Между строк

      «Сакура» — очень уютная и достаточно недорогая кофейня, находящаяся всего в пятистах метрах от Китагавы Даичи, которая за много лет стала своего рода «штабом» этой школы: здесь собирались, чтобы делать вместе домашку, играть в настольные игры, просто болтать, а иногда — даже проводить свидания. Поэтому Ойкава справедливо решил, что одного только упоминания этой кофейни будет достаточно, чтобы вызывать в Тобио колючую дрожь ностальгии и волнения. Зачем? Просто так. Из вредности. Тобио сам виноват, что так его бесит — а бесит, помимо всего прочего, потому что нравится, хотя оба этих факта весьма слабо поддавались объяснению. Ещё в средней школе Ива-чан говорил что-то про «нездоровую реакцию на несчастного первогодку», что неимоверно раздражало — неужели он не видит, насколько этот первогодка противный?! Правда, в том, что Тобио ему нравится, Ойкава, если говорить откровенно, признался себе — именно признался, осознал-то он куда раньше — только на последнем году старшей школы, во время первого тренировочного матча, встретив слишком знакомые глаза после двухгодовой разлуки (господи, как же ванильно это звучит).       А вдобавок ко всему этому («беды с башкой, честное слово», как любил говорить Ханамаки), на кой дьявол ему потребовалось звать куда-то Тобио, учитывая, что они двух слов связать не могли при встрече, Ойкава тоже не совсем понимал. Возможно, шарахнуло осознание, что до конца школы осталось жалких два с небольшим месяца, а потом — Токио, университет, новая жизнь, и до этого момента лучше «закрыть гештальт». Но чёрт! Тобио — мелкий задавака, чёртов гений, который, не прилагая особых усилий, почти забрал у него — великого Ойкавы-сана! — титул лучшего связующего префектуры, и вообще он мрачный и злобный, бла-бла-бла, тысяча и один аргумент, почему Ойкава должен его не любить. Ойкава это знает, очень хорошо знает, Ива-чану он во всех красках это расписывал пятьсот тысяч раз. Собственная голова очень странный предмет. Хотя здесь, наверное, она не причём — это кишечник сворачивается в двойной узел и желудок выделывает кульбиты при одном только упоминании дурацкого имени. И даже тысяча и один аргумент, какие бы они ни были, не перебивают желание присутствовать в чужой жизни, влиять на неё, владеть вниманием этого человека и заставлять его тратить на себя нервы.       Номер телефона, по всей видимости, у людей меняется реже, чем раз в три года, потому что Тобио смс-ку получил, раз аккурат в 15:00 дверь кофейни распахнулась и показалась достаточно высокая фигура в чёрной кофте, которая направилась прямо к Ойкаве. Сам-то он уже добрых полчаса сидел здесь, попивая кофе и смотря ютуб, совершенно-совершенно не думая, что он кого-то ждёт: он пришёл сюда ради вкуснейшего в префектуре моккачино и нежнейших шоколадных эклеров, а вы о чём подумали? И это чистая случайность, что в кресло напротив него опустился некто, выглядящий так, словно пришёл к нему на свид… встречу. А взгляд-то прям как у тринадцатилетней девочки, только брови свёденные. И как ему удаётся одними только глазами вызывать раздражение? — Ну привет, Тобио-чан. Как отметили вчерашнюю победу?       Ойкава был бы не Ойкава, если бы не начал с чего-то хоть сколько-нибудь токсичного — а уж Кагеяме это известно лучше других. Чем дальше шла беседа, тем он сильнее язвил, по делу и без, просто потому, что разговаривать по-другому, а тем более с Тобио, он не умел. Хотя есть подозрение, что иначе беседа не шла бы вообще. Они немного поговорили о Шираторидзаве, о Карасуно, о Хинате, а затем внезапно заговорили о недостатках Кагеямы. Ну, как заговорили — просто выяснилось, что злоба от поражения Аобаджосай ещё не утихла и требовала выхода, хотя вряд ли Кагеяма-человек-без-эмпатии-Тобио об этом догадался. Тобио имел крайне забавный вид, растерянный и смущённый, и явно не знал, как реагировать. А когда Ойкава закончил свою тираду, тот внезапно спросил: — Ойкава-сан, зачем вы пригласили меня сюда?       