Ангельская кровь

      Дождь барабанит по стеклу уже третий час подряд, монотонный и навязчивый. За окном стремительно сгущаются сумерки, небо сжимается в мокрую, глухую серость, поглощая последние проблески дня. Капли, сливаясь в призрачные ручьи, стекают по холодному стеклу детской – медленно, вязко, рисуя искажённые картины уличного мира. Лампа возле кроватки светит тускло, полутоном, отбрасывая на стены мягкие, дрожащие тени, и Юнин, сидя на краю мягкого пуфа, почти не двигается – застывшая статуя с тревогой в глазах. Её взгляд прикован к тонкой полоске градусника, торчащей из-под пижамы Тэквона. Тот лежит, укутанный в одеяло с яркими динозавриками, которые кажутся сейчас такими же беззащитными, как и он. Градусник зажат у него под мышкой, а лоб тёплый, почти горячий. Юнин не отходит от него весь день, её мир сузился до размеров этой комнаты, до звуков его дыхания. Тэквон не хнычет, не ноет, даже не капризничает – просто лежит и иногда сбивается на кашель, разрывающий тишину, словно кто-то в его маленькой груди трёт наждачной бумагой.       Вчера всё было хорошо. После ужина в торговом центре, где они всей компанией бесконечно смеялись и дурачились, Тэхён, в пику строгим материнским правилам, купил Тэквону не один, а сразу три замороженных сока. Тэквон ел их с восторгом и с тем же восторгом заснул в машине на обратном пути. А уже утром… Юнин узнала этот кашель. Такой не появляется за ночь. Когда они проснулись, Тэквон сразу зажмурился, уткнулся ей в живот, и его шёпот пронзил её сердце ледяной иглой: «Мама, мне плохо». Тэхён должен был заехать за ними к восьми, но Юнин, едва взглянув на сына, тут же позвонила ему. Всё объяснила. Он не спорил – просто сказал «ясно», пожелал Тэквону скорейшего выздоровления и пообещал заехать после работы. С тех пор Тэхёна она не видела. День прошёл в сумасшедшем водовороте домашней работы – ноутбук, письма, согласования, бесконечные списки, пара созвонов. И всё это – вперемешку с термометрами, сиропами, пахнущими ягодной химией, и бесконечными мультиками про динозавров.       Скорее всего, дело не в мороженом. Болезнь – коварная штука, не приходит по расписанию. Так что Юнин не винит ни Тэхёна, ни замороженный сок. Простуда догоняет не сразу – и, скорее всего, подцепил он её ещё на выходных, после занятий в бассейне. Хлорка, переохлаждение, переоделся не сразу – всё это она теперь прокручивает по кругу. Момент, и она вздыхает и гладит малыша по голове, перебирая его кудряшки. Температура у него сегодня как на качелях – то нормальная, то поднимается. Сейчас – снова проверка. Юнин держит градусник, прижимает к маленькому горячему боку и вдруг ловит себя на том, что считает секунды.       — Ещё чуть-чуть, утёнок, — шепчет она, — и всё.       Тэквон не отвечает. Только тянет руку, слабую и горячую, чтобы дотронуться до её пальцев, ища утешения в простом прикосновении. И Юнин сжимает его ладошку в своей, ощущая хрупкость каждого пальчика. А ливень тем временем не утихает. Дом погружён в тишину, в которой слышно, как капли бьют по стеклу, и как Юнин дышит рядом с сыном, держа под мышкой тот самый градусник, что в детстве казался ей оружием пытки, а теперь – стал её верным, хоть и молчаливым, союзником. Скоро она посмотрит на шкалу. Потом, может быть, снова даст сыну горячее молоко. А пока – просто сидит с ним, пока дождь заливает улицы, стирая краски мира за окном, а вечер укрывает дом мягкой, туманной тканью самого дождливого лета в Корее за последние годы. На её памяти.       Тэквон снова кашляет – сухо, резко, как будто изнутри его кто-то безжалостно скребёт наждачкой. Юнин едва заметно морщится, её собственное тело отзывается на этот звук сжатием в груди. Она приподнимается с пуфика и осторожно, чтобы не сделать больно, вытаскивает градусник. Смотрит на циферблат. «37,5» – не критично, но сбивать нельзя. Пусть организм борется. Всё, как надо. Но всё равно неприятно – особенно когда рядом вот так тяжело дышит твой ребёнок.       — Мам, — хрипит Тэквон, — мне холодно. И вот тут… — Он морщит лоб, тычет пальцем себе в грудь, потом на плечо, потом на колено. — Как будто… внутри всё… ломается.       — Кости ломит? — уточняет Юнин, получше укрывая его одеялом.       — Не знаю. Как будто… кости злые. — Тэквон находит точное, детское слово. — Они злые, и хотят драться.       Юнин слабо улыбается. Обхватывает его ладошку, чувствуя под пальцами учащённый пульс.       — Устал ты, солнышко. Вот они и злятся, бедные. Скоро полегчает, я обещаю. Они успокоятся.       Тэквон лежит молча ровно одну минуту, его дыхание немного выравнивается, а потом:        — Я скучаю по папе.       Юнин сдержанно кивает.       — Понимаю, малыш. Папа сегодня весь день в делах. Но он говорил, что заедет вечером.       — Но он не знает, что я болею, — на лице малыша – смесь тревоги и глубокой обиды. — Он должен знать, что мне очень плохо.       — Я рассказала ему с утра. Всё он знает. И он тоже скучает по тебе. Просто не всегда может вырваться с работы. — Юнин нежно поправляет непослушную кудряшку на вспотевшем лбу мальчика. — У папы такая работа… Он как бы и начальник, но и сам себе строгий надсмотрщик. Иногда день заканчивается в обед, а иногда он и ночью ещё не дома.       Тэквон молчит. Потом снова дёргается от внезапного приступа кашля. Ворочается под одеялом, опять кашляет и вдруг поднимает на мать глаза.       — А где Чимин? Почему он не пришёл?       — Уехал к Мари, — отвечает Юнин. — Помнишь, он рассказывал, что хочет с ней пожить чуть-чуть?       — А почему не с нами? — мрачно хмурится ребёнок. Юнин грустно вздыхает.       — Потому что он взрослый. И у него своя жизнь. А мы с тобой – справимся, правда же? Он за тебя переживает. Но дома сидеть, просто чтобы сидеть, не поможет. Он сам так сказал: «Если что – я на телефоне. Звоните». — Мальчик снова откидывается на подушку, долго молчит, а потом жалобно стонет:       — Всё равно хочу к папе… Чтобы он тут был.       Юнин встаёт, идёт к комоду, перебирает коробки с лекарствами. Ищет сироп, детский парацетамол, мерный шприц. Слушает, как Тэквон дышит, и думает, что если бы она могла, призвала бы Тэхёна прямо сейчас. Не для помощи, нет. Чтобы он просто сел тут, на этот пуфик, положил свою большую тёплую руку на лоб их сына, и одним этим прикосновением сделал всё лучше. Но пока есть только надвигающийся вечер. Только неумолчный дождь за окном. И только её собственные руки, которые делают всё, что могут, и которых ей всегда кажется мало.       Когда Юнин возвращается с лекарствами, Тэквон уже сидит – сгорбившись, укутанный в одеяло, точно маленький гном, только с покрасневшим носом и зачёсанными в разные стороны волосами. Он слегка покашливает, но, похоже, чувствует себя чуть бодрее. Юнин опускается на пуфик перед кроватью, ставит лекарства на тумбочку, берёт шприц, откручивает крышечку бутылочки с сиропом, и сладковато-терпкий запах вишни заполняет пространство между ними. Она только собирается отмерить нужную дозу, как вдруг слышит его хриплый, сбившийся от кашля голос:       — Мам. А почему мы не живём с папой? В одном доме.       Юнин замирает. Пластиковый шприц застывает у самого горлышка флакона. Она медленно отрывает от него взгляд и поднимает глаза на сына.       — В смысле? — тянет время. Не потому что не поняла, а потому что не знает, с чего начать.       — Ну, — морщит лоб мальчик, вкладывая в это «ну» всю детскую логику, — вы же любите друг друга. Ты его любишь. Он тебя любит. Это же видно. Даже когда вы не целуетесь, — тут он делает характерную гримасу, — всё равно видно.       Юнин усмехается. Со смешком выдыхает, опуская бутылочку на колени.       — Это правда. Мы любим друг друга.       — Тогда почему он живёт у себя, а мы у себя? — Тэквон искренне не понимает. Он смотрит на мать широко раскрытыми глазами, в которых нет упрёка – только чистое желание понять нелогичный мир взрослых. Юнин опускает плечи, сминаясь под тяжестью вопроса. Кивает, не отводя взгляда от пузырька с розовой жидкостью.       — Это… хороший вопрос. — Она делает паузу, набирает сироп в шприц. — Знаешь, так бывает, что взрослые иногда ссорятся. Сильно. Не на один день. И иногда – надолго. Мы с папой… были в ссоре. Очень долго. Я тебе говорила. — Тэквон молчит, обняв колени. Внимательно слушает. — Сейчас мы помирились. Снова стали друг для друга важными. Но… такие вещи, как жить вместе, требуют времени. Нужно снова привыкнуть, почувствовать себя в безопасности. Понимаешь?       — А ты боишься? — вдруг спрашивает Тэквон. Юнин поднимает на него глаза. Улыбается, но не отвечает. — У Бёнхона родители живут вместе, — сообщает мальчик. — И он живёт с ними. И мама, и папа, и даже младшая сестричка. У них всё вместе. Почему у нас не так?       Юнин чувствует, как у неё поднимается в горле тот самый клубок, который сложно проглотить.       — У нас… всё будет, мой хороший. Просто чуть-чуть по-другому, по-нашему. Мы ведь тоже семья, правда? Ты, я и папа. Просто наша семья пока… немного другая. Она живёт в двух домах, но это не делает её меньше.       Тэквон пожимает плечами.       — Наверное. Просто… я бы хотел, чтобы папа приходил домой. Всегда. Чтобы не только вечером, а чтобы утром он тоже тут был. И завтракал с нами.       — Я тоже. Однажды – так и будет. — Юнин проводит рукой по его голове. Она не говорит вслух, что хочет этого, наверное, даже больше, чем Тэквон. Но внутри уже позволяет себе признаться: да. Хочет. Пугается, но хочет.       Затем Юнин осторожно подаёт Тэквону ложку вишнёвого сиропа, придерживая его ладошку своей, помогает сделать маленький глоток тёплой воды, смывающей сладковатую горечь. Потом аккуратно укладывает его под одеяло, поправляет уголки, заправляя их под матрас, чтобы не торчали и не путались в ногах, и на секунду замирает, глядя, как его длинные ресницы ложатся на щёки.        — Всё, любимый, отдыхай, — шепчет она, целуя мальчика в лоб. — Скоро тебе станет легче. — Тэквон кивает и укрывается одеялом до подбородка. И ровно в этот момент раздаётся звонок в дверь. Юнин вскидывает голову. Сразу всё внутри отзывается – она почти уверена, кто это. Кто ещё, если не он?       — Папа?.. — звучит с кроватки.       — Лежи, не вставай, — говорит Юнин и уже выходит из детской, мягко прикрывая за собой дверь. Бежит по коридору, на ходу стягивая резинку с волос и поправляя складки длинной, мятой домашней юбки. Открывает дверь. На пороге – Тэхён. В кожаной куртке, вся правая сторона которой испещрена мокрыми разводами от дождя. Волосы растрёпаны, чёрные пряди липнут ко лбу. В одной руке – плотный бумажный пакет, по которому уже расползлось пятно воды. От него пахнет холодным ночным воздухом и мокрой кожей.       — Привет, — выдыхает он.       — Привет, — улыбается Юнин. Они обнимаются. Тэхён сам тянется, одной рукой прижимает её к себе, будто проверяя – на месте ли, цела ли, держится ли.       — Прости, — бурчит он, вжимая лицо в её висок. — Я последние три часа только и думал, как бы поскорее вырваться. Там просто… чёрт, ты не представляешь. Всё пошло наперекосяк, завал на стройке, минус подрядчик, потом совещание, ещё и интервью в последний момент втиснули – с ума можно сойти.       Юнин целует его в холодную щёку, забирает из его рук мокрый пакет, кивает, ведёт его внутрь.       — Ты приехал – это главное.       Тэхён разувается на ходу, скидывает промокшие кроссовки, сбрасывает мокрую куртку. Протягивает руку к пакету, и тогда Юнин сама заглядывает внутрь. В этот момент её сердце сжимается от щемящего умиления. Тэхён никогда не был в этой роли. Никогда не бегал в панике по аптекам, не скупал детский арсенал, не пытался как-то облегчить лихорадку у ребёнка, которого знает всего пару недель.       — Я заехал в аптеку, — говорит он, сгребая рукой волосы с лица. — Там жаропонижающее, сироп от кашля, какие-то капли в нос – спросил фармацевта, что лучше при температуре и кашле у ребёнка. Она мне всё собрала, я не знал, что у тебя уже есть, поэтому взял всё, что она предложила. На всякий случай. — Он говорит всё это крайне быстро, сбивчиво, а Юнин едва сдерживает дрожащую, умилённую улыбку.       — Ты молодец, — говорит она. — Правда. — Она смотрит, как Тэхён проводит рукой по волосам, отбрасывая мокрые пряди назад. Мокрый, взлохмаченный, уставший – и в её глазах идеальный. Потому что он здесь. Потому что он приехал сквозь адский день и кромешную тьму. Потому что скупил, смешно и трогательно, весь грёбаный аптечный отдел, просто чтобы быть уверенным, что ничего не забыл.       — Где он? — спрашивает Тэхён, и его взгляд сразу устремляется вглубь квартиры. — Как он?       — В детской. Очень тебя ждал, — отвечает Юнин, сжимая пакет в руке. — Скучал.       Тэхён кивает, сглатывая, и Юнин жестом зовёт его за собой. Они идут по тёмному коридору – сквозь уютную мглу, в полумрак, туда, где за приоткрытой дверью дышит их ребёнок. Свет включён только ночник, отбрасывающий мягкие очертания. И всё вокруг – в подвешенном состоянии, в звенящей тишине между звуками, в шорохе их шагов, в ритме дыхания. В сладком, тревожном ожидании встречи. И вот они входят в полутёмную детскую, и едва Тэквон замечает в дверях знакомый высокий силуэт отца, как буквально взрывается радостным, хриплым криком:       — Паа-аапа!! — Он вскакивает на кровати, но тут же начинает сбиваться в кашле, и, прежде чем Юнин успевает что-то сказать, Тэхён уже подбегает к нему сам.       — Эй, эй, не вставай, малыш. Я сам. — Он мягко поднимает ребёнка за плечи, прижимает к себе, целует в лоб, сжимает так, будто не видел целую вечность. Тэквон чихает прямо на него.       — Я так скучал, — бурчит тот. — Почему тебя не было? Я тебя ждал, я ждал весь день, а ты всё не приезжал!        — Я знаю, знаю, — шепчет Тэхён, обнимая его. — У папы была работа. Но теперь я тут. Прямо тут.       — Ты принёс лекарства? — с интересом спрашивает у него Тэквон, слегка отстраняясь. — А что ты делал на работе? А почему так долго?       