, не обращает даже внимания на то, какими нервными рывками его обгоняют другие. — Не понимаю. Сервер заблокирован. — Что это значит? Уличное освещение постепенно начинает зажигаться, небо — темнеть. Чонгук тормозит перед светофором. За окном многоэтажки панорамными окнами отражают грязно-фиолетовые оттенки. — Сбой в системе. Или кто-то с кривыми руками решил сделать то же, что и я. Чонгук кусает ноготь большого пальца, откидывает голову назад. Он не хочет ничего понимать. Доезжает до дома под аккомпанемент рассуждений Юнги и каких-то туманных замечаний. Два высоких здания-близнеца возвышаются, как и другие в округе, стабильные и неизменные. Здесь всё так же, как и было, словно ничего не произошло. Нет суеты и толпы полицейских. Он съезжает вниз, на подземную парковку, встаёт на своё место со странной аккуратностью, ведь не направляет своё внимание ни на что больше. — Ладно, напиши мне, если что-то узнаешь. Я уже доехал до дома. — Договорились. Думаю, что по телевизору уже успели что-нибудь сообщить, — Юнги выдерживает паузу. — Я очень надеюсь на то, что это не Сыльги, чувак, не накручивай себя раньше времени. — Постараюсь. Давай. В салоне становится непривычно тихо. Чонгук глушит машину. На парковке как обычно прохладно, пахнет шинами и пылью. Просторно. Иногда это даёт почувствовать свободу, но порой — одиночество. Он прячет руки в карманах, идёт к лифту. Он приезжает быстро, то ли из-за затянувшейся прострации Чонгука, то ли из-за того, что был всего на несколько этажей выше. Искусственное, холодное освещение режет глаза. До пятнадцатого этажа он доезжает с незнакомой ему девушкой, на вид слегка суровой. Она стоит, облокотившись о стену, пялясь какими-то озлобленными глазами в металлическую дверь. Когда та разъезжается в разные стороны, Чонгук поспешно выходит. Вокруг высокие молочные стены и вытянутые зеркала. Он открывает дверь, автоматическое освещение коридора зажигается, квартира встречает тишиной. Чонха сегодня работает в ночную смену, Хёну говорил, что задержится. Чонгук быстро разувается, вешает куртку и проходит в гостиную. Здесь темно, но он совсем не хочет включать свет. Смотрит на слабо светящиеся настенные часы, стрелка которых приближается к семи. На кухне он моет руки, грея замёрзшие ладони. Наливает из высокого графина в стеклянный стакан воду, чувствует, как упавший ломтик лимона, брызгами оседает на чёрном бадлоне. Кислота вяжет язык. Чонгук возвращается в гостиную. На диване нащупывает пульт; экран телевизора слепит. Чонгук проматывает каналы, останавливаясь на новостном. Говорят что-то про политику. Он забирается с ногами, вытягивает их. Отрубается. Проходит часа три, прежде чем вздрагивает от вибрации телефона. Сыльги: Извини. Чонгук тыльной стороной руки протирает глаза, приходя в себя. Он не впал в то состояние, когда просыпаясь ты совсем не помнишь, какой сегодня день и события предыдущего; помнит всё слишком хорошо. Голову начинает ремнём стягивать. Он бросает быстрый взгляд через плечо. В квартире соседней многоэтажки зажигается свет. Им с Сыльги нравилась мысль, что, купив квартиры на одном этаже друг напротив друга, они смогут видеть друг друга почти в любой момент времени. И он видит. Снова может нормально дышать. Тяжесть в грудной клетке меняет своё аморфное состояние, густой жидкостью начинает стекать, легчает. Сыльги прячется в объятиях матери. Плачет. Плечи судорожно подрагивают. — А теперь к срочным новостям. В школе Чунан обнаружили труп девочки-подростка. Жертвой чудовищного происшествия оказалась Пак Суён, внучка директора школы.

