Ангельская кровь

      Полдень накатывает на город, расплавляя июньский смог над стеклянными крышами. С южной стороны башни ВСНО ослепительное солнце бьёт в огромные, почти что от пола до потолка, окна кабинета генерального, безжалостно бликует на идеально отполированной, лакированной поверхности стола, ложится яркой, пылающей полосой на дорогую кожаную обивку кресел, выхватывая из полумрака частицы пыли, танцующие в воздухе. В кабинете тихо. Ни один из звуков открытого офиса не пробивается сквозь плотные двери. Только лёгкий шелест бумаги – это госпожа Хан аккуратно перелистывает вторую стопку резюме.       — Вот этот мне понравился, — её голос, ровный и спокойный, разрезает тишину. Она отодвигает один многообещающий лист в сторону, чуть приподнимая оправу очков на переносице усталым, но уверенным жестом. — Опыт в AECOM, потом два с половиной в Samoo Architects, есть кейсы с управлением кросс-функциональными командами. Плюс международные аудиты. Но вы посмотрите, — она постукивает ногтем по одной строке. — В два последних года – три перехода. Мне это не нравится.        Тэхён сидит за столом, слегка откинувшись на высокую спинку своего кресла, погружённый в прохладную тень, в то время как солнечный свет ослепляет его монитор. На экране – сложная таблица с цветными пометками по кандидатам, паутина решений. Он машинально держит мышку в одной руке, другой бесцельно щёлкает стилусом, ощущая его гладкий, прохладный корпус.       — Неустойчивый.       — Именно. Мы ведь не ищем кого-то, кто заскучает и затоскует по новым вызовам уже через полгода, — парирует госпожа Хан, и в её голосе звучит безоговорочная уверенность, подтверждённая годами подобного отбора.        Тэхён одним точным движением выделяет фамилию в строке и проставляет безэмоциональную метку «на удержание» – не отклонён окончательно, но на собеседование звать пока рано. Отложить в сторону. Потом видно будет.       — Хан Сонбэ, — читает он следующую. — Четыре года в DL E&C, потом перешёл в HDC, сейчас в DOHWA. Работал над аудитами в Каннаме и Сонджу, есть опыт с железобетонными и mixed-use объектами. MBA в Йонсей.       — Но абсолютно без опыта управления командой, — тут же, словно отскакивая от стены, парирует госпожа Хан. — Всю дорогу был в паре с финансовым консультантом. В управлении – ноль.       Тэхён шумно, с лёгким раздражением выдыхает, просматривая прикреплённое к анкете цветное PDF-портфолио. Пахнет дорогой полиграфией и дичайшей самоуверенностью.       — Портфолио-то красивое, картинки яркие, но слишком глянцевое. Никакой глубины, ни одной пробоины, ни одной сложности. Явно делалось под награды, а не под реальную работу.       — Угу. Ставьте «отказ». Он не потянет наш формат. И точно не впишется в департамент, — заключает женщина. Тэхён быстро удаляет анкету, не сохраняя даже в архив.       — Следующий – Пэк Ёнсу, — объявляет он, прокручивая список.       — А вот этого я вам хотела показать лично, — госпожа Хан довольно улыбается, подтягивает планшет ближе и разворачивает экран. — Смотрите. Он был в той самой команде, которая в прошлом году буквально вытянула с того света провальный проект Songdo New City.       — Это те самые упрямцы, что спасли тот кейс с частичным обрушением? — Тэхён приподнимает бровь.       — Именно. Он – старший аудитор. Проверял расчёты несущих под нагрузку 3.2 и выше. Работал в связке с техникой, выезжал на стройку. И обратите внимание: у него в кейсе есть два закрытых проекта от LX Hausys. Серьёзные ребята.       — М-м, это уже что-то. — Тэхён сосредотачивается, пролистывая страницы, трёт указательным пальцем подбородок. — Редко вижу таких системных. Всё чётко: эконометрия, отчёты, схемы. Даже порядок в подписях. Прям чувствуется – человек с дисциплиной.       — По характеру, говорят, он довольно суховат, формален. Но его аналитический ум – это… как бы точнее сказать, — женщина делает короткий, неопределённый жест рукой, задумчиво щёлкая пальцами в воздухе, будто пытаясь взвесить неосязаемое, — на вес золота. Настоящий клад для аудита.       — Пройдёт в финал, — Тэхён делает пометку «интервью: приоритет 1» и продолжает прокручивать списки. — Так… Это кто такая? — скептически хмыкает он, натыкаясь на резюме с титулом «ментор», украшенным цитатой Пауло Коэльо. — Госпожа Хан… вам не кажется…       — Я знаю, я знаю, — усмехается та, отмахиваясь. — Просто хотела, чтобы вы сами увидели. Это, между прочим, из официальной формы.       — «Хочу не просто считать, а чувствовать проект на энергетическом уровне», — с плохо скрываемой иронией читает вслух Тэхён.       — Да, и там ещё написано: «Уверена, что цифры можно слушать сердцем».       — Отказ.        Оба они, словно синхронизированные, почти зеркально отодвигают от себя это пёстрое резюме – она бумажную версию, он – цифровую. Подходящее ему место – в корзине.       — Сколько у нас по итогу? — Тэхён с лёгким стоном тянется к почти остывшей чашке с чёрным кофе, завалявшейся на краю стола, и делает глоток, морщась от кофейной горечи.       — После всех отсевов – девять. Из них четверо – потенциальный финал.       — Ставьте собеседования на среду, с самого утра. Начиная с девяти. У вас уже всё расписано по времени?       — Уже составляем график. Я добавлю пометки: кого сразу к вам, а кого сначала к господину Ча и к Чхве на техническое интервью.       — Отлично. Пусть посмотрят. Потом соберём финальное мнение. — Тэхён делает последний глоток кофе и смотрит на экран с лёгкой усталостью. Там, в углу, всё ещё назойливо мигает значок нового отклика – двадцать восьмой за двое суток. — Какой наплыв, — бормочет он, до скрипа откидываясь на спинку кресла. — И это только через нашу внутреннюю форму. Я даже не просил HR дублировать вакансию на JobKorea.       — Вы сами виноваты, — с лёгким упрёком говорит госпожа Хан. — Когда генеральный лично смотрит резюме, вся отрасль шевелится. У нас уже слух пошёл, что «Господин Ким сам подбирает себе главного аудитора». Все захотели стать этим счастливчиком.       Тэхён усмехается, не глядя.       — Пусть хотят. Мечтать не вредно.       — Тогда пожелайте нам удачи.       — Нам?       — Да. Потому что если кандидат окажется без позвоночника – вы будете его терпеть, а я – увольнять. В лучшем случае – через три месяца.       Тэхён наконец смеётся – быстро, почти беззвучно, но искренне. Госпожа Хан поднимается со своего стула с тем самым сложным чувством, которое обычно бывает после долгого, продуктивного, но невероятно выматывающего совещания – когда весь материал проработан до мелочей, ключевые решения приняты, и теперь пора просто передать этот горячий мяч в руки следующего отдела.       — Я дам распоряжение секретариату насчёт среды, — уточняет она, поправляя светлый жакет. — И направлю окончательный список Чхве до конца дня.       — Прекрасно, — Тэхён откидывается на спинку кресла, разминая запястья. — Спасибо вам, госпожа Хан. Сегодня вы были особенно беспощадны.       — А у меня нет выбора, — сдержанно улыбается та. — Если вы хотите видеть в команде хищников, кто-то должен заранее отсеивать травоядных.        Тэхён усмехается лишь краем губы, переводя усталый взгляд на мерцающий монитор, где цифры и судьбы сплетены в единый клубок.       — Тогда мне остаётся только молиться, чтобы на интервью не пришёл динозавр. Вымерший, но амбициозный.       — Или, хуже того, клоун, — сухо добавляет женщина.       — Не пугайте.       — В любом случае, — госпожа Хан уже берёт планшет, направляясь к выходу, — мы в процессе. И если что – все жалобы потом к вам.       — Всегда рад вас выслушать, госпожа Хан, — почти автоматически кивает Тэхён. — Я – к вам. А вы – ко мне. Так работает наша безумная система.       Но выйти ей не удаётся. Потому что в этот момент дверь распахивается с таким напором, что госпожа Хан едва успевает отшатнуться. В комнату с порога, словно ураган, вваливается Хосок – в мятой чёрной толстовке, с наушниками, свисающими на шее как ожерелье, и с каким-то невообразимо, по-детски довольным для душного понедельника лицом.       — Ё-моё! Неужели я попал в правильную башню! Тэхён, скажи мне, это не мираж?        Тэхён замирает на мгновение, лишь медленно моргая, перезагружая мозг.       — Хосок?       — Ну наконец-то! — Хосок в два шага пересекает кабинет. — Я обошёл два этажа, три стойки ресепшна и, по-моему, чуть не зашёл в женский туалет. У тебя тут, брат, настоящий лабиринт Минотавра, а не офис. Нужен клубок ниток.       Госпожа Хан, оправившись от легкого шока, отступает в сторону, лишь ловко, почти незаметно приглаживая идеально уложенные волосы.       — Господин Чон, вы, как всегда, появляетесь крайне эффектно и неожиданно.       — Простите-простите, тысячу раз простите! — Хосок кланяется ей с преувеличенной, почти театральной почтительностью, показывая искреннюю, но мимолётную виноватость, которая рассеивается уже через две секунды. — Я просто невероятно соскучился по этому чёрствому бутерброду! — кивает в сторону Тэхёна.       — Он ваш теперь, весь ваш, — бросает госпожа Хан уже Тэхёну и выходит с лёгким покачиванием головы. Дверь захлопывается за её спиной.       — Ты чё, вломился сюда, как к себе домой? — Тэхён смеётся и, поднимаясь из-за стола, подходит, чтобы обнять лучшего друга.       — Ну а что ты хотел? Я не видел твою физиономию больше недели. Я вообще начал подозревать, что ты сбежал от меня в другой город.       — Я сбежал в Excel, если ты понимаешь, о чём я.       — Звучит как самый настоящий ад, — отмахивается Хосок. — Где тут у тебя кофе? Где жизнь, в конце концов? Здесь пахнет деньгами и стрессом.       Они хлопают друг друга по спинам – тепло, привычно, сильно; как делают только люди, у которых за плечами не просто годы, а целая жизнь: ночные поездки на машине с ветром в лицо, глупые ссоры из-за чепухи, задушевные разговоры под шум душа в спортзале и те самые похмельные завтраки, которые помнятся лучше, чем любой праздник.       — А вообще я пришёл не просто так, — говорит Хосок, бросая взгляд на интерьер. — Я сегодня репетицию отменил. Решил заскочить, пока не передумал.       — Отменил? Что, сломал кого-то?       — Почти. Один из новичков заехал мне локтем в челюсть. — Хосок досадливо показывает на место на скуле. — Смотри, не синяк ли?       — Похоже, сама жизнь, в виде нерадивого танцора, тебя ко мне сегодня направила.       — Тебе просто дико повезло, что я вообще сюда приполз. При такой-то духоте я обычно ложусь на прохладный пол и стараюсь прикидываться мёртвой, но очень милой лягушкой.       — У тебя, между прочим, когда-то был вполне себе взрослый график, — Тэхён ставит руки на талию.       — Был. До того, как я решил, что моя жизнь – это мюзикл. Слушай, а у тебя в офисе всегда так стерильно? Я боюсь даже дышать, не то что испачкать воздух своими грешными мыслями.       — Главное – ничего не трогай руками, и мы все переживём эту внезапную встречу без жертв и разрушений. — Тэхён радостно улыбается и кивает в сторону глубокого кожаного дивана. — Садись. Я тебе сейчас налью холодной воды, а ты попытаешься внятно объяснить, зачем, собственно, вломился на священную территорию архитекторов.       — Ну я думал, ты тут одиноко скучаешь. Кто-то же должен тебя развлекать. Ты ж, наверное, с утра только и делаешь, что смотришь на чужие графики и считаешь чужие деньги.       — Слушай, ты, как ни странно, почти не ошибаешься. Я сегодня уже отсеял штук десять любителей эзотерического аудита. Один вообще предлагал «слушать цифры сердцем».       — Что?       — Потом расскажу. Садись, серьёзно. У тебя вид, как будто ты сбежал из тренажёрки.       — А я оттуда и сбежал, в чём и признаюсь! Мне же надо с кем-то обсудить свои жизненно важные мысли, типа: почему твой кабинет пахнет таким дорогим и успешным мужчиной и где ты прячешь от мира свои конфеты?        Тэхён с театральным вздохом закатывает глаза к потолку.       — Ты только зашёл, а я уже жалею, что дверь не запер.       — Это талант. Я вообще как вирус – быстро распространяюсь, тяжело вывожусь, но зато всегда с хорошим юмором. — Хосок с наслаждением разваливается на диване с такой скоростью и облегчением, будто падал на него прямиком с пятого этажа. Тэхён протягивает ему стакан прохладной воды с парой кубиков льда, а сам устраивается на софе напротив, ставя свой собственный стакан на прозрачный стеклянный журнальный столик между ними. — Короче, не буду тянуть и мучить тебя, — начинает Хосок, с жадностью отпивая большой глоток, — я тут на днях получил очень странный звонок. От одного знакомого, ну такого, полузнакомого – мы с ним тусовались в каком-то клубе на прошлый Новый год, я даже не помню, как его фамилия правильно пишется.       — Очень обнадёживающее начало, — усмехается Тэхён.       — Подожди, подожди, не перебивай, это же самое интересное, — оживлённо поднимает указательный палец Хосок. — Так вот, он сказал, что прикупил себе участок земли где-то в районе Янджу. Или, может, в Намянжу… Короче, где-то далеко за городом, где цикады стрекочут громче машин. И хочет построить там дом. Ну ты понимаешь, весь этот пафос: «уникальный проект под себя», «вдохновение от японского минимализма с намёком на хюгге», вот это всё, что обычно говорят люди, которые в архитектуре ничего не смыслят.       — И ты, конечно, первым делом подумал обо мне, — Тэхён элегантно забрасывает ногу на ногу, а локоть правой руки кладёт на подлокотник.       — Ну а о ком ещё? — Хосок с силой хлопает себя ладонью по бедру, словно поймав на лету удачную мысль. — Я ему так сразу и сказал: «Братан, знаешь, у меня есть кое-кто на примете. Он не просто архитектор. Он – архитектор, который может построить тебе дом, в котором ты будешь чувствовать себя как Бэтмен, вышедший в отпуск на частном острове».       — Потрясающий, просто исчерпывающий бриф. Я уже практически в восторге и готов приступить, — голос Тэхёна сух и полон сарказма.       — А он такой: «Сколько надо, я заплачу».       — Прекрасно. Прям как и все остальные заказчики, которые с порога говорят «деньги не проблема», а потом начинают торговаться за каждую дополнительную ступеньку, — Тэхён с лёгким вздохом тянется к столику напротив.       — Нет, серьёзно. Предлагает действительно нормальный, даже очень хороший гонорар. Я уже почти расписался в воздухе от его щедрости.       — Хосок… — Тэхён берёт стакан воды, отпивает и смотрит на друга поверх стекла. — Я сейчас не беру частные проекты. Вообще.       