Столетнее проклятье

В эту ночь в королевском замке никто из слуг не ложился спать, все были заняты приготовлениями к предстоящей охоте, объявленной в честь помолвки принца Ранни с наследным принцем соседнего королевства, дабы развлечь именитых гостей, съехавшихся со всех уголков обоих государств. Ранни тоже не спалось. Принц, двадцатилетний альфа — Его Высочество Архас Великолепный, через месяц должен стать его законным супругом и провести с ним вторую течку, чтобы зачать наследника, но Ранни он совершенно не нравился. Хоть принц был прекрасен лицом и статью, Ранни не замечал его красоты, а лишь видел змеиную улыбку, кривящую сочные, ярко очерченные губы да злой, надменный взгляд светло-голубых глаз, напоминающих две ледышки — холодные и колкие. Но пуще всего раздражал запах: смесь ванили с корицей. И то, и другое он терпеть не мог. Дворцовый шеф-кондитер это знал, и выпечка с десертами для Ранни всегда готовились отдельно, без употребления этих пряностей, но с добавлением лимонной цедры (его природного запаха лимона с ноткой медового аромата цветущей липы). Правда, запах альфы мог чувствовать лишь наречённый ему в мужья омега и только после обряда, который им успел провести королевский маг, надев на них брачные браслеты, поэтому никто из дворца даже и не догадывался, как именно пахнет будущий супруг их принца. Для всех прочих принц благоухал изысканным ароматом дорогих духов, которые лично для него изготавливал придворный парфюмер. Ранни с большим трудом удавалось «держать лицо», когда их посадили рядом за праздничный стол, и не показать, как ему противно. Но принц всё равно заметил, что капризный «женишок» всякий раз пытается отстраниться, когда он хочет что-то спросить или высказать очередной напыщенный, лживый комплимент, наклонившись слишком близко к миловидному лицу омеги, обрамлённому медно-рыжими локонами. И когда Ранни после окончания праздника направлялся в свои покои, Архас, разозлённый невниманием со стороны будущего супруга, подкараулил его на тёмной лестнице и, прижав к стене, больно сдавил горло, впившись отполированными, острыми, как лезвие, ногтями в тонкую, нежную кожу. Насладившись болью и страхом, плескавшимися в округлившихся глазах омеги, прошипел со злостью, обдав ванильно-коричной вонью испуганное лицо Ранни: — Ты что от меня нос воротишь, шлюшка? А ну признавайся, подставил уже кому-нибудь из придворных альф свою розовую дырочку? — Ваш-ше Высочество, — просипел полузадушенный принц, — от-тпустите, мне б-больно. — Больно?! Я вот после свадьбы вы*бу тебя сухим членом, вот тогда ты узнаешь, что такое «больно», шалава безмозглая. Все вы одинаковы: красуетесь своими смазливыми рожами, приманиваете конфетно-ягодными запахами, похотливые сучки, да только и мечтаете, как бы кому на твёрдый «нефритовый жезл» насадиться. Ведь так вы между собой называете то, что находится между ног альфы? У вас-то там вместо члена пипетка «на пописать», а? Ранни передёрнуло от неприкрытого хамства будущего супруга, и тот, довольный своей скабрезной шуткой, злорадно расхохотался в пылающее от смущения и омерзения лицо омеги. Снизу послышались шаги, и Архас, на прощание больно куснув Ранни за губу, скользнул в потайную дверь, скрытую от любопытных глаз ковровым полотном. Всю ночь Ранни проплакал, тоненько скуля в подушку. Он понимал, что теперь ему никак не отвертеться от ужасного брака. Вскоре состоится пышное бракосочетание, и он на всю жизнь попадёт в цепкие руки жестокого Архаса. Лишь под утро Ранни забылся беспокойным сном, а вскоре его разбудили: начались скорые сборы на охоту. Утро выдалось ясное. В кронах деревьев перекликались птицы, оповещая своим громким чириканьем лесных жителей о приближении сонных вельмож в золоченых каретах в сопровождении отряда оружейников. На обширной поляне уже был разбит лагерь с шатрами, столами, плетёными креслами, разостланы узорчатые ковры с разбросанными по ним подушками и пуфиками. Неподалёку расположилась кухня, где вовсю шли приготовления к завтраку. Слуги сновали туда-сюда, заполняя столы разнообразными закусками, тарелками с дымящейся маисовой кашей, приправленной кусочками фруктов и земляным орехом. Между блюд в золочёных графинах уже было расставлено молодое виноградное вино для альф и прохладительные напитки для омег. Ранни усадили рядом с женихом, который вёл себя как ни в чём ни бывало, будто и не было их ночной встречи на лестнице. Он опять ухаживал за омегой, подкладывая ему на тарелку разные вкусности, улыбался своей змеиной улыбкой и с удовольствием поглощал всё, до чего могла дотянуться рука. Впрочем, рядом стоял его слуга и по малейшему шевелению бровей на сановном лице тут же наполнял