Между строк

      Карасуно — Шираторидзава, сет 5, счёт 21:19. Кагеяма с Хинатой зачаровано смотрели на эту маленькую заветную табличку, охваченные слабым вихрем притупленных усталостью эмоций: торжество победы, предвкушение национальных, ощущение собственной силы… В такие грандиозные моменты в голову обычно лезет какой-нибудь глуповато-пафосный психоанализ вперемешку с ностальгией на тему «а вот год/два/три назад…», «а ведь тогда-то всё было иначе, потому что…» и тому подобное; так было и в этот раз, но слишком лениво, да и незачем, было предаваться таким мыслям — даже с пьедестала грустно вспоминать прошлые неудачи. «Хината и Кагеяма из цемента, — раздался сзади голос Ушиваки, и они обернулись. — В следующий раз я вас одолею!». «Я обязательно достигну твоего уровня! — со свойственной ему «бесчувственной самоуверенностью» крикнул Хината, а Кагеяма, толкнув того в сторону, добавил, — Я заставлю вас сказать, что я лучше Ойкавы-сана!!!». Ушиджима слегка кивнул и ушёл; Кагеяма, вспомнив, что до награждения ещё собирался сбегать в туалет, предупредил Хинату и вышел в коридор.       «Я заставлю вас сказать, что я лучше Ойкавы-сана», — это вылетело как-то само собой, непонятно откуда, но точно не из головы, не оттуда, где работает рациональное мышление. Ойкава-сан, Ойкава-сан… этот человек — главнейший критерий его силы в собственных глазах, несмотря на всякие разные объективные показатели или оценки; это раздражает неимоверно и надо бы избавиться от таких предрассудков, но из головы Кагеямы Ойкава-лучший-связующий-префектуры-Тоору со своим насмешливо-надменным взглядом вылезать почему-то не желает, хотя его настойчиво об этом просят. Иногда казалось, вернее, не просто казалось, а наступало твёрдое убеждение, что вот это вот их противостояние тянет на уровень в лучшем случае пятилетних детей и не имеет никакого смысла. Скорее всего, так и было, но ведь Кагеяма честно хотел дружить или не только дружить, честно хотел чему-то научиться, честно хотел быть преданным кохаем, а его грубо развернули, обругали, унизили, и эта детская обида въелась в сердце настолько глубоко, что достать её оттуда уже попросту невозможно. Ах, да, они же только что обыграли Шираторидзаву, сильнейшую команду префектуры (которую так и не смогли победить Сейджо), к чему он вообще вспомнил сейчас Ойкаву. Кагеяма выпрямил плечи, самодовольно улыбнулся, свернул за угол и остановился, словно налетел на столб; вернее, он и правда налетел, но только не на столб, а, как это ни иронично, на Ойкаву. По телу побежали мурашки — от неожиданности, от страха, от волнения или от всего вместе. Бывшего семпая он ожидал сейчас встретить меньше всего. — Что вы здесь делаете?! — и снова это вылетело откуда-то не из головы. — Ну-ну, Тобио-чан, ты настолько шокирован вашей победой, что разучился здороваться? — как и всегда, насмешливо, слегка презрительно, с явным намерением вызвать раздражение. — З… здравствуйте. — Поздравляю с победой, — без приветствия, с таким холодным-холодным, даже как будто злым, лицом с маленькой морщинкой на лбу, ледяным голосом сказал Ойкава. От этого лица, и от этого голоса, и от этого явно издевательского «поздравления» становилось не по себе. — С… спасибо, — это должно было получиться надменно и вызывающе, но голос дрогнул, и вышло даже застенчиво. Прямо как четырнадцатилетняя девочка на свидании. «А ты и так…» — но Кагеяма злобно отбросил эту мысль. — Давненько мы с тобой не беседовали с глазу на глаз, а, Тобио-чан? — лицо не меняло выражения, голос был привычно насмешливый, но что-то было не так, казалось, там прозвучали — совсем капельку — теплые нотки. — Помнится, в последний раз ты был воооот таким, — Ойкава показал рукой, сантиметров на двадцать ниже, чем был Кагеяма в конце первого года средней школы.       