Ну здравствуйте пожалуйста. Ойкава аж замер, не донеся кружку до рта, но быстро сделал вид, что просто хотел подуть (на заметно остывший кофе, ага). Выводить людей из себя — его особый навык, который он с радостью практиковал на тех, кто ему не нравится. Тобио ему не нравится («Нравится. — Нет!» — стандартный диалог с самим собой), но Ойкаве ни разу не удавалось вывести его из себя, как он ни старался. Что с этим первогодкой не так? Он тупой? «Да», тут же решил Ойкава и сразу же согласился, что проблема не в этом. Не уважает себя? Он же «Король», у него ЧСВ выше крыши. Излишне самоуверен? Или просто не парится и делает то, что хочет? Неясно. В любом случае, это даже вызывало некоторое уважение, ведь он сам столь прямо действовать не может — возникнут три тысячи всевозможных сомнений. Ойкава почувствовал, как под недоумённым, выжидающим и совсем немного испуганным взглядом Тобио мышцы расслаблялись, лицо принимало спокойное и даже умиротворённое выражение. Язвительностью его не возьмёшь, — ладно, попробуем по-другому. Откинувшись на спинку стула и попытавшись придать улыбке в меру тёплый оттенок, он ухмыльнулся: — А есть предположения? — Поиздеваться надо мной?       Ну, Тобио! Ойкава не выдержал и рассмеялся, частично от того, каким почти страдальческим тоном это было сказано, но когда и без того большие глаза Тобио от страха стали почти круглыми, успокоился и улыбнулся вполне дружелюбно — прошу всех обратить на это внимание, он делает так только в исключительных случаях! Судя по всему, Тобио со своей непрошибаемой тупостью сам ни за что не поймёт, что к чему. Ойкава — в отличие от Тобио, у него-то есть эмпатия! — в том, что этому дураку он тоже нравится, не сомневался ни капли, но как сделать так, чтобы тот понял, что это взаимно? Ойкава даже почувствовал крохотный приступ злости. — Ну-ну, Тобио-чан, когда это я над тобой издевался? — брови поползли вверх в искреннем удивлении. — Только что.       Господи, зачем он позвал сюда этого чудика. Хоть помог бы, что ли. — Ладно тебе, Тобио-чан! Разве я издевался? Я так, заигрывал, — Ойкава подался вперёд, сложив локти на стол и подперев голову руками, и ласково (ну, по крайней мере, попытался) посмотрел прямо в глаза. — Не очень похоже, — Тобио всё ещё смотрел с искренним непониманием.       Эу, Тобио, ты собираешься мне помогать или нет? Я же сейчас обижусь и уйду. — Учишь кохаев, учишь, а всё без толку… — Ойкава закатил глаза и махнул рукой официанту. — Будьте добры, ещё один моккачино и… Ты что будешь, Тобио-чан? — Если есть, просто молоко. Если нет, то, пожалуйста, какао.       Официант, видимо, переживавший не самый удачный день в своей жизни, судя по выражению лица, кивнул и удалился. Ойкава снова уставился на Тобио, приблизив лицо чуточку ближе и смотря (пытаясь смотреть) чуточку ласковее — ну Тобио, давай помогай, а то я правда уйду. — Ойкава-сан, вы будете поступать в Токио? — и снова с Луны свалившийся резкий вопрос, непонятно каким образом оказавшийся в этом диалоге. — Да, — на этот раз у него в руке не было кружки с кофе, чтобы застыть, но выражение лица заметно изменилось. — Наверное, в Технологический, но я ещё не решил. — Это здорово. Значит, у вас ещё долго не будет возможности взять реванш.       А вот теперь Ойкава знатно подприофигел: брови поднялись так высоко, что, казалось, кожа над глазами сейчас порвётся. Он там берега не попутал случайно? — О, об этом можешь не беспокоиться. Я могу как-нибудь заскочить к своим любимым кохаям на тренировочный матч, помочь им разнести, например, Карасуно. — Буду рад снова с вами встретиться.       Что? Нет, серьёзно, он не ослышался? Тобио только что начал действовать в правильном направлении или ему показалось? А то про реванш правда было обидно. — Ух ты, а я уж думал, ты меня не любишь, — Ойкава притворно закатил глаза и приблизился ещё чуть ближе. В этот момент принесли кофе, и оба замешкались на какое-то время. Ойкава, чтобы скрыть это, глотнул кофе и тут же обжёг язык, громко чертыхнулся у себя в голове и отругал себя за (неуместное) волнение. Как будто он впервые в жизни на свид… посиделках в кафе. — Это не так. Вы мне нравитесь, Ойкава-сан.       Что? Ойкава снова глотнул кофе, обжёгся ещё сильнее и срочно потянулся к рюкзаку за бутылкой с водой.       