быстро пустеющую тарелку очередной порцией еды, а серебряный кубок с именным гербом монаршей семьи соседнего королевства — рубиновым вином. Ранни же выпил лишь полчашки какао да смог с трудом проглотить маленький кусочек хрустящего тоста с творожной прослойкой. Наконец, завтрак закончился, и омеги с помощью слуг расположились на коврах. Удобно облокотившись на мягкие подушки, они занялись плетением венков из ещё поутру нарванных слугами луговых цветов, а альфы в сопровождении егерей и целой своры охотничьих собак устремились на резвых конях вглубь леса на заранее намеченное место, куда им уже загнали стадо косуль. Ранни понаблюдал за плетением венков в ловких руках его омег-придворных, затем ушёл в шатёр и, устроившись на широкой лежанке, задремал: сказалась бессонная ночь. Но вскоре проснулся — ему стало душно. Отправив слугу на кухню за лимонадом, он решил немного прогуляться по лесу. Выглянув из-за полога, закрывавшего вход, и убедившись, что остался незамеченным, мышкой юркнул за парчовый шатёр. Проскочив десяток метров до опушки леса мелкой рысью, омега замедлил шаг и, довольный тем, что его никто не видел и не преследует, пошёл вглубь леса. Почувствовав свободу и забыв на время о своих горестях, Ранни даже начал улыбаться и слегка подпрыгивать от восторга, вертя при этом головой во все стороны и с удовольствием вдыхая хвойно-смоляной запах, исходящий от высоких сосен и молодых пушистых ёлочек. Так он всё шёл и шёл, не чувствуя усталости, наслаждаясь звуками леса, тёплым солнышком, слепящими лучиками, пробивающимся сквозь кроны деревьев. Он то ахал и умилялся на островки сочной зелени с метёлками ярко-жёлтых соцветий, то бежал вдогонку за бабочкой с причудливым узором на крылышках, то замирал, увидев белку, ловко взбирающуюся по шершавому стволу высокой сосны. А лес постепенно менялся, но Ранни этого не замечал. Лишь потеряв из вида очередную бабочку, собрался повернуть назад и понял, что не знает в какую сторону идти. Со всех сторон его окружали замшелые стволы елей, заросли высоких кустарников с тесно переплетёнными ветвями, а поросшие мхом поваленные деревья преграждали путь торчащими вверх корнями и сухими, колючими ветками. Тесно сомкнувшиеся в вышине густые кроны деревьев едва пропускали дневной свет, и сумрачный лес казался зловещим. Ранни встревожился не на шутку. Как он мог так забыться, и в какую сторону теперь идти? Он присел на почерневший от времени пень и сразу почувствовал, насколько устал и голоден. Но пуще того пробирал страх. В этой ужасной чаще он совсем один-одинёшенек, и никто не знает, где его искать. Решил, что нужно хотя бы попробовать вернуться в солнечный лес, ведь он бежал недолго, значит, это должно быть где-то рядом. Ранни пошёл, как ему казалось, в нужную сторону, но солнечного леса всё не было, а идти становилось всё труднее: ноги то спотыкались об узловатые корни, то проваливались в рыхлую почву. Деревья росли всё гуще, а поваленные стволы с порыжевшими хвойными лапами-ветвями всё чаще преграждали путь. Ужасно хотелось пить и было очень страшно, но останавливаться никак нельзя. И омежка, еле волоча ноги, брёл дальше, с трудом продираясь через хвойные завалы с сухими, осыпающимися иглами на ветвях. И когда сил уже, казалось, не осталось совсем, вдалеке между деревьями просочилась неяркая полоска света, а под ногами вдруг обнаружилась тропа. Это придало Ранни сил. По тропинке идти было гораздо легче, чем по рыхлому мху, да и лес начал редеть, и Ранни, прибавив шагу, вскоре вышел на поляну, по другую сторону которой виднелась почти вросшая в землю, бревенчатая избушка со свисающими с крыши плетями сухой травы. Принцу такой бедной лачуги раньше встречать не приходилось. Он остановился и минуту с удивлением рассматривал покосившийся на один бок домик-развалюшку, недоумевая: неужели в такой тесной, убогой избёнке может кто-то жить? Впрочем, раздумывал он недолго: усталость, жажда и голод гнали вперёд. Раз есть жилище, решил Ранни, значит, кто-нибудь в нём должен жить, и для заблудившегося омеги найдётся угол для отдыха и плошка каши. А там, глядишь, и свита со стражниками его найдут. Поди, уже ищут. Тем временем дверь избы со скрипом отворилась, и на пороге показалась странная фигура в сером, перевязанном бечевой балахоне с накинутым на голову капюшоном, низко опущенный край которого почти полностью закрывал лицо. А то, что оставалось на виду, было прикрыто маской, сплетённой из тонких травяных стеблей. Ранни в страхе невольно попятился, но незнакомец сделал предупреждающий жест и произнёс глухим, каркающим голосом: — Не бойся, я не причиню тебе вреда, юноша. Вижу, ты проделал немалый путь и, верно, совсем выбился