Повисло неловкое молчание. Кагеяме не хотелось уходить, хотелось находиться рядом, говорить, слушать, впитывать каждое слово и каждый взгляд — хотя стоящий перед ним человек был ему крайне неприятен. Это было странно, ведь между средней и старшей школой огромная разница, он сильно изменился, и то, что было давно… Было давно и неправда (правда, но хотелось, чтобы она не была ею). По спине нещадно стучали мурашки, колени — уставшие до невозможности — сводили судороги, и ему казалось, что он вот-вот рухнет. «Ну же, кретин, или иди уже в свой туалет, или скажи хоть что-нибудь!». — Ойкава, ну мы идём, или… — из-за угла вылетел рассерженный Ивайзуми и замер как вкопанный. — О, привет, Кагеяма.       Не ясно, что было сильнее — неизвестно откуда взявшееся смущение от новой неожиданной встречи (хотя, казалось бы, чего смущаться) или удивление, вызванное переменой в лице Ойкавы. Всегда невозмутимый, он казался сконфуженным ещё больше, чем сам Кагеяма: такое выражение обычно бывает у тех, кого застали за просмотром «интересных фильмов». Правила вежливости требовали выдавить из себя приветствие. Ивайзуми что-то пробормотал и удалился, тоже слегка покраснев. Шутка ли — двое почти взрослых, весьма неплохо друг с другом знакомых парней, встретившись в самый обычный день в самом обычном месте, топчутся на месте а-ля «ух ты, какой интересный пол!», смущают своей встречей друзей, но категорически отказываются говорить. Прямо как бывшие любовники. «А вы и так почти что…» — Ойкава-сан, — Кагеяма агрессивно тряхнул головой, заставляя заткнуться насмешливый голос в голове, и решил сказать хоть что-то, — я… Я обязательно вас превзойду.       Ойкава закатил глаза, повернулся к нему всем корпусом, уперев руки в бока, как бы говоря «ну-ну, попробуй», сделал короткий шаг навстречу. Кагеяма весь подтянулся, выпятил грудь.… И вдруг почувствовал мягкую, сильную ладошку на своём плече. — Тобио-чан… — теперь лицо казалось вовсе незнакомым, а глаза — такие серьёзные и, чёрт возьми, красивые! — смотрели глубоко-глубоко в душу. — Мы ещё встретимся.       Ойкава крепко сжал плечо, слегка огладил пальцами шею, чуть коснувшись щеки, и, развернувшись, пошёл к выходу. Кагеяма ещё несколько секунд не мог сдвинуться с места. Почему он ушёл так резко? Даже чуть не вылетело «Погодите», но это было бы слишком глупо, сказать-то больше нечего. От щеки и шеи, где только что коснулась рука Ойкавы, к груди сбежал электрический заряд, и ещё один, и ещё. «Ещё встретимся»…. Когда? Он ведь наверняка поступит в Токио, а это, чёрт возьми, очень далеко. Это что, снова ждать два года, чтобы хотя бы иметь возможность увидеть? Кагеяма вспомнил, как болезненно и в то же время сладко ёкнуло сердце, когда Такеда-сэнсей объявил, что первый тренировочный матч будет с Аобаджосай — первый матч против Ойкавы. «Встретимся». Если мы и встретимся, Ойкава-сан, то только через два года, когда я поступлю в Токио.       После награждения у всех членов Карасуно, уже выплеснувших все эмоции, было только одно желание — поесть и упасть. Нишиноя с Танакой, стянув с себя мокрую форму, лежали на скамьях, не обращая никакого внимания на пока что деликатные просьбы капитана шевелиться быстрее; Хината с лицом больного кишечной инфекцией медленно-медленно собирался; второгодки из запаса что-то говорили про национальные. Кагеяма сидел возле шкафчика, тупо глядя в никуда, и еле-еле двигал руками, с улиточной скоростью складывая вещи в сумку. Как хорошо, что все устали, и даже у Хинаты не возникло желания спросить, что с ним не так. Не объяснишь же, что проверять смс-ки — неблагодарное дело. И откуда только у того взялся его номер телефона? «Тобио-чан, надеюсь, ты свободен завтра? Приглашаю в три на кофе в «Сакуру». Угощаю».