***

Неоновые вывески испускают тускловатый свет. Здесь гораздо тише, чем на тех других улицах, которые все не стремятся так быстро покинуть. Офицер высадил их на перекрёстке, видимо, подумав, что его новенький Mercedes бизнес-класса будет смотреться просто смешно наряду с захудалыми зданиями, выбитыми дверьми, путаницей длинных проводов над головой и отсутствием должного освещения. Не его уровень. Здесь нет симметрии, опрятности и приятной глазу гармонии. Возможно, по мнению богатых детишек из новой школы в таких местах живут те, кому не повезло. Неудачники или отбросы. Тэхён старался не допускать таких мыслей, честно. Они почти что отравляют его своей желчью, внутри ядом расплёскиваясь. Он смотрит не своими глазами, через призму чужого мнения, ведь всё что он сейчас видит — его привычная реальность, которую он любит ровно на столько, на сколько это вообще возможно. Ему почти обидно думать в таком ключе про собственный дом. Если Тэхёну придётся учиться в этой школе, то стоит научиться абстрагироваться. Слишком часто ему приходилось рассуждать на тему богатых-бедных, но никогда так открыто его к последним не относили. Будь его семья хоть с достатком выше среднего, для новых одноклассников он всё так же останется нищим. Тэхён в замешательстве и даже не знает, как реагировать. Он смаргивает, переводит взгляд на Чимина, идущего рядом с ним. Тот сникает, буравя глазами асфальт под ногами. Они не говорили с момента допроса. Произошедшее тяжёлым грузом давит на рёбра. Наверняка обоим. Тэхён не думает про то, зачем кому-то понадобилось убивать эту девчонку; ему страшно представить, как теперь изменится жизнь её близких. Что происходит, когда человек просто берёт и исчезает? Его лёгкие перестают дышать, сердце — сокращаться. Кожа просто берёт и холодеет. Ему ещё не приходилось переживать смерть родных, но при одной только мысли внутри будто все процессы замирают. Наверное, на убийство способен только тот, кто не ценит свою собственную жизнь, единственное, чем каждый человек по-настоящему обладает. Или не осознаёт, что имеет? Живёт запутавшись, в полном раздрае, но это совсем не значит, что у него когда-нибудь найдутся причины. Ни одна никогда не будет достаточной. А может, оборвать чью-то жизнь может тот, кто в полной мере безумен. Безумие приостанавливает ощущение реальности, сумасшедшие живут в другой системе координат, где привычные зависимости не работают. Тэхён и подумать не может, что совесть после такого может не сожрать до последнего куска плоти, смакуя, обмазывая в крови пальцы. Тэхён вздыхает. — Спустимся в бильярдную? — наконец выдаёт Чимин. — Надеюсь мама уже легла спать. — Ты думаешь, что она не будет дожидаться твоего прихода, когда на часах одиннадцать ночи? Тэхён договорился с родителями, что останется сегодня у Чимина. Он надеется, что СМИ не успели заснять какой-нибудь репортаж. Достаточно ли это громкое событие? Он не хочет заставлять маму волноваться, поэтому достаёт телефон и быстро печатает. Я: У меня всё хорошо. Спокойной ночи! Звук отправившегося сообщения звучит слишком громко для такой тиши. Они подходят к пятиэтажке, вполне опрятной на вид, со стенами из белого кирпича и небольшими балкончиками на верхних этажах. — Я думаю, что у неё сегодня был тяжёлый рабочий день. Прежний администратор недавно уволился, поэтому работы в ближайшее время будет много, пока она не найдёт нового, — Чимин достаёт из кармана ключи. Они останавливаются у чёрного входа в заведение. Чимин отпирает дверь, говорит про то, что лучше бы он сам пошëл работать этим самым администратором, вместо того, чтобы ходить в эту «стрëмную, блять, школу». Они проходят через небольшой коридор, несколько раз изгибающийся направо-налево, и наконец выходят в просторное помещение. Чимин щëлкает выключателем, свет постепенно наполняет пространство. В центре стоят несколько игровых столов с убранным инвентарëм, низкие стены окрашены в тëмно-бордовый; в углу расположена небольшая барная стойка. Он устало надвигается прямо к ней, бросив рюкзак где-то возле входа. Тэхëн следует за ним. — Как тебе первый день в школе? Я бы сказал это тотальный пиздец, — Чимин достаëт из недоступной для зрения Тэхëна тумбы бутылку соджу. — Ты будешь? — Нет, спасибо. — Боже, в последний раз ты пил на дне рождении Хосока, ей-богу. Тэхëн смеряет его каменным взглядом, усаживаясь на барный стул, и Чимин затыкается. Видимо, тот забыл, насколько быстро Тэхëн пьянеет, и как легко у него отшибает память, в то время, как Чимин выглядит так, словно под градусом постоянно. Его развязности можно позавидовать; не то чтобы Чимин еë наизнанку выворачивал, просто Тэхëну он кажется слишком расслабленным, его обычно никогда не пронимают сильные чувства от неприятных событий. Чимин будто видел что-то похуже. До ушей доносится громкий стук в дверь, через которую они недавно зашли, и Тэхëн напрягается. Смотрит на Чимина вопросительным взглядом, но тот спокойно идëт к выходу, не выпуская из рук бутылки. Через пару секунд он узнаëт звонкий, постепенно приближающийся голос Хосока. — Чувак, в новой школе это точно не пройдëт. — Подожди… — Знаешь, я сегодня чуть не прокололся, предложив… — он недоговаривает, прерываемый Чимином. — Да заткнись ты уже! Тэхëн наконец-то их видит, замерших в дверном проëме со странными выражениями на лице. У Чимина во взгляде проскальзывает тревога, у Хосока — смятение. Тэхëн ведëт бровью. — О чём это вы? — он смотрит на них подозрительно, прокручиваясь на стуле на девяносто градусов. Чимин закатывает глаза. Хосок нервно щëлкает пальцами. — Да ладно, что вы так сразу разволновались, — у Тэхëна внутри скребутся странные чувства. — И прям нашкодившие школьники.