Юнин стоит у двери с пакетом в руках и просто смотрит на них. На то, как Тэхён поудобнее устраивается на краю кровати, как подхватывает сына, чтобы устроить его у себя на коленях, как тот, укутанный в одеяло, держится за его рубашку. Так просто. Так естественно. Юнин только сейчас осознаёт, что перестала дышать. Перед ней – её мальчики. Один – её смысл, другой – её сердце. Оба – её жизнь. И то, как они смотрят друг на друга, говорят, шутят, жалуются – заполняет комнату до краёв. Она ловит себя на мысли, как сильно всё изменилось. Она помнит первые дни – как неловко Тэхён держался с Тэквоном, как будто всё время ждал подвоха, боялся шагнуть ближе. Как они оба искали точки соприкосновения. И как сейчас – этот же Тэхён, в промокшей рубашке, на коленях у которого сидит кашляющий мальчик, – без единого следа сомнения гладит его по спине и перебирает пальцами его кудряшки. Понятно, что это ещё не совсем та нежность, что бывает у отца, знавшего сына с рождения. Но Юнин знает – он старается. От всей своей большой, запутавшейся, но такой горячей души.       Юнин, всё ещё с пакетом в руках, медленно подходит ближе и опускается на пуфик. Молча. Не мешая. Она не хочет влезать в этот момент – он не для неё, а между ними. Но сердце подсказывает, что всё равно – и её тоже. Вся сцена перед ней – её счастье, вот так, без фанфар и громких слов. Просто мужчина, который пришёл с работы. Просто ребёнок, который ждал его целый день.       — Папа, — говорит Тэквон, устроившийся у Тэхёна на коленях, — а ты всегда будешь приезжать, когда я болею?       — Я особенно часто буду приезжать, если ты болеешь, — отвечает Тэхён, придерживая его, чтобы тот не вывалился из одеяла. — Потому что ты тогда больше всего в этом нуждаешься.       — А если я не буду болеть? — с сомнением тянет Тэквон, поднимая на отца серьёзные глаза.       — Всё равно буду. Просто… может быть, не в восемь вечера, а в шесть. Или в четыре. Или на завтрак.       Тэквон на секунду задумывается.       — На завтрак будет классно. Тогда ты увидишь, как я ем кашу. Я быстро!       — Точно быстро? Или мама тебя уговаривает сорок минут?       — Э-э… — тянет Тэквон, глядя на Юнин. — Мама просто медленно смотрит на меня. И говорит длинно. — Тэхён смеётся, а Юнин просто улыбается. — А ты сегодня много-много работал?       — Угу. Очень, — кивает Тэхён. — Один дядя перепутал чертёж, и всё пришлось переделывать. Мы сидели и думали, как всё исправить. Очень долго.       — Ты злился?       — Немного. Но потом понял, что злость – плохой советчик. А помогает кофе. Горячий и крепкий.       — С сахаром?       — Нет, без.       — Фу.       Юнин, слушая это, чувствует, как в груди всё приятно гудит от тепла. Не просто потому, что они говорят, а потому что разговаривают, по-настоящему. Тэквон задаёт вопросы, не потому что надо, а потому что ему важно. А Тэхён отвечает не дежурно, а с настоящим вниманием. Она переводит взгляд на лицо Тэхёна и видит, насколько он устал, но при этом насколько он живой. Ни следа привычного раздражения, никакой спешки, никаких полурассеянных, вечно занятых мыслей. Он сидит здесь – полностью в этом моменте, с их сыном.       — Пап, а ты знаешь, что мама умеет делать самую разную кашу? — вдруг с интересом поворачивается к нему Тэквон. Тэхён усмехается.       — Правда? Прям разную-разную?       — Ага. Каждый раз делает новую! С ягодами, с вареньем, с шоколадом… однажды даже с мармеладками!       — Не каждый, — возмущённо фыркает Юнин. — Один раз получилась невкусная, с комочками, и ты её не помнишь.       — Я всё помню! — с гордостью говорит Тэквон, а потом его ротик разъезжается в огромном, непроизвольном зевке. — Я же не настолько маленький… — Он начинает клониться к Тэхёну, и тот инстинктивно придерживает его за плечи.       — У тебя есть градусник? — спрашивает Тэхён. — Я хотел бы сам проверить потом. Просто… мне спокойнее будет. — Юнин кивает и ставит пакет на пол рядом.       — Он уже спал полчаса перед этим. Немного успокоился. Температура держится, но не критично. Пока просто сбивать не будем. — Тэхён смотрит на неё с такой откровенной благодарностью и таким доверием, что у Юнин снова сладко ёкает сердце.       — Ты справляешься. Лучше всех.       — Просто люблю его. Бесконечно. И учусь, — пожимает плечами Юнин.       — Я тоже учусь, — добавляет Тэхён. В комнате повисает тишина. Дождь за окном по-прежнему стучит в стекло. А внутри – только трое. Мальчик, уже почти уплывающий в сон. Девушка, наблюдающая за ними обоими с затаённым счастьем. И мужчина, который впервые за долгое-долгое время не чувствует себя одиноким.       — Пойду подогрею ему молоко, — вдруг говорит Юнин, вставая с пуфика и снова беря пакет с лекарствами в руку. — Он уже совсем клюёт носом. — Смотрит на Тэхёна. — А ты хочешь что-нибудь? Может, чай, кофе? Кровь моей юности?       — Я просто посижу с ним, — отвечает Тэхён так же тихо и улыбается. — И с тобой попозже.       Юнин кивает, ещё раз взглядом проверяет, как устроился Тэквон, и выходит. Осторожно, почти бесшумно прикрывает за собой дверь. Комната погружается в полутень и тишину. Дождь всё так же стучит за окном, точно шепчет, чтобы не шумели. Тэхён аккуратно поднимает Тэквона, придерживая под спину, и перекладывает его на подушку. Тот почти не реагирует, только глубоко вздыхает, подтягивая одеяло к подбородку. Тэхён помогает, бережно заправляет его, чтобы не дуло. Тэквон, как всегда, начинает засыпать слишком быстро, но и слишком разговорчиво. Сквозь сон он бормочет:       — Папа…       — М? Я здесь.       — А ты не забыл про мой день рождения?       — Нет, конечно. Считаю дни.       — Я тоже. Мне надо… ну… чтобы вы не забыли про подарки.       Тэхён усмехается, поправляя непослушную кудряшку на вспотевшем лбу малыша.       — Мы с мамой не забудем. Только давай без этих разговоров про братика или сестру, ладно?       — Ну лаа-адно, — сонно тянет мальчик и тут же сбивается на короткий кашель. — Может, тогда собачку?       — Собачку? — хлопает ресницами Тэхён.       — Ну да. Котёнка нельзя. А собачка, она же… ну… она не котёнок.       — У тебя логика, конечно…       — Так можно? — не унимается ребёнок, уже почти во сне, но цепляясь за последнюю ниточку сознания.       — Ну слушай, — Тэхён пересаживается на пуфик, где до этого сидела Юнин, — у меня есть собака. Маленький шпиц. Его зовут Ёнтан.       — ЧТО?! ЭТО НАСТОЯЩАЯ СОБАКА? — радостно вскрикивает мальчик.       — Самая настоящая, — с улыбкой подтверждает Тэхён. — Когда-то давно, ещё до тебя, я подарил Тани твоей маме. Мы тогда… были вместе. Потом мы разошлись, и я отдал его своим родителям. У меня тогда почти не было времени. А у Тани должно было быть всё – и прогулки, и игры, и любовь. Так что теперь он живёт у бабушки и дедушки.       — Подожди, — Тэквон приподнимает с подушки голову, — у тебя есть… ещё одна бабушка и дедушка?       — Угу. Мои мама и папа. Мы обязательно поедем к ним. Познакомлю тебя. И с ними, и с Тани.       — А Тани большой?       — Нет. Маленький. Пушистый. Очень любопытный. У него характер… ну, почти как у тебя.       — Это как? — не понимает мальчик, морща носик.       — Он всё время куда-то лезет, всё обнюхивает, со всеми пытается играть. Но его всё равно все обожают, потому что он очень весёлый и преданный, — говорит Тэхён. Тэквон довольно хихикает, пряча лицо в ткань подушки, и смотрит на отца лишь одним глазом.       — Я хочу с ним играть.       — Будешь. Как только мы будем жить вместе, он будет жить с нами. Я, ты и мама. Все вместе.       — Это будет хорошо… — Тэквон медленно зевает, уже не открывая глаз. Тэхён нежно накрывает его пледом, что до этого лежал комком у изножья кровати, и поглаживает мальчика по голове.       — Да, малыш. Это будет очень хорошо.       Юнин возвращается в детскую, неся на подносе стакан почти горячего молока. Молча закрывает за собой дверь, бросает взгляд на кроватку – Тэквон уже почти дремлет, укрывшись до самого носа, а Тэхён сидит всё на том же пуфике.       — Подогрела, — тихо говорит она, подходя ближе. — Только осторожно, не обожгись.       — Дай я сам, — шепчет Тэхён, принимая у неё поднос. Затем он осторожно наклоняется к Тэквону и протягивает ему стакан с горячим молоком. — Эй, заяц. Вставай, попей чуть-чуть. Чтобы горлышко не болело.       Мальчик хмурит бровки и что-то сонно бурчит в ответ, но всё же приподнимается, с помощью отца садится и обхватывает ладонями тёплый стакан. Делает пару ленивых глотков, потом ещё один, ещё – и сдаётся.       — Всё, не могу больше… я устал, — бормочет мальчик, опускаясь обратно на подушку. Юнин берёт стакан, ставит его на поднос, затем возвращается, поправляет одеяло.       — Мы с папой будем в соседней комнате, если что, — говорит Юнин, наклоняясь к Тэквону и целуя его в висок. Мальчик сонно, не открывая глаз, тянет руку к Тэхёну и цепляется за его пальцы.       — Не уезжай домой, — просит он. — Пожалуйста. — Тэхён смотрит на Юнин. Та не говорит ни слова, только кивает. Тогда Тэхён снова наклоняется вниз и целует сына в тот же висок.       — Никуда не уеду, — говорит Тэхён. — Спи, малыш.       Тэквон наконец закрывает глаза. Его дыхание постепенно выравнивается. Юнин и Тэхён молча выходят из комнаты. Юнин притворяет за собой дверь, выключая свет. За спиной – полумрак детской и сон ребёнка. Впереди же – тишина дома, где они наконец-то одни. Юнин проходит на кухню, включая неяркий верхний свет. Включает воду, сливает остатки молока в раковину, тщательно споласкивает стекло. За её спиной – негромкие шаги. Оборачивается – Тэхён. Он прислоняется плечом к дверному косяку.       — Ты ведь ничего не ел, да? — снова спрашивает его Юнин. — После работы?       — Я просто устал. Честно. Не хочу ничего, — отмахивается Тэхён. Юнин бросает на него взгляд – не уговаривающий, не упрекающий. Просто спокойный. Видит его уставший вид: напряжённые, поднятые к ушам плечи, заломы на дорогой, но помятой рубашке, как он двумя пальцами сжимает переносицу, пытаясь выдавить из себя остатки бодрствования. Его брови сведены – не от физической боли, а от того, что голова раскалывается от переутомления.       — Иди в гостиную. Приляг, — мягко говорит она. — Я сейчас подойду.       Тэхён некоторое время стоит, словно не уверен, хватит ли ему сил сдвинуться с места. Потом всё же кивает и уходит. Юнин вытирает руки, медленно проходится взглядом по кухне: убирает поднос, закрывает бутылку с сиропом, расправляет полотенце, гасит верхний свет, оставляя только бра на стене. И направляется следом за ним. Тэхён уже в гостиной. Сидит на диване, чуть склонившись вперёд, одной рукой сжимает переносицу. Молчит. Дышит. Юнин подходит ближе. Не произносит ни слова. Просто садится рядом. Подтягивает под себя ноги, натягивает на колени свою длинную юбку, расправляет ткань ладонями. Из кухни доносится полоска тёплого света, от окна – синие, призрачные блики ночного города, размытые стекающими по стеклу струями дождя.       — Всё же… может, я хоть что-то тебе приготовлю? — наконец нарушает тишину её шёпот. — Яичницу? Сэндвич? Рамён? — Тэхён ничего не отвечает. Его руки висят, как плети, тяжёлые от усталости. — У тебя был плохой день? — снова спрашивает его Юнин, уже не надеясь на ответ.       — Нет, — глухо, басовито произносит Тэхён. — Он просто был очень длинным.       Юнин кивает. Понимает. Секунды тянутся вязко. Слышно, как в трубах шумит вода, как дождь хлещет по стеклу. Они сидят рядом. Без лишних слов. Юнин осторожно придвигается ближе и прижимается к его плечу щекой, чувствуя под тонкой тканью рубашки напряжение его мышц.       — Всё равно голодный. Просто слишком устал, чтобы это понять, — шепчет она себе под нос.        Они ещё немного сидят так – прижавшись, обнявшись. Ни один не говорит, что пора вставать. Но в какой-то момент Юнин всё же мягко шевелится – аккуратно, чтобы не потревожить Тэхёна, она поднимается с дивана, поправляет юбку и, не говоря ни слова, снова уходит на кухню. Тэхён не спрашивает, зачем. Он просто сидит, опустив голову и прислушиваясь к звукам за спиной. Включается вода. Щёлкает микроволновка. Открывается холодильник. Минут через десять Юнин возвращается – с подносом в руках. Тарелка с горячим рисом, рядом миска с супом, маленькая пиала с кимчи. И кружка с холодным апельсиновым соком. Всё просто, незатейливо, но именно то, что нужно уставшему, переутомлённому человеку.       — Даже не спорь, — настойчиво говорит Юнин, опережая его, когда Тэхён уже собирается открыть рот для возражения. — Просто ешь.       Тэхён не спорит. Только кивает, берёт палочки и начинает есть. Юнин снова садится рядом – не спрашивает, вкусно ли. Просто наблюдает, как он жуёт, как понемногу расслабляются его плечи, спадает напряжение с лица, как в его глаза возвращается живой, осмысленный свет.       — Ты знаешь, — вдруг говорит Тэхён, делая пару глотков сока, — у меня была сегодня встреча в Совете. Полный бардак. Но я думал только об одном – что вы дома. Что ты с ним. Что у него температура. И мне хотелось, чтобы всё закончилось как можно быстрее, чтобы приехать и просто быть рядом.       Юнин улыбается, и где-то глубоко внутри себя она чувствует что-то похожее на подступающие слёзы. Тёплые, щемящие и от этого ещё более счастливые. Она опускает голову ему на плечо, чувствуя знакомый запах его одеколона, смешанный с запахом дождя. Не говорит ничего. Тэхён ест, а она просто рядом. За окном по-прежнему шумит дождь, но теперь его звук кажется не угрожающим, а убаюкивающим. И в этом доме, в этой комнате, впервые за долгое время, всё встаёт на свои места. Обретает покой.       Когда же Тэхён доедает, то молча ставит пустую тарелку на поднос, берёт бумажную салфетку, вытирает губы. Юнин сидит рядом, её рука лежит на его бедре. Тэхён поворачивается к ней – его взгляд всё ещё усталый, но теперь в нём читается всё: и извинения за свою раздражительность, и бездонная благодарность, и всё то, что он не успел или не сумел сказать за весь этот долгий день.       — Спасибо, — говорит он. — Не за еду. За всё.       Юнин улыбается, качая головой.       — Ты с ума сошёл. Тебе спасибо, что приехал.       Она смотрит на него. В этом взгляде – лёгкая тень вины за свои дневные мысли, безмерное восхищение его силой и очень много того большого, тихого чувства, которое не влезает ни в какие слова. Она знает, каким адским мог быть его день. Какой тяжёлой и ответственной является его работа. Каким выматывающим и новым для него является всё, что связано с Тэквоном. Но он здесь. С ними. И она ощущает это каждой клеткой своего тела, каждым ударом сердца. Тэхён тянется к ней, убирает с её лица выбившуюся прядь волос, заводит ту за ухо, проводит пальцем по её щеке.       — Он попросил собаку. В подарок на день рождения, — усмехается Тэхён, откидываясь на спинку дивана и раскидывая руки в разные стороны. — Сдаётся мне, мы обречены.       — Он хочет котёнка. И собаку. И сестрёнку. И братика. Всё и сразу, — смеётся Юнин.       — Ну, это же мой сын, с фантазией всё в порядке.       Они снова смеются. Затем тишина. Такая, которую не хочется нарушать словом. Юнин, подтягивая ноги, устраивается ближе, кладёт голову Тэхёну на грудь. Слушает его дыхание. Чувствует, как он обнимает её за плечи и ласково гладит по руке.       — Мне с вами так хорошо… — вдруг говорит он. Юнин ничего не отвечает. Только закрывает глаза. Им всем хорошо. Здесь. Сейчас. В этом дожде за окном. В этом уюте на троих. И в этой тишине, которой не было так долго.       Юнин долго молчит. Лежит на груди Тэхёна, прислушивается к ровному биению его сердца, словно пытается подстроить под него собственное дыхание. Но внутри – всё равно не отпускает. Мысль крутится в голове, как заевшая пластинка. И она знает: откладывать дальше нельзя. Это не из тех вещей, о которых можно смолчать. Не из тех, что можно утаить ради «спокойствия». Это – его сын. И он должен знать правду о его здоровье. Тогда она выпрямляется, приподнимается на локте и смотрит на него. Тот приоткрывает глаза, видимо, тоже успел задремать.       — Мне нужно тебе кое-что сказать, — произносит Юнин, мягко, но достаточно серьёзно, чтобы Тэхён напрягся.       — Только не говори, что ты беременна, — хрипло выдыхает он, потирая виски пальцами. — Как это вообще возможно? Мы же… ну… оба раза я… успел… ну, вовремя… — Он не заканчивает фразу – вид у него такой, словно он сейчас реально сломает себе мозг, пытаясь вспомнить все детали. Юнин не выдерживает и заливается сдавленным, но искренним смехом. Смеётся так, как не смеялась уже несколько долгих дней – с нервной усталостью, с нежностью к его панике.       — Нет. — Юнин утирает выступающую слезинку. — Не беременна. Успокойся. Всё под строжайшим контролем. У тебя идеальный процент попаданий… не туда.       — Спасибо, а то я уже в уме начал отсчитывать недели, — закатывает глаза Тэхён, и по его плечам пробегает волна облегчения. Юнин снова усмехается, но почти сразу же становится серьёзной. Она садится ровнее, меняя положение тела. Меняется и выражение её лица. Рука Тэхёна остаётся на её плечах.       — Это про Тэквона, — говорит Юнин. — Я… должна была рассказать раньше, но не знала как. Не знала, когда. — Тэхён мгновенно напрягается.       — Что опять случилось? Что с ним?       — Сейчас всё хорошо, — спешит заверить его Юнин. — Но ты должен знать. У него… бронхиальная астма.       Тэхён не двигается. Моргает. Потом повторяет:       — Астма?       — Ему поставили диагноз пару месяцев назад, — объясняет Юнин. — До этого она была в скрытой, латентной форме. Как объяснил врач, она может долго спать, никак не проявляться. Но однажды просто… выстрелить. Без предупреждения.       — У него были приступы?       Юнин кивает. И, делая глубокий вдох, добавляет:       — Первый – серьёзный – был в тот день, когда я… сорвалась. Мне позвонили, и я уехала. Помнишь?       Тэхён медленно поворачивает к ней голову. Конечно, он помнит. Это был тот день, когда она убежала с работы посреди дня, а потом сказала, что в больницу попал её брат. Соврала. Конечно, соврала. Вот только Тэхён и так это знал. Понял практически сразу, почувствовал фальшь. Он помнит, как бесился тогда, как кипел от гнева и непонимания. И теперь все кусочки пазла с грохотом встают на свои места.       — Это был Тэквон? — риторически, с горьким осознанием спрашивает он.       — Да, — виновато шепчет Юнин. — Он был в садике и во время прогулки потерял сознание от нехватки кислорода. Его увезли на скорой. Я тогда… была в ужасе. И не могла тебе рассказать.       Тэхён резко садится ровнее, отстраняясь от спинки дивана. Его пальцы машинально сжимаются в тугой, белый от напряжения кулак.       — Чёрт… Юнин… Почему ты не сказала раньше? Сразу, как мы только…       — Я не хотела тебя пугать. Мы только начали заново, — пытается оправдаться та. — Я думала… что должна сначала сама со всем справиться, принять это…       — Но это же… это серьёзно.       — Я знаю, — соглашается Юнин. Пару минут они оба молчат. Потом Юнин добавляет: — Я спрашивала тебя однажды… болел ли кто-то у вас астмой. По вашей линии. Врач посоветовал выяснить, потому что по моей линии – никто. А у тебя…       — Отец, — говорит Тэхён, смотря в сторону телевизора. — И дед. У них у обоих была астма. С юности. Отец до сих пор иногда пользуется ингалятором при сильной простуде.       — Теперь всё понятно. Наследственность. — Юнин снова садится рядом. Кладёт голову ему на плечо, ища утешения. Рука скользит по мужскому запястью, пытаясь разжать кулак. — Я думаю, это началось из-за стресса во время беременности. Я тогда… была в очень плохом состоянии. Всё случилось сразу. Наш разрыв, переезд, одиночество, страх. Мои нервы… просто сдали. И это, наверное, тоже сыграло роль. Он всё чувствовал. — Она инстинктивно прикладывает ладонь к своему животу и гладит его, словно говоря с тем, ещё неродившимся малышом. Тэхён молчит. Потом его пальцы разжимаются и сжимают её руку.       — Он больше не терял сознание?       — Нет. С тех пор таких острых приступов не было. Но я слежу за каждым его вздохом. У нас дома есть небулайзер и запасной ингалятор. И в садик он с собой ещё один носит всегда. Я знаю, что делать, выучила все признаки начала приступа. Он тоже уже знает, может сам сказать, если начинает «тяжело дышать». И ты теперь знаешь, — говорит Юнин. Тэхён кивает. И только через минуту:       — Я больше не хочу ничего не не знать, Юнин. Ни одной чёртовой вещи о нём. Я должен знать всё. Абсолютно всё. Ты поняла меня?       — Ты знаешь, — шепчет Юнин. — Теперь – всё знаешь. — И в этот момент на душе у неё впервые за долгое время становится чуть легче. Потому что тайна, которую она боялась выносить в свет – больше не тайна. Теперь они с Тэхёном делят её на двоих. Теперь это их общее бремя. Юнин недолго молчит. Тэхён всё также сидит, оперевшись спиной о спинку дивана, глядя куда-то в пустоту гостиной. Вид у него такой, будто он одновременно хочет и разнести всё вокруг от бессилия, и обнять весь мир, чтобы защитить. Юнин искоса смотрит на него, ощущая странную смесь сострадания, вины, любви и того самого чувства, когда ну невозможно не поддеть. Так и делает: — Всё равно ты забавно испугался.       — В каком месте?       — Ну когда я сказала, что мне нужно тебе кое-что сказать. Видел бы ты своё лицо. Сразу: «Только не говори, что беременна», пф-ф… — Юнин показывает, как его лицо тогда исказилось ужасом. Тэхён с преувеличенным укором скашивает на неё глаза.       — А что, если бы ты сказала «да»? Что бы я тогда делал?       — Тогда ты бы, наверное, прямо тут лёг и умер. — Юнин перебирает левой рукой свои пальчики на ногах и в какой-то момент откидывается Тэхёну на плечо. Тот горько усмехается.       — Не умер бы. Но точно заподозрил, что я бессмертный сперматозоид с функцией непорочного зачатия.       — Тэхён! — смеётся Юнин, утыкаясь носом ему у шею. — О, Благой. Ты ужасен…       — Ну а что, — легко пожимает плечами Тэхён. — Мы ведь… всего пару раз. И я… ну, скажем, был крайне ответственен и аккуратен. Героически.       — Героически? — заливается смехом Юнин. — Это так ты теперь свои попадания в никуда называешь?       — Попадания? — дёргает бровью Тэхён. — Я тебе что, баскетбольный мяч?       Юнин расплывается в широкой ухмылке, поджимает ноги, а юбку опять натягивает на колени.       — Ну, технически, у тебя стопроцентная статистика по залётам. Один выстрел – один ребёнок. Это впечатляет.       — Не один выстрел, — ворчит Тэхён. — И не совсем так это работает…       — Ну да-да, скажи это своему раздутому тщеславию.       — Моё тщеславие только что узнало, что его сын – астматик, — Тэхён кидает на неё прищуренный взгляд, — так что будь с ним поласковее, ладно?       — Всегда, — отвечает Юнин и чмокает его в щеку. — Особенно с твоим тщеславием. Оно такое ранимое.       Тэхён вытягивает руку и тянет её за запястье ближе. Юнин с лёгкостью поддаётся, разворачивается на диване и откидывается спиной на его согнутое колено. Тэхён кладёт руку ей на живот, медленно, с ленивым, почти гипнотическим движением большого пальца гладит по ткани майки.       — Если ты когда-нибудь всё-таки забеременеешь… — Он смотрит на неё сверху, позывно облизывая губы. — Я бы хотел, чтобы это было… обдуманно. По взаимному согласию. А не случайно.       — «По согласию» звучит, как будто мы подписываем договор об оплодотворении, — усмехается Юнин, поудобнее устраивая затылок на его твёрдом колене и вытягивая ноги во всю длину дивана.       — А что, неплохая идея, — смеётся Тэхён, подпирая голову рукой, локтем которой упирается в согнутое правое колено. — Там можно будет прописать, кто как себя ведёт при токсикозе. Кто закупает пелёнки. Кто не сбегает при первых схватках.       — Ты бы сбежал? — решает уточнить Юнин, кусая костяшку указательного пальца и играя пальчиками на ногах – то сжимает их, то разжимает.       — Я бы не сбежал, даже если б ты родила мне тройню, — серьёзно говорит Тэхён. — Но только если ты заранее, желательно за девять месяцев, предупредишь.       — Обещаю. — Юнин улыбается ему снизу и ласково проводит ладонью по его скуле. — Я теперь вообще всё тебе рассказываю. Всё-всё-всё! Даже когда у Тэквона просто насморк. Даже когда у меня месячные.       — Стоп. Я не просил заходить так далеко.       Юнин снова смеётся и утыкается носом ему в живот.       — Ну вообще-то знать, когда у меня месячные, – важно, — серьёзно говорит она. Тэхён фыркает.       — Важно? Это ты сейчас как мой личный ассистент или как мать моего ребёнка говоришь?       — Как человек, который не хочет, чтобы ты опять впал в панику и начал отсчитывать недели, если я однажды просто скажу: «Тэхён, нам надо поговорить».       — Ладно, — поджимает губы Тэхён. — Справедливо.       — Это биологическая страховка, между прочим, — с невинной серьёзностью продолжает Юнин. — Если у меня всё идёт по графику – ты спишь спокойно. Если нет – ты идёшь за тестом.       — А если всё идёт слишком по графику – я всё равно не сплю, — бурчит мужчина, переплетая их с Юнин пальцы. — Потому что это значит: «Не прикасайся ко мне», «не смотри на меня», «не дыши в мою сторону», и вообще – «ты виноват».       — Ты всегда виноват, — сладко улыбается Юнин, — независимо от фазы цикла.       — Это я уже понял.       Юнин хохочет в ответ и прижимается щекой к мужскому животу, где отчётливо ощущает перекаты кубиков пресса. Тэхён одной рукой гладит её по голове, другой – играет с её пальцами.       — И всё-таки, ты обещала, что это будет разговор про астму. А получилось снова про попадания, выстрелы и менструальный календарь.       — Ну прости, — с улыбкой шепчет Юнин. — Мы такие… многослойные.       — Мы такие… сексуально озабоченные, — поправляет Тэхён, и его пальцы щекочут её бок.       — Мы такие… неадекватные. — Юнин одним пальцем ковыряет складку на своей юбке, вторым – рисует у Тэхёна на животе маленькие кружочки. — Можно я задам странный вопрос? — вдруг спрашивает она, бросая на Тэхёна взгляд снизу. Тот сонно приподнимает крепкий затылок со спинки дивана.       — Ты уже задала, — широко зевает он. — Но давай. Что там у тебя?       — У мужчин… бывают такие периоды, когда вообще не хочется? Ну, секса.       Тэхён сразу же вскидывает брови, смотря на неё с комическим изумлением.       — Ты хочешь спросить – бывают ли у мужчин месячные?       — Нет. Месячные – это слишком жёстко. Я про другое. У нас, у девушек, есть вроде как физиологически понятные штуки – типа месячных, гормональных скачков, ПМС. Иногда просто не до этого. Иногда наоборот – хочется так, что вообще всё равно с кем. Ну, почти. — Юнин смущённо кусает губу. — У тебя бывали такие состояния?       Тэхён снова откидывается на спинку дивана, складывая руки за головой.       — Бывали. Конечно бывали. Особенно когда жуткий стресс, куча работы или просто полная моральная и физическая истощённость. Иногда организм просто говорит: «Всё, приехали, сегодня выходной».       — И что, прям вот не хочется? — хлопает ресницами Юнин.       — Ну да. Типа мозг говорит: «Не сегодня, чувак». А ты такой: «Ну окей, как скажешь».       — А ты не думаешь, что это как-то… бьёт по мужскому самолюбию? Типа… унизительно? — подначивает его Юнин.       — Для кого?       — Для тебя. Для твоего эго.       — Если б я думал, что это унизительно – я бы начал отжиматься, есть устрицы и пить женьшень. А так я просто понимаю, что телу нужен отдых.       — А если наоборот? — не унимается Юнин. — Ну… когда хочется настолько, что прям крышу сносит? Вот у девушек иногда реально бывает, что ты сидишь в автобусе, смотришь на поручень и думаешь: «Ну, теоретически… допустим».       Тэхён смотрит на неё, как на сумасшедшую.       — На поручень, Юнин?       — Я утрирую! — смеётся та. — Но суть ты уловил. У тебя бывало такое?       — Конечно. У мужчин это называется – тестостероновая атака. Она приходит внезапно. Ты просто смотришь на девушку в рекламе зубной пасты и думаешь: «Будда, она идеальна». Или видишь, как кто-то открывает бутылку с водой, и тебе уже хочется лечь и медленно умереть от желания.       — Или лечь и не умереть, — подкидывает Юнин.       — Ну, это если рядом ты, — отвечает Тэхён, глядя на неё уже без улыбки. Юнин на секунду теряется от его взгляда. — Так что, да, — продолжает тот. — У мужчин это тоже бывает. Только, может, реже говорят об этом. И, может быть, сложнее признаются. Особенно, если не хочется – потому что считается, что мы всегда должны хотеть. Всё время.       — А ты? Ты поддаёшься этому мифу? — допытывается Юнин.       — Я считаю, что это бред. И что, когда не хочется – это такая же нормальная часть жизни. Главное, чтобы было кому сказать: «Знаешь, сегодня я просто хочу поспать». И чтобы тебя за это не съели с потрохами и не сочли неполноценным.       Юнин улыбается.       — Ну, я могу и не есть. Если честно и заранее предупредишь.       — Отлично. Значит, с тобой можно быть настоящим.       — Именно поэтому мне хочется быть с тобой. — Юнин подаётся ближе и шумно втягивает в себя запах мужской рубашки: хлопок, дорогой одеколон, отдалённые ноты стирального порошка. — Даже если вдруг не хочется… ну, того самого.       — Угу, — шепчет Тэхён и снова гладит её по голове, запутывая пальцы в её волосах, — потому что ты прекрасно знаешь, что рано или поздно оно всё равно накроет с головой. И не раз.       — И не два, — усмехается Юнин и вдруг решает лечь по-другому: она меняет положение тела, переворачиваясь на диване с кошачьей грацией – кладёт голову на подлокотник, а ноги, босые и маленькие, закидывает Тэхёну на бедро. — Теперь твоя очередь. Задай мне тоже какой-нибудь неудобный, провокационный, каверзный вопрос.       — Прям каверзный? — Тэхён поднимает бровь и на автомате шлёпает ладонью по надпальцевой части её правой стопы, сжимая ту пальцами.       — Ну да. Чтобы мне тоже пришлось краснеть и юлить. А то ты тут сидишь, слушаешь, киваешь, серьёзный такой… А я вся себя уже наизнанку вывернула. Давай, жги, — таинственно улыбается Юнин, проводя большим пальчиком левой ноги по его костяшкам. Тэхён делает вид, что думает, и откидывается затылком на спинку дивана за спиной.       — Ладно. Только не обижайся.       — Обещаю.       — Самое странное место, где ты мастурбировала? — выпаливает он без предупреждения, сохраняя невозмутимое выражение лица.       — Тэхён! — Юнин в шоке вытягивает из под затылка подушку и швыряет в него. — Ты офигел?!       — Ты сама сказала – каверзный, — отбивается тот, смеясь. — Я просто следую инструкции.       — Я думала, ты спросишь что-то вроде: «А что бы ты делала, если б мы были на необитаемом острове и у нас остался один кокос». А не вот это!       — Ну прости. Я архитектор, а не сценарист слащавых романтических комедий. У нас в проектах всё прямолинейно, без лишних метафор.       — У тебя в голове всё извращённо! — бурчит Юнин, краснея от смеха и лёгкой неловкости. — Ладно… вопрос принят. Но ответ не дам.       — Почему? — Тэхён сжимает её ножки уже двумя руками, согревая те своими ладонями.       — Потому что я же обещала не есть тебя с потрохами, если ты будешь настоящим. — Юнин, довольная теплотой его рук, прикрывает глаза, притворяясь, что засыпает. — А ты меня хочешь сожрать при первой возможности.       — Эй. Я просто хочу тебя. — Тэхён усиливает хватку на перемычках между её щиколотками и маленькими пальчиками. — Без потрохов.       — Это романтично, чёрт возьми, — вздыхает Юнин, закидывая ноги повыше на его колено. — Ладно, давай так. Я подумаю над ответом. И может быть скажу… когда-нибудь.       — Я подожду, — отвечает Тэхён, упираясь левой щекой в прохладную спинку дивана. — И в следующий раз, когда мы окажемся в странном месте… я просто буду наблюдать.       — Ты псих, — смеётся Юнин.       — Зато твой, — парирует Тэхён, за щиколотки обеих ног подтягивая её к себе. Юнин вскидывает руки за голову и хватается за ручку дивана, чтобы он не смог сдвинуть её с места.       — Это звучит как диагноз. Но мне почему-то нравится. — Расслабляясь, Юнин смотрит в потолок, пока Тэхён машинально перебирает пальцы её ног. — Раз уж мы пошли по этой скользкой дорожке, — подозрительно начинает она. — У меня есть ответочка.       — Ого. Бояться? — бросает на неё косой взгляд Тэхён.       — Обязательно, — кивает Юнин. — Вопрос простой. Когда ты в последний раз дрочил?       Тэхён от неожиданности даже выпрямляется.       — Что, прям вот так? В лоб? Без прелюдий?       — Без вазелина, дорогой. Отвечай.       — Хочешь, чтобы я рассказал по дням недели или просто озвучил временной интервал? — парирует Тэхён, пытаясь сохранить маску серьёзности.       — Я хочу понять, сколько ты вообще выдерживаешь без меня, — объясняет Юнин, кусая губу. — Чисто научный интерес. Чтобы знать, когда уже надо подкидывать тебе провокационные фото.       — Ага… научный, — закатывает глаза Тэхён. — Ты будто не знаешь, что у меня чуть ли не аллергия на твои провокации. Особенно по утрам.       — Ты так и не ответил.       — Хорошо. Скажем так… до нашего последнего раза – выдерживал. Тяжело, страдал, мучился, но держался. А после него – вообще всё пошло под откос. Ты сломала мою систему.       — То есть? — Юнин приподнимается на локтях, заинтригованная.       — То есть теперь каждый день – борьба, — с пафосом признаётся Тэхён. — Вчера вот сдержался. Позавчера – нет. До этого – лучше не считать.       — Подожди… позавчера? — распахивает глаза Юнин.       — Угу.       — А что было позавчера?       — Ты выложила сторис, где сидишь на скамейке с вырезом до пупка и жуёшь клубнику, — комментирует Тэхён. — Это вообще был не пост, а диверсионный акт. Я потом целый час вёл совещание с инвесторами, думая только о той клубнике. И не о той, что у тебя во рту.       — О, Будда… — Юнин закрывает лицо ладонями и вдруг вытягивает ноги из его рук, приподнимая колени и как бы прячась от него в такой позе эмбриона. — Ты просто ходячая катастрофа.       — А ты – ходячая причина моей.       — Значит, не выдерживаешь? — Юнин выглядывает из-за пальцев.       — С тобой рядом – нет, — честно говорит Тэхён. — А без тебя – считай, что живу по графику. Спасают только командировки и отсутствие Wi-Fi.       — И это мой мужчина, — гордо цедит Юнин, шлёпая его по предплечью ступнёй. — Стабилен, как часы. Прям как утренний кофе. Или налоговая.       И тогда они оба заливаются смехом, который наполняет тихую гостиную, смешиваясь с шумом дождя за окном. После смеха наступает короткая, мягкая пауза. Юнин снова вытягивает ноги вперёд и смотрит куда-то в пространство перед собой.       — А если без шуток… — говорит она. Тэхён поворачивает голову. — Я правда хочу знать. Сколько ты можешь без… без меня. Ну, не в целом, не абстрактно. Без секса. Сколько тебе нужно? В неделю. В месяц. В среднем. Честно.       — Зачем ты это спрашиваешь? — сводит брови к переносице Тэхён.       — Потому что… я не хочу, чтобы ты втайне жалел или чувствовал себя обделённым, — без смущения поясняет Юнин. — Я не та, кому каждый день нужен секс. Иногда – неделями не тянет. Я вся в работе, в ребёнке, в быту. Иногда, наоборот, тянет каждый вечер, но это как вспышка, не система. Я просто… хочу понимать, как у тебя. Чтобы тебе тоже было хорошо. Чтобы ты знал, что можешь мне это сказать. Если будет не хватать.       Тэхён смотрит на неё какое-то время. Потом медленно подаётся вперёд, кладёт свою тёплую, широкую ладонь ей на бедро, легко проводит пальцами по ткани юбки, и этот жест говорит о принятии её женской сущности больше любых слов.       — Если честно… Мне нужно твоё тело примерно… всегда. Всегда. Но… — Тэхён улыбается, не отпуская её взгляда, — …я взрослый, вменяемый мужчина. У меня есть руки, работа, самоконтроль и чувство такта. Я не помру и не разлюблю, если ты скажешь «не сегодня» или «не сейчас». Или «не в этом месяце, я устала». Серьёзно. Меня не надо обслуживать, как принтер. Я с тобой не потому, что у тебя есть вагина. А потому, что ты – это ты. И мне хорошо с тобой. Но если тебе для ориентира нужна сухая цифра, — добавляет он, — то, ну… три, четыре раза в неделю – идеально. Больше – круто. Меньше – справлюсь. Но если пройдёт месяц, и ты даже не посмотришь на меня как на мужчину, не кинешь на меня хотя бы один многообещающий взгляд – я, возможно, впаду в лёгкую хандру и начну скупать дорогие часы или абсурдно быстрые машины, чтобы компенсировать удар по мужскому эго.       Юнин усмехается, и её глаза смягчаются.       — Это ты уже и так с успехом практикуешь.       — Вот видишь. Осталось только не доводить себя до клинической депрессии. А так – я справлюсь.       Улыбаясь спокойной, глубокой улыбкой, Юнин ровно десять секунд молча думает, переваривая его слова.       — Спасибо, что сказал.       — Спасибо, что спросила, — благодарно кивает Тэхён, после чего привычно облизывает губы и хитро щурит глаза. — А теперь моя очередь, да? Сколько ты можешь без меня? Без секса – да, тоже. Но вообще. Без меня. Без того, что я рядом. В твоей жизни. В твоём дне. Сколько ты можешь?       Юнин застывает, будто её окликнули по имени в возбуждённой толпе. Тэхён не спрашивает это, чтобы прижать или поймать. Не проверяет её чувства. Он просто хочет знать, понять. Тогда она опускает глаза, её пальцы снова находят подол юбки и теребят его, как в старой, детской привычке – когда она не знает, что сказать.       — Я думала, что могу. Раньше. — Она делает паузу, собираясь с мыслями. — После Пусана… после того как всё рухнуло… я всё время твердила себе, что справляюсь. Что живу полной жизнью. Что мне никто не нужен. И уж тем более ты. Я повторяла это так часто и так упорно, что почти сама в это поверила. И знаешь, что? — снова вздыхает Юнин. — Я действительно могла. Могла быть без тебя. Есть люди, у которых нет выбора. Так и живут. Я бы выжила. Но только теперь я понимаю, что это не то же самое, что жить.       Тэхён не двигается. Просто смотрит на неё, впитывая каждое слово, и в его глазах отражается всё то, что он и сам чувствовал все эти годы.       — Без секса? — продолжает Юнин. — Месяц. Может, два. Если надо. У меня был ребёнок, бессонные ночи, работа, жизнь. Но без тебя вообще… сейчас? Я не могу. Не хочу. Не умею. И да, я злюсь, когда тебя нет. Когда не вижу тебя каждую минуту. И ревную. И нервничаю. Но это потому что я снова живу. Потому что ты – это моё «сейчас». Так что ответ – я не знаю, сколько могу. Я просто больше не хочу пробовать.       Тэхён улыбается. Нежно, немного грустно, но бесконечно счастливо.       — Тогда, может, не будем больше проверять?       — Договор, — одобрительно кивает Юнин и облегчённо выдыхает, как будто сбросив с плеч тяжёлый, невидимый груз. Её пальцы переплетаются с его пальцами, и в тишине комнаты это сплетение кажется самым громким и самым важным звуком на свете.       Её ноги вытянуты, ступни – босые, пальцы немного шевелятся, словно разминаясь. Тэхён сидит, полусогнувшись, одну ногу поджав под себя, вторая стоит на диване, образуя удобный упор для его локтя. Юнин чувствует, как Тэхён водит пальцами по её ноге. Неспешно. Ровно, как будто вырисовывает невидимые нотные знаки или архитектурные чертежи на её коже. Он не торопит. И это отсутствие спешки, эта растянутость момента будоражит её сильнее любой настойчивости. Юнин ловит себя на мысли, что, пожалуй… момент подходящий. Не идеальный. Не канонический. Ребёнок в соседней комнате, Тэхён уставший, вечер клонится к ночи. Но вот это ощущение рядом – его тепло, его рука, его грудь, почти касающаяся её колена, – всё подсказывает, что «идеальный момент» придумали идиоты. А этот – настоящий. И он происходит прямо сейчас. Тогда Юнин едва заметно улыбается. Перекатывает носочками по дивану, потом поднимает правую ногу – чуть-чуть, чтобы пятка упёрлась в его бедро. Тэхён опускает взгляд на её ступню. А она – будто невзначай, голосом, в котором играет лёгкая, томная нотка, произносит:       — Тебе нравятся мои пальчики?       Тэхён вскидывает бровь, не понимая, с чего вдруг.       — Что?       — Ну… они маленькие. Аккуратные. — Юнин слегка шевелит пальцами, привлекая внимание. — Пальчики. И ступня в целом… маленькая. Но с педикюром – прям ничего так, да? Ты же любишь, когда ухожено. — Тэхён тихо смеётся носом, скользит взглядом по её ступне, изучая белый лак на ногтях.       — Ага. Очень даже «ничего так». Можно сказать, шедевр педикюрного искусства.       — Правда? — с наигранным сомнением. — А вот тут? — Юнин чуть приподнимает подол своей юбки. До щиколотки. Потом ещё чуть-чуть – до середины икры. — Эта часть тебе нравится?       Тэхён молчит. Просто смотрит, заворожённо, и Юнин уже видит, как в глубине его тёмных глаз просыпается то самое, знакомое желание. Очень тихое, пока ещё полностью контролируемое. Тогда она немного смещается на диване, поворачивает ногу и поднимает юбку ещё выше, до колена. Ладонью она медленно обводит собственную кожу, как бы рисуя контур для него. Мужской взгляд неотрывно следует за движением её пальцев.       — А вот здесь? — Юнин ведёт пальцами по нежной кожице коленной чашечки. — Что скажешь об этом месте? — Тэхён подаётся ближе. Но пока не отвечает. Юнин не отводит взгляда. Поднимает ткань ещё. Уже выше колена. Внутренняя поверхность бедра – гладкая, тёплая, мягкая. — А эта часть тебе нравится, оппа? — шепчет, почти не дыша. — Или ты уже хочешь сорвать с меня всю юбку, чтобы не выбирать?       Тэхён неспешно проводит своей широкой ладонью по её ноге.       — Я уже не думаю. Я чувствую, — произносит он. Юнин улыбается. Побеждённо и хищно одновременно. Она знает, что делает. И ей нравится, что он знает тоже. В её голове только одна мысль: «Пусть у нас будет хотя бы эта ночь». Тэхён тем временем проводит большим пальцем по внутренней части женского бедра. Не торопясь. Словно проверяет, действительно ли чувствует то, что чувствует. Он смотрит на Юнин. И в его взгляде уже нет ни усталости, ни остаточного чувства «длинного дня». Только она. Только сейчас. — Ты точно уверена? — его вопрос скорее формальность, дань совести. Юнин улыбается уголками губ. Даже не смеётся – она знает, что делает.       — А ты?       Тэхён приторно качает головой – лёгкое недоумение и восторг смешиваются на его лице.       — Я перестал быть уверен в чём-либо где-то между твоей щиколоткой и коленом.       — Вот и отлично, — шепчет Юнин. И плавно забирается на него верхом, чтобы оказаться к нему лицом. Обе её ладони ложатся на его напряжённые плечи, а ткань юбки скользит по его брюкам. Она обнимает Тэхёна за шею, её распущенные волосы шелковистой пеленой касаются его щеки. Тот ловит её взгляд. И секунду-другую просто держит её на себе, наслаждаясь её весом.       — Нам нужно быть тихими, — говорит он.       — Нам всегда нужно быть тихими, — улыбается Юнин. — Разве ты не заметил? Это наша фирменная черта. — Тэхён смеётся и притягивает её ближе. Их лбы соприкасаются. Юнин чувствует, как его руки скользят по её спине. А её пальцы опускаются на пуговицы его рубашки, ещё не зная – будет она их расстёгивать или просто касаться.       — Я не хочу жалеть, — тихо говорит она. — Я хочу только тебя.       — И я у тебя есть, — отвечает Тэхён. Юнин целует его в висок. Мягко. Едва касаясь. Она дышит. Она хочет его – здесь, сейчас, без шаблонов, без планов, без ожидания идеального момента. Только они двое. Осталось только сделать последний шаг – отпустить контроль и отдаться течению.       И тогда Юнин целует его, не преследуя цель, а просто наслаждаясь самим процессом, вкусом его губ, их текстурой. Их губы встречаются и мягко расходятся, чтобы через мгновение снова найти друг друга. Снова и снова. Словно она проверяет, высчитывает, сколько именно таких неторопливых поцелуев ему нужно, чтобы окончательно перестать и думать, и дышать.       — Ты всегда так целуешь, когда чего-то хочешь? — шепчет Тэхён ей в рот, не отрываясь.       — Нет, — лениво улыбается Юнин. Её губы скользят по его. — Обычно я начинаю сразу с бедра. Это моя фирменная тактика. — Она дразняще нежно кусает его нижнюю губу, чувствуя, как он вздрагивает. Тэхён беззвучно стонет, и этот звук отзывается в ней глубоким эхом.       — Прекрати, — выдыхает он.       — Что именно? Целовать тебя?..       — Делать это так, будто у нас ещё есть время, — выдавливает Тэхён.       — Но у нас оно есть, — шепчет Юнин. Её пальцы скользят по его груди, расстёгивая одну пуговицу, потом вторую, ощущая под тканью горячую кожу и напряжённые мышцы, — пока ты не сорвёшь с меня юбку. — Тэхён резко, со свистом выдыхает. А Юнин смеётся. Тихо, счастливо, совершенно невинно, как будто не она только что опрокинула его во внутреннюю бездну желания. И вот она снова касается его губ – коротким, почти невесомым поцелуем. — Я всё думаю, сколько ещё ты выдержишь, прежде чем забудешь, что в соседней комнате спит ребёнок?       Тэхён закрывает глаза.       — Три. Максимум – четыре секунды. И это щедрая оценка.       — Тогда я должна торопиться, — говорит Юнин. — А то вдруг ты сорвёшься, и тогда уже не я буду сверху.       Тэхён резко открывает глаза. И смотрит на неё таким взглядом, будто весь этот долгий, изматывающий вечер он терпел именно ради этой секунды.       — Не испытывай судьбу, Пак Юнин. Если я начну, остановить меня будет сложно.       — Может, я не собираюсь тебя останавливать. Может, я именно этого и добивалась…       Юнин снова целует его, и на этот раз в её поцелуе нет и намёка на нежность – только голод. Тэхён, не отрываясь от её губ, кладёт свои широкие ладони ей на талию. Медленно скользит вверх, поднимая край её майки. Ни один из них больше не говорит. Тишину нарушает только их прерывистое дыхание да тихий шорох ткани. Только прикосновения. Только их ночь, густо пропитанная запахом дождя за окном, сладкой горечью усталости и этим мучительным, слишком долгим «ещё не сейчас», которое наконец-то превратилось в «сейчас». Но вот, в какой-то момент Тэхён не выдерживает. Его пальцы сжимают подол её юбки и начинают неумолимо поднимать его выше, оголяя её кожу.       — А я думал, ты хочешь, чтобы я отдохнул, — шепчет он, когда его рука касается её обнажённого бедра.       — Хочу, — улыбается Юнин, — но кто сказал, что это не часть плана? — Тэхён усмехается, дёргает пальцами за резинку её трусиков сбоку – не сильно, не срывая, просто оттягивает хлопковую ткань, проверяя, что под ней.       — Серьёзно? — фыркает он, глядя вниз. — На тебе трусики… с мишками?       — Они милые! — возмущается Юнин, чувствуя, как по щекам разливается краска.       — Они выглядят как угроза моему самообладанию, — со смешком парирует мужчина. — Серьёзно, ЮнЮн. Ты надела их нарочно?       — Просто попались под руку… — бурчит Юнин, но её бурчание обрывается на полуслове, превращаясь в негромкий, перехваченный дыханием взвизг, когда Тэхён неожиданно, легко и мощно подскакивает с дивана и подхватывает её на руки. — Тэхён! — восклицает она. — Я в юбке!       — Это делает тебя только легче, — поддевает Тэхён, целуя её в висок. Юнин покрепче обвивает руками его шею, когда Тэхён начинает идти в сторону, придерживая её под ягодицы.       — Куда мы?       — Как ты думаешь? — Он целует её в уголок губ. — Ты нарушила режим моего сна. Теперь отвечай.       — Я просто подняла ногу, — пытается оправдаться Юнин, однако её протест тонет в сдавленном смехе. — Это не преступление.       — Когда это делаешь ты, это уже не просто невинность. Это преднамеренное покушение. — Тэхён целует её снова – глубже, настойчивее. Девичьи пальцы зарываются в его волосы. Сердца у обоих бьются где-то в горле, слишком громко, слишком часто.       — Тэхён… — на стоне выдыхает Юнин его имя, пока он, неся её на руках, как ничего не весящую куклу, уверенно идёт по тёмному коридору по направлению к её спальне.       — Молчи, — приказывает Тэхён. — Иначе я прямо здесь брошу тебя на пол.       — А если я хочу, чтобы ты бросил? — дразнит мужчину Юнин. Через пять секунд Тэхён толкает плечом дверь в её комнату. Та бесшумно распахивается, впуская их в царство мягкого полумрака, где единственным источником света является лампочка на прикроватной тумбочке. Тэхён снова находит девичьи губы своим ртом, целует, а потом тем же плечом, не выпуская Юнин из объятий, закрывает за ними дверь. И всё остальное – весь мир, все проблемы, весь вчерашний и завтрашний день – остаются по ту сторону. А здесь – только они. В тишине спальни, на границе света и тени.  

* * *

      Тэхён не спит. Он лежит, полусидя, опираясь затылком о мягкое изголовье кровати и уставившись в размытое пятно света на стене. Юнин спит рядом. Правая сторона кровати, её подушка, плечо прижато к его боку, щекой она почти касается его ключицы. Она под одеялом, в нижнем белье. Её лифчик никуда не исчез. Как и его боксёры. Секса не было. Была другая близость – почти непристойная в своей медлительной нежности. Долгая, осторожная разведка. Их руки, их сбившееся дыхание, их телесный язык, заново изучающий карту друг друга. Поцелуи, которые обжигали сильнее огня, касания, которые говорили громче слов, тепло, просачивающееся сквозь тонкую ткань, – та самая опасная граница, у которой замираешь… но не переходишь. Не потому что не хотелось – наоборот. Потому что хотелось слишком сильно. Наверное, именно поэтому. Усталость. Сын в соседней комнате. Слишком длинный день. Слишком много всего. И вдруг – эта пронзительная до дрожи бережность. Так, как будто продлить эту хрупкую, зыбкую ночь – важнее, чем дожать до финала.       Тэхён не спит. Просто лежит. В голове – мысли, как сломанные спицы в колесе: вращаются бессистемно, застревают, снова идут по кругу. Работа. Юнин. Тэквон. Вчерашнее. Завтрашнее. Неясное будущее. Непрожитое прошлое. Он опускает взгляд. Юнин спит, свернувшись в сторону его плеча, аккуратно поджав колени. Её ресницы отбрасывают мягкие тени, уголок губ слегка приподнят. Такая… безмятежная. Красивая – до абсурда. До какой-то щемящей, физической реальности, в которой это лицо, эта тишина и даже её ровное, спокойное дыхание становятся для него единственным укрытием от всего мира. Тэхён просто смотрит на неё, пытаясь запомнить всё. Он не знает, сколько ещё таких тихих, совершенных ночей у них будет. Хочется – чтобы тысячи. Но он уже достаточно взрослый, чтобы не обещать себе глупостей. Тогда Тэхён тянется к телефону, не отрываясь от подушки. Экран загорается ярким синим светом, слепит глаза, и затем на сенсоре почти сразу появляется уведомление:

«Подтверждена встреча с Lintel Global / Seoul HQ. Завтра, 08:30. Локация: Tower D, Gangdong Hills Business Center, 39 Hangang-daero, Gangdong-gu»

      Тэхён прочитывает сообщение, выключает телефон, смотрит в потолок. Gangdong Hills… Чудесно. Отсюда ехать через весь город. Утром – это минимум час. Или больше, если пробки. А если из его квартиры – десять минут. Пятнадцать максимум. Ему бы, по-хорошему, вернуться домой. Взять одежду, нормально собраться. Помыться. Проснуться без этой лихорадочной спешки. И, да, он хочет остаться. Безумно. Но почему-то внутри грызёт ощущение, что так неправильно. Будто он вторгается, будто не должен быть здесь до утра. Не потому что он чужой, нет. А потому что они только начали. Потому что сын в соседней комнате. Потому что дом Юнин – пока что её дом, её крепость. А у него есть свой.        Тэхён поворачивает голову и в последний раз смотрит на неё. Потом, стараясь не потревожить, осторожно выскальзывает из-под одеяла. Прохладный воздух комнаты обжигает кожу. Юнин что-то невнятно шепчет, морщится, переворачивается на другой бок, но не просыпается. Тэхён садится на край кровати, натягивает рубашку. Ткань шуршит в тишине, пуговицы одна за другой неторопливо щёлкают, попадая в привычные петли. Потом – брюки. Он застёгивает ремень, металлическая пряжка звякает, и он замирает, прислушиваясь. Тишина. Он встаёт. Подходит к ней. Смотрит сверху вниз на её спящую фигуру. Наклоняется и бережно, едва касаясь губами, целует её в висок, вдыхая запах её сна.       — Спи, малышка, — шепчет он. — Я поеду домой. Утром на работу.       Юнин едва слышно выдыхает и, кажется, на миг приоткрывает глаза – в её затуманенном сном взгляде нет ни упрёка, ни вопроса. Только смутное понимание и лёгкая грусть. Тэхён улыбается и выходит из комнаты.       И вот он уже сидит на пуфике в коридоре, тянет шнурки кроссовок, – одна петля, вторая, узел. Всё почти готово. В коридоре темно, только тусклый ночник на кухне бросает мягкий золотистый отблеск на стену. Он не включает основной свет – не хочет тревожить тишину этого дома. И вдруг – лёгкий скрип. Тихий и резкий в ночной тишине. Тэхён поднимает голову. В проёме коридора, щурясь от света, появляется Тэквон. В пижаме, с взлохмаченными волосами, одной рукой трёт глаз, другой держится за косяк. Маленький, тёплый, сонный комочек, который не должен был появиться здесь ни по каким законам логики. Он ещё не совсем проснулся, похоже, дошёл до коридора по привычке, ведомый смутным беспокойством. Но теперь он стоит и смотрит на отца широко открытыми, полными немого вопроса глазами.       — ..папа?       Тэхён в испуге выпрямляется, его сердце совершает болезненный кувырок в груди.       — Эй, малыш… Ты чего не спишь?       — А ты… куда? — хмурится Тэквон, по-взрослому, по-серьёзному. — Ты же сказал, что останешься. — Тэхён виновато выдыхает. Понимает – сердце сжимается. Ну конечно, он сказал. И, по сути, не соврал – хотел остаться. Но…       — Прости, малыш. Мне завтра утром нужно быть на встрече… очень рано. Если я поеду из дома, то успею. А отсюда – боюсь опоздать. Понимаешь?       Тэквон хмурится ещё сильнее. В уголках его глаз блестит не сон, а слёзная обида. Он не отвечает. Просто стоит, и его молчание – тяжелее любого упрёка. Тэхён подходит ближе, присаживается на корточки перед ним, чтобы оказаться на одном уровне, и заглядывает ему в глаза.       — Прости. Правда. Я сам очень хотел остаться. Просто не могу.       — А я… не хочу, чтобы ты уезжал, — и в этих простых словах – всё. Тот детский, нелепый, нерациональный страх, что если кто-то уходит ночью – он может не вернуться утром.       — Я тоже не хочу. Но иногда… иногда взрослые должны делать то, что должны. Завтра я снова приеду. Обещаю. Прямо после работы. — Тэхён мягко касается его плеча. — Пойдём, я уложу тебя обратно, а ты пообещаешь, что доспишь до утра.       Тэквон не отвечает. Просто подходит ближе и утыкается лбом ему в плечо. Через секунду Тэхён уже поднимает его на руки. Тёплое, полудрёманное тельце крепко вцепляется в него, как будто боится снова остаться одно. Голова утыкается отцу в шею, ноги болтаются в воздухе. Они медленно проходят по коридору. В квартире – тишина, только хруст досок под ногами да редкие вздохи с детских губ. В комнате Тэквона мягко пахнет подушками, книгами и мятной пеной для ванны. Всё по-детски мирно. Тэхён опускает ребёнка на кровать, накрывает одеялом, садится рядом на тот же пуфик.       — Ты мне завтра расскажешь свой сон, хорошо? Всё, что приснится.       — А если я тебя не увижу? — снова этот голос, будто сквозь вату сна и обиды.       — Увидишь. Обещаю. Прямо после работы – сразу к вам. И, может, даже привезу тебе что-нибудь вкусненькое. — Тэхён с нежной, усталой улыбкой гладит ребёнка по спутанным, кудрявым волосам.       — Подарок? — в голосе мальчика просыпается слабый интерес. Тэхён усмехается.       — Не могу каждый день дарить подарки, малыш. Но вот обнимашки – сколько захочешь.       — А ты точно приедешь? — не унимается Тэквон.       — Точно. На все сто. Даже если устану. Даже если будет дождь. Я всё равно приеду. Слово папы.       — Ладно, — шепчет мальчик. — Тогда можно. — Он поворачивается набок, укладывается. Пальцы ещё держат Тэхёна за ладонь, потом скользят в сторону и отпускают. Тэхён сидит ещё немного. Смотрит на сына. Не понимает, как он раньше жил без этого мальчика. И только потом, когда тот начинает дышать без перерывов и опасений, он поднимается. Выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. В коридоре он снова берёт в руки второй кроссовок. Обувается. Бросает последний, долгий взгляд на приоткрытую дверь спальни Юнин.       — Спи, — едва слышно, себе под нос. Потом открывает входную дверь. И уходит. Тихо. Как и пришёл.