Что? У Тобио ярко горели уши, он спрятал свой нос в стакане и крайне увлечённо пил молоко.       Что? У Ойкавы отнялся язык, и ему искренне хотелось считать, что это из-за температуры напитка.       Он это сказал? Он правда это сказал? — Тобио-чан… — голос Ойкавы резко стал серьёзным и немного дрожал, что ужасно злило, но с этим ничего, совсем ничего нельзя было поделать. — Ты сейчас серьёзно?       От привычной надменности и насмешливости не осталось и следа, но у Ойкавы так дрожали пальцы и колени, что сейчас возвращение к своему обычному образу было свыше его сил (отругать себя за эту слабость он успеет позже). И Тобио это заметил, раз вылез из стакана и внимательно посмотрел ему в глаза. Видимо, не только Ойкава удивился сказанному. — Серьёзно. Вы мне нравитесь.       Завязанный в тугой узел кишечник развязался, желудок перестал выделывать кульбиты, колени и пальцы перестали дрожать. По всему телу разлилась волна расслабленности и умиротворения, как после хорошей бани. Уголки губ поползли к ушам. А всё потому, что тупой, невыносимый Тобио-чан это сказал. — Поэтому я и позвал тебя сюда, — Ойкава накрыл своей ладошкой руку Тобио. — Потому что… — Я знаю.       Что?       Нет, серьёзно, что?       Конечно, он благодарен, что вслух признаваться не пришлось: он уже предвидел, как дрожал бы его голос и как жалко это бы выглядело, — а чувствовать себя жалким Ойкава ненавидел до глубины души, — но… В смысле «знаю»? А что же ты из себя дурачка-то корчил всё это время? — Серьёзно? — злобное это удивление или нет, Ойкава пока не решил. — Да. Иначе бы вы так себя не вели.       Ничего себе умник, просто куда деваться. — Тобио-чан, — Ойкаве срочно нужно было выпутаться из неловкого положения. — Ты очень противный. Красивый, замечательный, но противный.       Они шли по парку, как влюблённые школьники (ой, они же и есть), держась за ручку, и, кажется, впервые за три года знакомства разговаривали нормально. Например, о том, что Кагеяма очень любит молоко, а Ойкава — молочный хлеб (какое интересное совпадение!), о том, как лучше проводить синхронную атаку и почему Тендо Сатори так легко отгадывает направление мяча. И ещё о многом. Всё это было так банально, но Ойкава чувствовал себя таким счастливым, что десять раз за вечер спросил у себя, не тронулся ли он умом. Расходиться собрались уже поздно вечером, часов в десять, неловко помялись возле пешеходного перехода, — им было в разные стороны — когда Ойкава, сам удивившись своей бесцеремонности, поцеловал Тобио. Это оказалось куда проще, чем он думал, а чувствовать чужие руки на своих лопатках — куда приятнее, чем он предполагал. Тут же, конечно, съязвил: «Тобио-чан, я думал, ты целуешься лучше!», но сразу осёкся, увидев глаза своего бойфренда (ну и словечко конечно), крепко обнял его и ласково сказал, что пошутил. Встретиться в следующий раз договорились завтра. Ойкава не успел осознать, какого чёрта произошло, не успел подумать, что будет дальше, но успел понять: сейчас он совершенно счастлив.

***

— Ты идиот, — резюмирует Ивайзуми, когда звонит своему капитану поздним вечером, чтобы уточнить насчёт завтрашней тренировки. — Какая жалость, — отвечает Ойкава самым сладким тоном, но Ивайзуми улавливает там оттенки тёплого удовольствия, что-то похожее на урчание сытого кота (да, он не умеет отличать ля-минор от ля-мажора, но все — пятьдесят? сто? короче, много — оттенков голоса Ойкавы считывает на раз).       Ойкава, который винил несчастного первогодку во всех грехах, который жил идеей «сокрушить» своего кохая, встречается с Кагеямой. Нет, Ивайзуми конечно знал, что его друг — би, а на ориентацию Кагеямы ему было как-то плевать, но всё это было так странно. Будто в дурацком подростковом сериале — о, кажется, он недавно о чём-то таком думал, — или вообще фанфике. Ну, ладно. Больно довольный голос был у Ойкавы, надо для приличия порадоваться за этого придурка, хотя тонна шуток на эту тему уже сгенерировалась и продолжала генерироваться в голове Ивайзуми. Ну потому что… Кагеяма? Серьёзно?       А Ойкава в ту ночь сладко выспался впервые с начала если не учебного года, то весенних отборочных точно.