из сил. Заходи. У меня найдётся и еда, и питьё, да и на ночлег тебя определю. А ты мне расскажешь, кто ты и откуда. — Спасибо, — неуверенно поблагодарил Ранни, всё ещё с опаской разглядывая мрачное одеяние хозяина избушки. — Я нечаянно заблудился и вот… Набрёл на ваше жилище. — Это Дух леса помог тебе меня найти. Выходит, ты ему чем-то приглянулся. Зовут-то тебя как? — Сарвар, — назвался Ранни именем слуги. Называть незнакомцу своё ему почему-то не хотелось. — Сарвар? Странное имя для благородного омеги. Ну да ладно, Сарвар так Сарвар. Меня можешь звать Тахир*. Обожди здесь. Моя лачуга для двоих тесновата, отведу тебя в шалаш, он тут неподалёку. Там переночуешь, а завтра помогу тебе из леса выбраться к вашей стоянке. С этими словами старик-отшельник повернулся и скрылся в избушке. То, что он стар, Ранни определил по глухому каркающему говору и выбившейся из капюшона седой пряди волос. Ранни сел на траву и, сняв сапожки, вытряхнул из них труху и хвоинки. Обувшись, почувствовал себя немного лучше и посмотрел на дверь в ожидании Тахира. Тот вскоре вышел и, кивнув омеге следовать за собой, завернул за угол избы и направился в лес по протоптанной тропе. Ранни пошёл следом, про себя раздумывая, почему старик не пригласил его зайти в избушку. Он с самого рождения рос в тепличных условиях, и сейчас чувства голода и жажды приносили ему неимоверные мучения. Но едва плетясь следом за отшельником в старом латаном балахоне, Ранни не осмеливался спросить, дадут ли ему поесть и утолить жажду, или придётся самому о себе позаботиться: найти хоть какую-нибудь лесную ягоду и воду. Вскоре его проводник остановился у высокой разлапистой ели, возле которой Ранни увидел шалаш с набросанным сверху лапником и входом, прикрытым выцветшей рогожкой. Старик обернулся к Ранни и глухо прокаркал: — Ну, вот… Сарвар, твоё жилище на ночлег. На вот, я тебе кой-чего собрал поесть, — с этим словами он протянул омеге полотняную котомку. — Вода в ручье. За шалашом тут недалеко, увидишь. Больше никуда не ходи, а то опять заплутаешь, а мне тебя ходить искать по лесу времени нет: по хозяйству дел много. Завтра утром за тобой приду. Ранни взял протянутый мешочек из такой же, как полог шалаша, рогожки, стянутый скрученной из травы бечевой, и с благодарностью взглянул на Тахира: — Спасибо! В этот момент под дуновением ветра край капюшона отвернулся, и Ранни увидел лицо отшельника. Нет, не лицо, так как оно было скрыто за травяной сеткой, он увидел глаза и переносицу с шишковатой горбиной. Чёрные, как два уголька, глаза были окружены сеткой глубоких старческих морщин, и их почти закрывали седые, спутанные космы, но взгляд был не злой, скорее, печальный. Старик внимательно посмотрел на омегу, надвинул капюшон и, сгорбившись, молча побрёл назад, не попрощавшись и ни разу не оглянувшись. Ранни ещё постоял, провожая взглядом согбенную фигуру, пока та не скрылась за деревьями, и, оставив котомку у шалаша, отправился на поиски воды. Спустившись в низину и преодолев густо росшие кусты папоротника, Ранни вышел к ручью. Чистая, прозрачная вода, весело журча, текла по каменистой ложбине и через несколько метров терялась в густых зарослях высокорослого кустарника, сплошь усыпанного мелкими ярко-красными ягодами. В углублении под плоским камнем омега заметил выструганную из дерева кружку, но брать не стал, а упал на землю и, опустив пылающее лицо в ручей, жадными глотками начал пить прохладную воду. Напившись вдоволь, долго лежал на спине, отдыхая и глядя в чистое голубое небо между верхушками сосен, а затем, зачерпнув в кружку воды, скорым шагом направился к шалашу. В лесу постепенно начинало смеркаться. Длинные тени от сосен и шум ветра в кронах пугали. Ранни ускорил шаг и через минуту уже был возле своего временного пристанища. Прихватив котомку с едой, он забрался в шалаш и, откинув рогожку наверх, впустил угасающий в сумерках дневной свет внутрь. От вида еды, а в мешке оказался душистый ломоть хлеба, головка сыра и большое краснобокое яблоко, у Ранни закружилась голова и на секунду потемнело в глазах, ведь он толком не ел с самого утра. Ранни с жадностью набросился на еду. Солоноватый, но безумно вкусный сыр и душистый хлебный ломоть показались ему вкуснее самых изысканных яств, к которым он привык с детства. Насытившись, прислонился к травянистой стенке и маленькими глотками начал осторожно пить воду, необыкновенно вкусную, какой, казалось, и не пил никогда. Румяное яблоко омега есть не стал — оставил на утро. Вскоре глаза его посоловели, в голове затуманилось, и он, задёрнув рогожку и уютно свернувшись клубочком на мягкой, пахнущей лугом подстилке, провалился в глубокий сон без сновидений.