* * *

      Есть теория, что сны рисует Будда. Он сидит в тишине, скрестив ноги где-то между дыханием и пустотой, и окунает тонкую кисть в жидкое золото подсознания. Он не смотрит на холст. Не думает, не планирует, не уточняет цвета. Его рука движется, потому что сегодня ты слишком долго смотрела в чужие глаза. Потому что ты не успела сказать то, что хотела. Потому что сердце твоё вчера перевесило разум – и мир, как маятник, захотел это отыграть. Некоторые говорят, что сны – это отблески нашего внутреннего театра, где бессознательное ставит пьесу, а ты одновременно и актёр, и зритель, и несчастный реквизитор, который каждую ночь тащит на сцену то, что днём прятал под ковёр.       Фрейд бы сказал – подавленное желание. Юнгианцы – архетипы. Нейрофизиологи – электрическая импульсная перезагрузка, почти как перезагрузка браузера с пятьюдесятью вкладками. А на самом деле – кто знает? Может, в одном углу мозга сидит старенький киномеханик. И каждую ночь, когда ты выключаешь свет, он запускает плёнку. Плёнку о том, чего ты боишься, чего не признала, или наоборот – чего слишком сильно хочешь, но боишься произнести вслух. Вот и этой ночью он снова запускает катушку. И Юнин, даже не подозревая, что её уже нет в реальности, идёт по длинному коридору с серыми стенами. На ней – аккуратное чёрное платье, туфли. На плече – сумка. Она пришла на собеседование. В компанию ВСНО. И её встречает никто иной, как генеральный директор. Ким Тэхён. Только теперь – не её бывший муж, не любовник, не тот, с кем были слёзы, секреты и вино по ночам. Теперь он – просто человек, принимающий решения. А она – просто кандидатка на вакансию его личной ассистентки.       И вот она уже сидит. Скамейка под ней кажется знакомой: узкое деревянное сиденье с металлическими ножками, чуть шатается, если сдвинуться влево. Всё вокруг как будто собрано из кусочков воспоминаний: стены в приглушённых серо-бежевых тонах, тонкие полосы обоев почти не заметны, но если приглядеться – орнамент начинает повторяться, как заевший узор в текстильной петле. Лампы на потолке светят мягко, точно через марлю, и ни один луч не даёт чёткого контура. Тени тут не тени – скорее размытые шёпоты света. Коридор ведёт куда-то вдаль, но всё внимание притягивает тёмная дверь с табличкой «CEO». Надпись почему-то пульсирует. Почти незаметно, как дыхание под кожей. Юнин замечает это краем глаза, но не удивляется. Как во сне: всё странно, но всё принимается. Даже то, что за стеклом окна медленно падает снег, хотя на ней лёгкое летнее платье и ей не холодно.       Рядом с ней – ещё кандидаты. Кто-то держит папку, кто-то нервно листает портфолио, кто-то поправляет галстук, как будто это защитный амулет. Женщина с серебристыми волосами и чётким макияжем бросает на Юнин снисходительный взгляд. Мужчина лет сорока, в сером костюме, шепчет себе под нос предполагаемые ответы. Рядом – девушка примерно её возраста, с мягкими чертами лица и скрученной в руках резинкой для волос. Улыбается неуверенно, и на секунду между ними возникает молчаливое чувство – как будто они обе знают: из всей толпы именно одна пройдёт дальше. Воздух странно плотный, как будто звуки здесь глушатся тканью. Даже шаги кажутся приглушёнными, а голоса – будто через вату.       И вдруг дверь сбоку открывается. Из неё выходит женщина в строгом костюме – с идеальной осанкой и выражением лица, как у тех, кто всегда на три шага впереди.       — Пак Юнин, — говорит она. И её голос, в отличие от всего остального, звучит абсолютно чётко. Как будто прорезает весь сон. Юнин поднимается. И начинает идти к двери, за которой её ждёт генеральный директор компании ВСНО.       Дверь за ней закрывается сама. Не с щелчком, а с мягким шуршанием, словно воздух сжал пальцы и потянул створку обратно. Тэхён сидит за столом. Он не поднимает головы. Листает какие-то бумаги – быстро, с лёгким раздражением. Лист за листом, словно ему надоело разочаровываться. Часы на его запястье выглядят дорогими. Галстук слегка ослаблен. Пиджак идеально сидит на плечах. В волосах – тот же безупречный беспорядок, который, как правило, требует получаса перед зеркалом и литра самоуверенности. Юнин замечает, как знакомо лежит тень от ресниц на его скулах, как напряжена линия его челюсти под гладкой кожей. Но она остаётся стоять. Не потому что не знает, куда идти, а потому что он не смотрит. И эта его отстранённость выбешивает. Неужели он так ведёт себя со всеми?       — Кх-м, — прочищает горло Юнин. Не из вежливости, а демонстративно.       Тэхён поднимает глаза. И просто смотрит. Юнин чувствует, как этот взгляд проникает под кожу. Как будто он не видит, а вспоминает, хотя этого просто не может быть. Тэхён быстро возвращает себе нейтральное выражение лица. Откидывается на спинку кресла. Пальцы сцепляет в замке перед собой. На столе – ни одного лишнего предмета. Только чёрная ручка, стопка документов и её резюме. Её жизнь, сведенная к сухим строчкам на бумаге, лежит между ними, как пропасть.       — Присаживайтесь, — наконец говорит он. Голос у него спокойный, низкий. Профессионально вычищенный от эмоций. Но Юнин всё равно улавливает короткий миг… совсем короткий, когда его взгляд скользит по ней. Чуть выразительнее, чем того требует деловой этикет.       Юнин садится. Стул кожаный, холодный, скрипит под её весом. Юнин чувствует, как у неё дрожат пальцы. Тэхён всё ещё смотрит. Ненавязчиво. Изучающе. Как будто не интервьюирует, а оценивает. Оценивает товар? Или человека, стоящего за резюме? Или… того призрака из прошлого, который явился в его кабинет в обличье соискательницы? В какой-то момент он наклоняет голову вбок, откидывается чуть дальше на спинку кресла и облизывает губы.       — Признаюсь, — говорит он, — вы выглядите… чертовски эффектно. Немного не по-должностному, да? Но всё же честно. Вы – определённо самая красивая из тех девушек, что заходили в этот кабинет за последние два дня. — Слова падают, как камешки в тихую воду, вызывая рябь возмущения и… чего-то ещё – тёплого и опасного, глубоко внутри. Тэхён всегда умел задеть её самолюбие и пробудить что-то большее одним лишь небрежным комплиментом.       Юнин моргает. Не смущается. Но поднимает брови, на полтона. Как бы говоря взглядом: вы серьёзно так начинаете собеседование? Тэхён усмехается.       — Что, неловко?       — Если бы я хотела поучаствовать в конкурсе красоты, подала бы заявку на «Мисс Корея», — спокойно отвечает Юнин, не мигая. Голос её звучит ровно, вопреки бешеному стуку сердца.       — Справедливо, — кивает тот. — Хотя… даже там у вас бы не было конкурентов.       Юнин решает промолчать. Тэхён тоже. Наступает пара секунд тишины – она, наполненная невысказанным, густая, как мёд, и такая же сладко-опасная. Тогда Тэхён берёт в руки резюме, мельком разглядывая первые строчки.       — Пак Юнин, двадцать три года… образования нет, опыт, сертификаты. Умеете говорить прямо. Это хорошо. — Он листает дальше. — Почему вы выбрали именно нашу компанию?       — Потому что хочу работать с сильными.       — Смело.       — И вы, полагаю, к ним относитесь? — Юнин бросает мужчине ответный вызов, глядя ему прямо в глаза. Старые игры, новые правила.       — Я скромен. Но да, — иронично смеётся Тэхён. Низко, коротко. Юнин моргает. — А вы? — вдруг спрашивает он. — Относите себя к сильным?       — Сильные не задают таких вопросов. Они смотрят, как человек действует, — отвечает Юнин. Тэхён откидывается назад, снова сцепляя руки на животе.       — Хорошо. Покажите мне, Пак Юнин, что вы не просто красивое лицо в чёрном платье. — Его взгляд тяжелеет, становясь пристальнее, словно он пытается разглядеть следы прошлого под слоем деловой краски.       — А вы мне покажите, что за этим столом сидит не просто ещё один мужчина, который так и не научился держать дистанцию.       Тэхён улыбается. И в эту секунду Юнин становится страшно ясно: он ей верит. А ещё – он её запомнил. Тэхён снова берёт в руки её резюме, пролистывает, словно просто для вида. Потом кладёт обратно и смотрит на неё поверх сцепленных пальцев.       — Ассистент генерального директора. Звучит вроде скромно, но по факту… это правая рука. Лицо компании. Первый, кого видят партнёры, последний, кого вижу я перед вылетом. — Тэхён говорит о должности, но его интонация… она не о работе. Она о доверии. О близости. О том, чего между ними пока нет, но что незримо витает в воздухе. — Юнин молча кивает. — Почему именно эта должность?       — Потому что я умею быть незаменимой.       — Самоуверенно.       — Уверенность без «само» – просто тишина.       — Вы же понимаете, — тянет Тэхён, — что это не только встречи и кофе. Это дедлайны, ночные звонки, выезды, внезапные отмены, уборка моих катастроф и молчаливая работа под давлением.       — Молчаливая работа под давлением – моё второе имя.       — А первое? — Тэхён подхватывает игру, наклоняясь вперёд. Интерес в его глазах уже невозможно скрыть деловой маской.       — Спрóсите после испытательного срока.       — Хорошо. — Тэхён добродушно усмехается и отъезжает на кресле назад, забрасывая ногу на ногу. Поза стала неформальнее, расслабленнее. Маска директора дала трещину. — Представьте: важный клиент на линии. У меня истерика. Вся команда в панике. Вы – единственный человек, кто может сориентироваться. Что делаете?       — Закрываю дверь, — тут же отвечает Юнин.       — В смысле?       — Закрываю вашу дверь, выключаю ваши эмоции, беру трубку и говорю: «Извините, господин Ким сейчас занят решением критически важного вопроса. Он просил передать, что вы можете положиться на нас».       — А если я в бешенстве и ору?       — Приношу вам крепкий чай и швыряю документы на подпись. — Юнин тоже закидывает ногу на ногу и встряхивает длинными волосами. — Быстро, пока у вас ещё остались силы печатать. — Дерзость возвращается, окрашивая голос знакомыми Киму нотками.       — Я не пью чай.       — Тогда бутылку воды. Или валерьянку, — чеканит Юнин с гордо поднятой головой. — Серьёзно, вы сейчас проверяете мою реакцию на давление или степень моей подготовки к апокалипсису?       — Будда, — Тэхён начинает смеяться. — Вы не ассистентка, вы штурман. — Он узнаёт её. Узнаёт в этой дерзости, в этой готовности парировать его удары.       — Я – женщина, которая знает, чего хочет, — натянуто улыбается Юнин. — А вы, похоже, директор, которому срочно нужна такая женщина под боком.       Она бросает слова, как перчатку. Игра становится опасной. Личной. Тэхён молчит. Смотрит. Не отводит глаз. И Юнин знает: он сейчас всерьёз обдумывает не только её резюме. Он обдумывает её. Возможность. Опасность. Искушение.       — Женщина, которая знает, чего хочет, — повторяет он её слова. Молчит секунду, может, две. А потом – легко, точно вскользь, спрашивает, но взгляда не отводит: — И чего вы хотите вне работы?       — Это вы всё ещё о должностной инструкции? — Юнин не моргает. Её сердце делает опасный кувырок. Тэхён перешёл черту. Уже переходит.       — Нет. Сейчас я просто человек, которому стало интересно. — Ким Тэхён делает шаг. Шаг навстречу. Признаётся ей в интересе. Снимает маску директора.       — А я всё ещё кандидат на должность, где интерес – не обязанность. — Тем временем Пак Юнин отступает за профессиональную, безопасную стену, чувствуя, как та начинает трещать по швам.       — Хорошо. Попробуем иначе. Есть ли кто-то, кто будет против, если вы будете проводить вечера и ночи, сопровождая меня по делам? — Тэхён меняет тактику, но суть вопроса остаётся прежней – проникнуть за завесу сегодняшней жизни Пак Юнин.       И тут Юнин улыбается. Старая защитная реакция. Показать клыки, когда чувствуешь угрозу… или притяжение.       — Это вопрос про лояльность… или про личную жизнь? — Она бьёт прямо в цель. Их взгляды скрещиваются, как клинки во время боя.       — Я предпочитаю знать, не будет ли проблем с графиком. Или с ревностью, — объясняет Тэхён.       — С вашей стороны? — вопросительно выгибает бровь Юнин. Тэхён наклоняется ближе, его руки по-прежнему сцеплены на животе.       — С любой.       — В таком случае, отвечу профессионально: моя личная жизнь не входит в зону вашей ответственности. И уж точно не выступает предметом обсуждения на собеседовании, — серьёзно заявляет Юнин.       — А если я скажу, что иногда работа переходит грань личного?       — Тогда мне стоит пересмотреть условия договора. И выдать вам счёт за переработку… по другим статьям, — красноречиво улыбается Юнин. Улыбка – оскал, за которым прячется дрожь. По другим статьям. Статьям чего? Времени? Нервов? Сердца? Тэхён смеётся. Смотрит на неё уже не как на кандидатку. Но и не как на объект желания. Скорее… как на вызов. На загадку, которую хочется не просто решить, а разгадать. Его взгляд сканирует её, ищет слабину, ключ к замку её новой, неприступной версии.       — Хорошо, Пак Юнин. — Он берёт ручку. Дорогая, тяжёлая, знакомый предмет в его руке. — Тогда вернёмся к банальному. Ваши сильные и слабые стороны? — Вопрос стандартный, но вот интонация – вызов. Покажи, кто ты теперь.       — Сильная – я думаю быстрее, чем вы успеваете выдать указания. Слабая – я не умею держать язык за зубами, когда кто-то переходит черту.       — Это предупреждение?       — Это факт. Вам решать, насколько он опасен.       Тэхён пишет что-то на листке. Ставит простую галочку. Или крючок. Юнин ловит себя на мысли: что он пишет? Оценку? Или просто рисует, чтобы скрыть, что его рука не так уж и тверда? И вдруг Тэхён спрашивает – голос внезапно лишённый игривости, почти напряжённый:       — Если я предложу вам контракт прямо сейчас… Вы подпишете?       Юнин наклоняется вперёд, будто специально сокращая между ними дистанцию. Пространство кабинета сжимается до размера стола.       — Если вы предложите мне контракт, я сначала перечитаю его трижды, запомню все подводные пункты… А потом попрошу чёрную ручку. Не потому что сомневаюсь, а потому что люблю быть уверенной, что моя подпись значит больше, чем просто согласие.       — Вы мне начинаете нравиться, Пак Юнин. — Тэхён расслабленно откидывается назад. Он попал под обстрел её откровенности и нарочно хочет взять паузу.       — А вы – мне, но только если оплатите переработку.       — Хорошо, — говорит мужчина, глядя на лист. Он смотрит на бумагу, но видит её. — Давайте ближе к функционалу. Организация встреч. Вы умеете обращаться с плотным графиком?       — Моя жизнь – сплошной плотный график, — уверенно чеканит Юнин. Ответ – правда. Жизнь после Ким Тэхёна стала сплошным бегом, попыткой заполнить пустоту делами.       — Переносы в последний момент?       — Я умею говорить «нет» так, чтобы человек сказал «спасибо».       — Отлично. Быстрые выезды, перелёты, командировки – вас не пугают? — Тэхён рисует в подсознании картину их будущей близости: самолёты, отели, ночные перелёты. Ловушка или мечта?       — Меня пугает только тишина в голове. Всё остальное – рабочая зона комфорта. — Ещё одна правда. Тишина – это когда приходят воспоминания. А в движении, в работе – спасение.       — А личные обстоятельства мешать не будут? — Он снова! Снова это делает! Настойчиво, как буравчик, пытается докопаться.       — Вы снова туда лезете? — Юнин опять приподнимает бровь. Раздражение прорывается наружу, прикрытое холодной вежливостью. Хватит!       — Проверяю гибкость.       — Проверяйте. — Пауза. — Но если уж вы так настаиваете… могу спросить в ответ. У вас есть кто-то, кто будет скучать, когда вы поедете в очередную командировку со своей новой, красивой ассистенткой? — Красивая ассистентка. Вызов. «Ну что, господин Ким? Кто ждёт тебя дома?».       Тэхён несколько секунд молчит. А потом отвечает:       — Нет. Но были.       Юнин понимающе кивает, принимая ответ как один из параметров должности. Внутри – ледяной укол. И странное, предательское облегчение. Она делает вид, что это просто информация. Рабочий момент.       — И что, все сбежали от напряжённого графика? — Она копает дальше, маскируя личный интерес под профессиональное любопытство.        — Некоторые – от меня, — говорит Тэхён. Признание. Грубое, без прикрас. Он смотрит ей прямо в глаза, принимая свою вину, свою сложность.       — И что, никто не остался? — вырывается у неё. Остался ли кто-то в твоём сердце, Ким Тэхён? Хотя бы мельчайший след?       — Никто не остаётся просто так. Чтобы кто-то остался, нужно… чтобы у него был веский повод. — Его взгляд не отпускает её. Слова висят в воздухе, натянутые как струна. Веский повод. Как ты.       — Например?       Тэхён смотрит на Юнин. Не отводит взгляда. Вечность. Тишина, в которой отчётливо слышно биение двух сердец, помнящих друг друга.       — Например – вы. — Слова падают тихо, как гильотина*. Чётко. Несомненно. Не как комплимент, а как констатация факта. Как вызов. Тишина между ними становится ощутимой, точно плотный воздух перед ливнем. Юнин чувствует, как земля уходит из-под ног. Он сказал. Вслух. В этом сне, в этом кабинете, где они притворяются чужими. — Продолжим? — спрашивает он, не моргая. Тэхён сбил её с ног этим признанием и тут же предлагает… продолжить собеседование? Как ни в чём не бывало? Наглость этого человека граничит с гениальностью.       — Конечно, — отвечает Юнин, делая вид, что ничего не услышала.       — Контроль за документацией. Конфиденциальность, точность, организация, — перечисляет Тэхён, будто и не было этой взорвавшей пространство фразы. — Вы способны удержать структуру в хаосе? — Вопрос снова метафоричен. Пак Юнин, сможешь ли ты удержать нас в рамках? Удержать себя от меня?       — Если хаос – это вы, то я готова попробовать, — парирует Юнин, натягивая улыбку. Попробовать. Звучит как приговор самой себе.       — Угроза или вызов? — хмыкает мужчина. Ему нравится её формулировка.       — Зависит от условий труда и зарплаты, — парирует Юнин. Тэхён смотрит на неё с таким видом, будто уже точно знает, что даст ей эту работу. Но всё равно продолжает задавать вопросы. Как будто оттягивает момент. Момент чего? Подписания контракта? Или того, когда он сорвёт с неё последние покровы?       — Ладно, — говорит Тэхён, завлекательно вращая ручку в пальцах. — Допустим, вы справитесь с задачами. Допустим, вы подходите на эту должность. Но вот вопрос… не из резюме. Что вас заводит? — Вопрос низкий, интимный, перечёркивающий все границы. Искра, брошенная в бензин.       Юнин смотрит на него. Прямо. Без тени улыбки. Тэхён перешёл все красные линии. Сознательно.       — А это точно входит в функционал моей должности?       — Нет. Это входит в круг моих интересов, — Тэхён улыбается. Улыбка хищника, нашедшего слабое место.       — Тогда смените должность, — острый укол. Хочешь знать, что меня заводит? Стань не начальником.       — Кем бы вы хотели меня видеть? — Тэхён подхватывает мяч мгновенно. Игра его заводит не меньше, чем её.       — Начальником, который умеет держать дистанцию.       — Звучит скучно, — отмахивается Тэхён. Дистанция? Ему она не нужна. Не с ней.       — Зато безопасно, — безопасно для моего сердца. Для наших шрамов.       — Вы боитесь, что я вас соблазню? — Тэхён слегка наклоняется вперёд. Дистанция снова сокращается.       — Я боюсь, что мне это понравится. — Признание вырывается неожиданно даже для самой Юнин. Грубое, честное, лишённое всякой защиты. Юнин сказала это. Вслух. В этом сне, где всё реально. Мне это понравится. Ты мне нравишься. Всегда нравился.       — Признание.       — Реальность. Даже во сне.       — У вас опасный взгляд, Пак Юнин. Такой, которым можно завалить переговоры или… постель.       — А у вас – голос, которым можно довести до увольнения за сексуальные домогательства, — парирует Юнин, кладя левое предплечье на стол. Жест небрежный, но демонстрирующий полное владение собой. Хотя внутри – землетрясение. Тэхён ухмыляется. На его указательном и среднем пальцах серебряные кольца мерцают в тусклом свете лампы. Он водит ими вверх-вниз, по привычке, но в этом движении есть что-то странно сосредоточенное, словно именно в этом касании пальцев к металлу он находит фокус, когда её слова сбивают его с толку.       — Значит, я всё-таки вам нравлюсь. — Констатация. Триумфальная. Он поймал её на слове, на признании.       — Я люблю сложные задачи. — Юнин отступает на циничную позицию. Ты – сложная задача. Не более.       — Вы – не просто красивая. Вы… из тех женщин, которые делают мужчину зависимым. — Признание, вырванное из глубины. Грубое, честное, опасное. Ты сделала меня зависимым. И я до сих пор не излечился.       — А вы – из тех мужчин, которым нравится терять контроль? — спрашивает Юнин.       — Смотря с кем.       — С такой, как я?       — Именно с такой, как вы.       Юнин смущённо отводит взгляд, первый раз за весь разговор ломая этот смертельный зрительный контакт. Заправляет прядь волос за ухо – жестом, в котором вдруг проглядывается давно забытая неуверенность, девичья растерянность. И улыбается. Уверенно. Опасно. Эта улыбка – её последнее оружие, маска, брошенная на спасение.       — Тогда не нанимайте меня, — её слова – ледяной душ. Попытка остановить несущийся поезд.       — Почему? — не понимает Тэхён.       — Потому что вы влюбитесь.       — Уже поздно, — его ответ падает, как камень. Просто. Как приговор. Уже поздно, Юнин. Я уже влюблён. Тогда. Сейчас. Всегда. Эти два слова звучат громче любого признания, громче любого крика. Это констатация неизбежности. Точка невозврата пройдена. Ещё до того, как Юнин переступила порог его кабинета. На секунду всё замирает. Никаких звуков, никаких бумаг. Только они двое. Два человека, которые не знают друг друга, но знают друг о друге всё. Юнин откидывается на спинку стула.       — Это всё ещё собеседование? — её голос звучит хрипло, выдавленный сквозь ком в горле. Попытка схватиться за ускользающую реальность.       — Да. Самое важное, — кивает Тэхён. Его глаза – два уголька в полумраке кабинета, пожирающие её с ног до головы. «Самое важное» – не про должность. Про них. Про то, что рвётся наружу сквозь трещины этой игры.       — И какой вопрос будет следующим? — Юнин делает глоток воздуха, пытаясь унять дрожь в коленях.       — Что ты будешь делать, если я попрошу тебя задержаться после работы? — спрашивает её Тэхён. «Задержаться» звучит как эвфемизм* для «остаться навсегда». «После работы» – как «после того, как рухнут все маски». Юнин сглатывает. Он не спрашивает. Он предлагает. Искушение пахнет его кожей, самоуверенностью и дорогим парфюмом.       — Зависит от того, в каком тоне вы меня об этом попросите, — парирование на грани фола.       — Тёплом, — улыбается Тэхён. Я прошу, но ты не смеешь отказать.       — Тогда я, может, и останусь. Но только если вы принесёте кофе. Сами. — Ответ Юнин – ловушка и испытание. Унизься ради меня. Докажи, что я не просто ставка в твоей игре. «Сами» – выстрел в самое его эго.       — Договорились. — Тэхён принимает условие. Цена – его гордость – кажется ему ничтожной платой.       — У нас уже договор?       — Осталось только поставить подпись. — Тэхён берёт ручку и протягивает её Юнин вместе с контрактом. Бумага – призрачный мостик между миром правил и их личным хаосом. Юнин медленно тянется к ручке. Пальцы касаются её легко, как будто это вовсе не предмет канцелярии, а спусковой крючок. Она берёт её, подносит к губам… и, не сводя с Тэхёна глаз, прикусывает кончик. Жест одновременно невинный и похабный. Провокация. Вот, что я могу сделать с твоим символом власти. Смотри.       — А если я подпишу… — произносит она, — вы точно не будете использовать это как предлог, чтобы заигрывать со мной в коридорах?       Тэхён улыбается левым уголком рта и усмехается. Улыбка уставшего волка, сорвавшегося с цепи. Никакой игры. Только голая правда.       — Я и без подписи уже заигрываю. — Признание, вырванное из глубины. Ты уже свела меня с ума, Пак Юнин. Бумаги тут ни при чём.       — Тогда зачем вам бумага? — Юнин загадочно крутит ручку. Она дразнит. Испытывает на прочность.       — Для приличия, — пожимает плечами Тэхён. Ради этого абсурдного мира, требующего бумажек и подписей.       — А оно у вас есть? — Юнин наконец выпускает ручку изо рта.       — Иногда. Особенно когда кандидатка соблазняет меня прямо на рабочем месте, — заявляет Тэхён. Ты – ходячий соблазн. И ты прекрасно это знаешь.       — Я не соблазняю.       — Правда? — округляет глаза Тэхён. Пространство сжимается до размера их дыхания.       — Это вы просто плохо держитесь, — Юнин бросает вызов, встречая его взгляд.       — У вас акцент. Взгляд. Позы. Всё рассчитано.       — Всё, кроме желания.       — Желания?..       — Мм-м. — Юнин приподнимает бровь. — Вы ведь действительно хотите, чтобы я осталась? — Вопрос уже не про должность. Про себя. Про её присутствие в его жизни, в этом безумном сне.       — Я хочу, — Тэхён склоняет голову, словно смиряясь с поражением в незримой битве, — …чтобы вы перестали быть претенденткой и стали моей.       Пауза. Тонкая. Юнин крутит ручку в пальцах. Холодный металл – единственная твёрдая точка в этом вихре.       — «Моей» в смысле ассистенткой или…? — Она заставляет себя уточнить, хотя знает ответ.       — Начнём с ассистентки, — уклончиво. Тэхён играет на краю пропасти.       — А закончим? — настаивает Юнин.       — Это уже от вас зависит, — Тэхён смотрит ей в глаза. Отдаёт последнюю власть. Решай, Пак Юнин. Куда мы будем падать? И тогда Юнин встаёт. Подходит к столу со стороны Тэхёна. Смотрит вниз на лист с её резюме, лежащий перед ним, где уже всё готово – даже дата стоит: 2099.05.32. Ручка в её руке, но она не подписывает. Держит ключ, но не поворачивает его.       — Знаете, господин Ким, — загадочно произносит Юнин, — вы слишком уверены, что я соглашусь.       — Разве вы не хотите? — Тэхён смотрит на неё снизу. Его взгляд не унижает, а возвеличивает её. Пак Юнин – богиня в его пантеоне.       — Хочу. Но я люблю, когда меня хотят чуть больше, чем я – работу.       Тэхён молчит. Смотрит на неё. Борется с собой. Ни один мускул не дёргается. Только пальцы на подлокотнике сжимаются чуть крепче.       — Тогда я, возможно, дам вам повод остаться, — говорит он.       — Возможно, — шепчет Юнин, всё ещё не ставя подпись.       Тишина. Она держит ручку. Он держит взгляд. А мир вокруг точно затихает – в ожидании последнего штриха. И в какой-то момент Юнин словно что-то решает для себя. Глубокий вдох. Плечи расправляются. Ещё пару секунд стоит у его стола, вращая ручку в пальцах. А потом вдруг кладёт её рядом со своим резюме. Чётко, без колебаний. Жест финальный. Отказ от игры по его правилам. И разворачивается.       — Благодарю за встречу, господин Ким, — говорит она. — Я подумаю над вашим предложением.       — Подумайте, — отвечает Тэхён, чувствуя, как в паху всё больно и сладко сжимается. — Но долго не тяните.       — А вы… — Юнин уже идёт к двери, и её каблуки отстукивают мерный, безжалостный ритм по полу, — …пока тоже подумайте. Например, над тем, кого вы на самом деле хотите – ассистентку… или меня. — Рука тянется к дверной ручке. Холодный металл под пальцами – выход. И в этот момент Тэхён вскакивает на ноги. Взрыв движения. Стул отъезжает назад с глухим визгом скрежета пластмассовых колёсиков по полу. Бумаги на столе веером взлетают ввысь.       — Юнин, — зовёт её Тэхён. Уже не «Пак Юнин». Уже не «вы». Просто – Юнин. Она останавливается, не поворачиваясь. Тэхён идёт к ней. Пара быстрых шагов, и он уже почти рядом. — Не уходи вот так.       — Почему? — Юнин не оборачивается. Стоит спиной. Крепость, которую он так и не смог взять.       — Потому что я… — Тэхён запинается, прочищая горло. Смотрит на неё – на её затылок, на плечи, дрожащие под тонкой тканью платья, на невидимую силу, которая делает эту женщину самой невозможной из всех, что он видел. — Потому что я уже не думаю о работе. Не думаю о собеседовании. Я смотрю на тебя – и мне просто хочется, чтобы ты осталась. Здесь. Со мной.       И тогда Юнин поворачивает голову через плечо. Профиль. Ресницы, отбрасывающие тень на щеку.       — Так скажи это не как босс.       — Останься. — Тэхён делает шаг ближе. Одно слово. Грузное, как клятва.       — Зачем? — Юнин всё ещё не оборачивается полностью. Держит его на расстоянии полуоборота.       — Потому что я хочу тебя. — Фраза падает между ними, как факел, зажигая всё на своём пути. «Хочу» – не о должности. О плоти. О душе. О ней целиком. Юнин поворачивается к мужчине лицом, делает полшага назад – спиной к двери, но не выходит.       — Тогда, может, пора признаться, что это всё – не про должность? — Стена холодная за её спиной. Ким Тэхён – горячий вулкан перед ней.       — Я давно это понял.       — Только теперь?       — Нет. С тех пор, как ты зашла. С того момента, как ты кашлянула, чтобы я посмотрел на тебя. С тех пор ты уволила всех, кто был до тебя – одним взглядом. — Признание в любви, выданное за правду. Ты перевернула мой мир с ног на голову. С первого мгновения.       Юнин всё также держит руку на дверной ручке. Но не выходит. А Ким Тэхён – уже весь горит. Он подходит ближе, тянется к ней на уровне инстинкта. Юнин всё ещё у двери. Спиной к стене. Между ними – расстояние поцелуя. Или пропасти. Тэхён смотрит ей в глаза. Не на губы, не на декольте. В глаза. И впервые – без усмешки, без игры, без защиты, произносит:       — Я не знаю, зачем ты здесь. Не знаю, кто тебя сюда послал. Но я знаю, что с первой минуты… как только ты вошла… всё стало другим. — Слова простые. Чистые. Как слеза. Моя жизнь разделилась на До тебя и После.        Юнин молчит. Губы приоткрыты. Во рту сухо. Плечи напряжены. Не от удивления – от сокрушительной силы его откровения. От страха поверить. Оттого, как он смотрит. Как будто видит сквозь года, сквозь боль, сквозь марево сна. Оттого, как говорит. Как будто выворачивает душу наизнанку.       — Я думал, у меня контроль. Я думал, я выбираю. — Тэхён усмехается, горько и безнадёжно облизывая губы. — Но всё это чушь. Потому что ты зашла, и я… я просто влюбился. — Слова вылетают сами собой. Без фильтра. Без иронии. Он стоит перед ней – уязвимый, обнажённый, каким его не видел ещё никто. — Я не знаю, кто ты вне этого кабинета. Но я знаю, что если ты уйдёшь сейчас, я сойду с ума, — шёпот отчаяния. Ты – мой воздух. Не уходи.       — Ты же даже не знаешь меня, — шепчет Юнин, боясь даже в лишний раз моргнуть, чтобы не расплакаться. Тэхён качает головой и перестаёт улыбаться.       — Я чувствую. Хватит. Я чувствую… чувствую, что ты – именно она. Та самая. — Он протягивает руку, почти касается девичьей щеки, но не решается. Пальцы замирают в воздухе. — Я выбираю тебя. Не как сотрудницу. Как женщину. Как ту, ради которой я готов на всё. — Клятва, брошенная в бездну незнания. Юнин отпускает ручку и делает шаг ближе. Прижимается к Тэхёну почти вплотную. И смотрит на него снизу вверх. Глаза – два озера, в которых тонет его отражение.       — Ты уверен, что хочешь меня, а не фантазию? — Последняя преграда. Я – не призрак из твоего прошлого. Я – реальная. Сложная. Неидеальная.       — Я не фантазировал. До тебя, — его ответ простой. Как удар молота. Ты – моя единственная реальность. Даже в фантазии. Даже во снах.       Пауза. Сердца колотятся. Воздух тяжёлый, как перед грозой. Юнин прикасается к его галстуку, чувствуя под ним пульсацию вены на шее.       — Тогда поцелуй меня, Ким Тэхён. — Приказ. Просьба. Приглашение. Мольба. Всё в одном.       — Я не смогу остановиться. — Предупреждение. Исповедь. Я сломан. Ты – мой триггер.       — Это и есть мой ответ, — её губы шевелятся в полуулыбке. Я не прошу тебя останавливаться.       Тэхён смотрит на неё. Юнин держит его за галстук. Петля шёлковая. Петля судьбы. И в эту секунду всё становится оглушительно просто. Он не говорит ничего. Не спрашивает, не колеблется. Просто делает шаг вперёд, жёстко обводит её лицо ладонями, вжимает её тело в дверь и целует. Не с оглядкой. А так, как будто держался весь день, всю жизнь, всю вечность. Как будто хотел этого с того самого момента, как она переступила порог его жизни. Как будто боялся, что она растворится, как мираж, если он не успеет. Губы впиваются в её рот – жадно, бесцеремонно. Тэхён прижимает её к себе за талию, одной рукой обводит её голову, вплетая в её светлые волосы свои пальцы. Запах её шампуня, её кожи – наркотик. Юнин отвечает сразу. Она тянется ближе, привстаёт на носках; губы открываются, принимая его, язык встречает его, дыхание сплетается в одно. Тэхён срывается. Отрывается от неё только на секунду, чтобы шумно, с хрипом глотнуть воздуха и прошептать ей точно в губы:       — Ты сводишь меня с ума, Пак Юнин…       — И что теперь? — выдыхает та, цепляясь за его плечи, чтобы не упасть.       — Теперь я хочу тебя здесь.       — На собеседовании? — её смех растворяется в его поцелуе.       — Именно, — мужские руки скользят ниже, сжимая её бёдра.       — Без подписи?       — Без.       Тэхён подхватывает её под ягодицы, легко, как пёрышко. Её вес, её тепло – бальзам и яд. Пальцы по спине, по бёдрам, по шее. Всё в нём кричит: моя. Юнин отвечает телом, губами, дрожью под пальцами. Её тело говорит то, что не могут слова. Обводит его голову руками, таз – ногами. Платье задирается. Туфли болтаются на пятках. Один падает на пол. Юнин смеётся сквозь поцелуй – звонко, с ноткой безумия, не от легкомыслия, а от опьяняющей власти над этим сильным, сломленным ею мужчиной. Тэхён несёт её к дивану, широкому, кожаному. Целует шею, оставляя влажные горячие следы, грызёт мочку её уха, выдыхая ей горячим шёпотом:       — Чёрт, ты как наваждение…       А затем Тэхён падает на софу. Юнин оседает сверху, на его коленях, чуть приподнимаясь. Он держит её за талию, проводит руками по её спине, чувствуя под тканью застёжку бюстгальтера, прижимает к себе. Твёрдость его возбуждения давит сквозь одежду. Целует её грудь сквозь ткань – влажный след остаётся на чёрной материи. Словно в этом сне ему дали только одну попытку, и он жадно использует каждую секунду. Его мир сузился до её запаха, её кожи, её стонов. Вдруг Юнин отстраняется, оставляя ладони лежать на мужской шее, и прижимается к носу Тэхёна своим.       — Слушай… — шепчет она и наклоняется ближе к его уху, кусая мочку. — Может, тебе всё-таки стоит досмотреть остальных кандидатов?       — Что?.. — Тэхён резко поднимает на неё глаза. Взгляд мутный от желания, не сразу понимающий.       — Ну мало ли, — губы Юнин дрожат от усмешки, — может, там сидит кто-то получше. Более опытная. Более сдержанная. Та, кто не начинает целоваться с директором до подписания контракта. — Провокация чистой воды. Игра с огнём.       — Тебя… заменить? — хрипит Тэхён и больно сжимает её бёдра.       — Ну… вдруг ты упустишь кого-то с дипломом Гарварда и навыками дзен-монахини?       Тэхён не резко, а с медленной, хищной силой притягивает Юнин к себе за шею, снова целуя – жёстко, захватывая её губы, язык, дыхание, до стонов, вырывающихся у неё против воли, до того, что она цепляется за его плечи, впиваясь ногтями в ткань его дорогого пиджака, будто теряет равновесие. Мир качается.       — Ни одна из них не дышит так, как ты, — шепчет он, осыпая чувствительную кожу её декольте поцелуями. — Ни одна не говорит со мной так, как ты… — Тэхён опускает руку по женскому бедру, задирая подол платья. — Ты – единственная. Поняла? — Ультиматум. Забудь о других. Есть только ты.       — Хм… — Юнин снова тянется к его губам, проводя кончиком языка по его нижней губе и захватывая только верхнюю. Игра в кошки-мышки. — Наверное, мне стоит подумать. Претендентка ли я или уже в приоритете?       — Не беси меня, — цедит Тэхён, отвечая укусом за укус, когда до крови кусает её за нижнюю губу. Лёгкая боль, сладкая расплата.       — А если я подпишу контракт прямо на твоей груди? — шёпотом. Соблазнительно. Где моя ручка?       — Подписывай. Желательно – губами, — соглашается Тэхён, начиная поглаживать её ягодицы. Юнин смеётся, а потом снова целует его. И вот их собеседование превращается в одно большое «да». Безоговорочное. Страстное. Безумное.       Поцелуи становятся всё невыносимее. Руки – смелее. Юнин уже не просто сидит на Тэхёне – она вся в этом моменте, вся в нём. Она тянется к его галстуку, длинному, шёлковому, символу его власти, развязывает его, пальцы ловко работают с узлом, нарочно смотрит ему в глаза. Вызов. Сейчас я сниму с тебя эту последнюю формальность. Пальцы ловко скользят по узлу. Ткань поддаётся. Узел распускается, галстук повисает. Тэхён шумно выдыхает, как будто с него сняли ошейник, и, отпуская застёжку её лифчика, сжимает в ладонях её налитые груди. Но вдруг Юнин отвлекается. Смотрит в сторону. В окно. И застывает. За стеклом – не город. Не улицы, не здания. Там – сюрреалистичный кошмар. Марево. Что-то странное, мигающее кислотными цветами. Деревья растут вверх корнями, небо пульсирует синим и фиолетовым, как живая ткань. По воздуху плывут… книжные страницы, исписанные незнакомыми иероглифами, медленно, как осенние листья. А вдалеке горит надпись на корейском, будто вывеска, только вверх ногами и зеркально: «желаешь остаться?».       Юнин замирает. Её пальцы всё ещё держат его галстук.       — Ты это видишь? — шёпот, полный ужаса и очарования. Это не просто сон. Это ловушка. Тэхён оборачивается, однако его взгляд сразу же возвращается к ней.       — Нет. Только тебя, — ты – мой единственный маяк в этом безумии. Юнин поворачивается обратно, силой отрывая взгляд от окна и вглядываясь в его лицо. Ищет следы понимания, страха. Но находит только слепую страсть.       — Ты… хочешь, я сделаю тебе предложение?       — Предложение? Ты? — Тэхён моргает. Удивлённо. Страсть в глазах смешивается с недоумением.       — Да, — улыбается Юнин. Улыбка странная – печальная, решительная, безумная. — Я, Пак Юнин, предлагаю Ким Тэхёну… быть моим. Всегда. Без должности. Без галстука. Без всей этой игры.       Тэхён застывает. Глаза расширяются. А потом… он заходится в громком, искреннем, очищающем смехе.       — Ты делаешь мне предложение, пока сидишь на мне, не подписав контракт?       — Точно.       — Без кольца?       — У меня есть галстук. — Юнин дёргает за шёлковый конец, зажатый в её пальцах. Вот оно. Моё кольцо. Моя петля. Тэхён снова смеётся, откидывается на спинку дивана и, поднося руки к женским плечам, начинает медленно стягивать с Юнин рукава платья. Шёлк скользит, обнажая плечи.       — Я тебя обожаю.       — Только? — приподнимает бровь Юнин. Мало. Дай больше.       — Хорошо. — Тэхён целует её в висок – нежно, в скулу – чувственно, потом в губы – глубоко. — Я тебя люблю, — в пространство между их губами. Вот оно. Самое главное. Самый страшный контракт.       Логика? Растворилась. Время? Превратилось в миф. Остаются только они, два человека, которые словно влюблялись друг в друга всю жизнь – и только сейчас догнали себя. Её платье чуть приспущено, лямки скользят с плеч, открывая ключицы. Лунный свет (откуда он?) падает на её кожу. Тэхён целует Юнин снова – в губы, в шею, в грудную впадинку, и тянется к бюстгальтеру. Пальцы скользят по ткани, стягивая ту всё ниже. Он не торопится раздеть – он исследует, поклоняется кожей и губами. Каждый сантиметр – новая глава их безумной истории. И вдруг… Юнин хрипло смеётся, её голос дрожит – не от страха, а от оглушающей, парализующей силы желания и абсурда.       — Подожди-ка… — Она прижимает к его губам свою ладонь. — Как ты можешь говорить, что любишь меня, если мы знакомы… полчаса? — Докажи, что это не мираж. Докажи, что ты чувствуешь то же, что и я всегда чувствую с тобой – вечность за полчаса.       Тэхён молчит. В её глазах искра. Проверка. Серьёзность под ней. Он смотрит. Две секунды. И за это время его лицо меняется. Желание сменяется чем-то ещё. Решимость. Инстинкт. Внутренний рывок. И вдруг, резким движением, он перехватывает её запястья и укладывает на спину, подминая под себя. Так, будто Пак Юнин – не кандидатка, а его воздух. Нависает над ней. Тяжесть, блаженная и властная, жар, исходящий от обоих, дыхание, сплетённое воедино.       — Я не знаком с тобой полчаса, — низко шепчет Тэхён. — Я знаю тебя дольше, чем себя, — утверждение. Неоспоримое. Ты – моя память. Моя боль. Моя надежда.       — Да ну? — губы Юнин кривятся в полуулыбке.       — Да.       — Это ты сейчас так говоришь, потому что у меня спущены рукава?       — Нет. Я это понял, когда ты впервые на меня посмотрела и не испугалась. — Тэхён улыбается и склоняется к её уху. — Ты – моя. Даже если это безумие. Даже если это сон. Даже если ты сейчас… — целует её шею, плечо. Вкус кожи – соль и мёд, — …встанешь и уйдёшь. Это ничего не изменит. — Приговор. Обет. Ты отмечена. Ты – моя.       Юнин смотрит в потолок. Бесконечная белизна. Как чистый лист их будущего? Или саван прошлого? Пульс в ушах глушит всё. Тэхён рядом. Он на ней. Он с ней. Он почти в ней. Вес его мощного тела – единственная реальность.       — Не уйду, — шёпот, клятва, капитуляция.       — Обещаешь? — его губы скользят по её подбородку.       — Только если ты первым меня отпустишь, — последнее условие. Дай мне слово. Дай мне свободу даже в этой вечной неволе. Тэхён снова замирает. Над ней. В её власти. Облизывается, а потом жадно накрывает её губы своими. Поцелуй. Не просто страсть. Это падение. Это полёт. Это гравитация, которой не было даже у земли – притяжение двух душ, нашедших друг друга в хаосе снов.       Его губы на её губах – не просто прикосновение. Это печать. Оттиск судьбы, выжженный не на бумаге контракта, а на самой ткани их душ. Даже во сне, особенно во сне, это прикосновение чувствуется как возвращение. Как узнавание того, что было закодировано в них до первого вздоха, до первого слова, до первой боли в этом мире. Пак Юнин была отмечена. Не шрамом, не знаком должности, а невидимой, нестираемой меткой принадлежности. Ему. Ким Тэхёну. Его дыхание, смешанное с её, – воздух, которым она дышала в другой жизни. Его руки, держащие её так властно и так бережно, – слепок той пустоты, что зияла в ней, когда его не было. Она его не по контракту, не по воле случая в этом странном сне-лабиринте. Она – его по праву сотворения. Глина, из которой она была вылеплена, хранит отпечаток его пальцев. Огонь в её глазах разжигается от искры его взгляда.       Даже во сне, где рушатся стены реальности, где деревья растут корнями в небо, а небо пульсирует чужими цветами, – эта истина сияет нерушимо. Она была создана для него. Он – её половинка, потерянная и обретённая в водовороте иллюзий и боли. Их связь – это нить из жидкого золота подсознания. Та самая, в которую окунал кисть Будда, рисующий сны. Нить, что не рвётся, а лишь туже затягивает узел их судеб, сплетая прошлое, настоящее и это безумное, прекрасное «сейчас» на кожаном диване, посреди рушащегося мира. Он – её якорь в хаосе снов и явей. Она – его единственное небо. Они – две половинки одного целого, наконец-то сжатые вместе с такой силой, что даже сон не может их разъять. Созданные друг для друга. Найденные. Принадлежащие. Навеки. Даже во сне. Особенно во сне, где правда сердца не знает масок.