Хосок наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени – его поза выражает крайнюю степень заинтересованности и непонимания.       — Но почему? Тебе что, совсем наскучило делать обычных людей счастливыми?       — Нет. Мне наскучило проектировать по двадцать третьей версии одного и того же: «Я хочу, чтобы вот тут было много света, но в то же время, чтобы никто не видел, что я там делаю по вечерам». Это не творчество, это психоанализ с элементами гадания на кофейной гуще.       — Ну слушай, это же прям глубинная философия жизни! Прятаться на виду! — Хосок разводит руками, чуть не опрокидывая стакан.       — Я сейчас полностью нацелен на большие городские истории. Общественные пространства, сложная инфраструктура, международные конкурсы. Частный сектор – это уже не моя лига, честно. И, между прочим, — Тэхён делает небольшую паузу, — в этом месяце мне на счёт пришёл гонорар за один из последних объектов. Настолько жирный, что я до конца года, в принципе, могу не открывать свой ноутбук и спокойно любоваться закатами.       — Опа-на, — Хосок резко выпрямляется на диване, его глаза расширяются от любопытства. — А ну-ка, признавайся, сколько там циферок? Не томи!       Тэхён коротко хмыкает, щёлкает пальцами, будто пытаясь подцепить нужную цифру из памяти.       — После всех вычетов налогов, неизбежных откатов и очередной драмы с бухгалтерией – где-то около 540 миллионов вон, — спокойно, почти буднично объявляет он, а Хосок лишь поражённо хлопает ресницами, словно пытаясь сфокусироваться на таком количестве нулей. — Не пугайся, это всего-то чуть больше четырёхсот тысяч долларов.        — А ты ещё жаловался, что тебе не с кем ходить на обеды. У тебя вон какие поводы для праздника должны быть! — восклицает Хосок, снова падая на спинку дивана.       — Я иду на обед только с теми, кто хотя бы раз в жизни не называл мои фасады «футуризмом с примесью закиси азота». У меня принципы.       — Да я один раз пошутил! Один-единственный! Ты будешь вспоминать мне это всю оставшуюся жизнь?       Оба они смеются – легко, по-дружески, и смех наполняет стерильный кабинет чем-то живым и тёплым.       — Слушай, ну ладно. Не хочешь брать – не бери, — в конечном итоге отмахивается Хосок, но в его глазах читается лёгкое разочарование. — Просто я подумал, может, у тебя есть на примете кто-то в окружении, кому ты действительно доверяешь? Нормальный человек, который не сделает из этого проекта очередной бездушный гроб с панорамными окнами и хромированными ручками?       — Есть, конечно, — кивает Тэхён. — Я тебе потом скину парочку контактов. Один парень, молодой ещё, но очень талантливый, недавно сделал шикарный жилой объект в Чонджу – я видел, там чистая поэзия из бетона и света. Есть ещё одна команда, молодые ребята, голодные до хороших проектов, но с огнём в глазах.       — Вот, это уже похоже на конструктивный разговор! — лицо Хосока снова озаряется улыбкой. — Скинь, обязательно скинь.       На секунду в кабинете повисает комфортная пауза, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера. Тэхён опускает взгляд в пол, а потом резко поднимает его на друга, и в его глазах появляется что-то неуловимо серьёзное.       — И вообще… дело не в деньгах. И даже не в скуке.       — А в чём тогда?       Тэхён сжимает в руке почти пустой стакан, словно ища в его прохладе опору и нужные слова.       — В приоритетах. Я теперь… почти семьянин.       Хосок резко вскидывает брови и усаживается на диване ровнее, выпрямляя спину. Его поза выражает полную и абсолютную концентрацию.       — Прости, я, кажется, ослышался. Повтори, только медленнее и с выражением.       — Всё ты прекрасно слышал, — Тэхён, отставляя стакан, делает небольшую паузу, давая другу переварить.       — Подожди, стоп, стоп, стоп-машина. Что значит это расплывчатое «почти семьянин»? Вы что, с ней теперь… снова? — голос Хосока дрожит от неподдельного изумления.       — Мы вместе. Уже четыре дня, — спокойно объявляет Тэхён, но, видя, как лицо друга последовательно выражает шок, недоверие и восторг, не выдерживает и спрашивает: — Что с тобой? Ты похож на рыбу, выброшенную на берег.       — Я… я просто в шоке… — Хосок поднимает руки, словно сдаваясь невидимому противнику. — Реально. Это как будто мне вдруг сказали, что ты бросил всю эту свою архитектуру и стал баристой в какой-нибудь хипстерской кофейне в Пусане. Мозг отказывается верить.       — Не драматизируй так, пожалуйста.       — Подожди, дай мне хотя бы просто понять! — Хосок подаётся вперёд так резко, что диван скрипит под ним. — Вы вместе, ты теперь общаешься с сыном, и ты… ты мне, своему лучшему другу, не написал об этом ни единого слова? Ни крика души в два часа ночи?       — Я хотел. Просто… — Тэхён слегка отводит взгляд, ища оправдание, которого нет.       — Просто ты – последний гад, понятно тебе?       — Я ждал, пока всё хоть немного устаканится, станет стабильно, — пытается объяснить Тэхён, хотя и сам понимает, что звучит это слабо. — Не хотел делать из этого большую новость, которая может оказаться пустышкой.       — СТАБИЛЬНО?! — Хосок хватает декоративную подушку с дивана позади себя и бросает её в Тэхёна. — Да вы могли через день снова разбежаться! Ты должен был звонить мне с каждого угла, с каждой вашей встречи!       — Могли, — соглашается Тэхён, на лету ловя летящую в него подушку. — Но не разбежались.       Хосок шумно, с целой гаммой эмоций выдыхает, опускаясь обратно на диван.       — …Ладно. Я на самом деле рад. Серьёзно, братан. Просто… ну, ты же сам знаешь. Я за тебя всё это время тихо переживал. Очень тихо. Но переживал.       — Знаю, — кивает Тэхён, и в его голосе звучит искренняя благодарность. — Я ценю это.       — И то, как ты тогда себя чувствовал… — удручённо качает головой Хосок, вспоминая события недельной давности. — Если б ты тогда не приехал ко мне, я бы сам тебя нашёл.       — Спасибо, Хоби, — по-настоящему тепло улыбается Тэхён. — По-прежнему лучший.       — Не благодари. Просто обещай мне одну вещь. Обещай, что в следующий раз будешь делиться такими судьбоносными новостями своевременно, а не тогда, когда уже будешь этого самого ребёнка за руку в садик отводить и на родительские собрания ходить.       — Обещаю, — Тэхён поднимает руки в шутливом жесте капитуляции. Хосок на пару секунд замолкает, но потом снова оживляется:       — Значит, — он всматривается в Тэхёна, как в древнюю рукопись. — Вы прям вот… встречаетесь? Типа, официально, по-взрослому? Ходите в кино, держитесь за ручки?       — Ну, не обручились, если ты об этом, — фыркает Тэхён. — Но да. Встречаемся.       — Вы… когда вы вообще успели? Я тебе напомню: у вас не было первого свидания, второго свидания, вообще свиданий. У вас был брак по контракту, развод, шестилетний ад молчания, и потом – примирительный… ну, ты понял. Я же прав?       — Слушай, не всем нужны цветы и конфетти, — спокойно парирует Тэхён, меняя положение ног. — Нам хватило честного разговора и нескольких лет, чтобы понять, кто мы друг для друга. — Хосок насмешливо хмыкает.       — О, Мудрейший, ты звучишь как человек с ипотекой, собакой и календарём, забитом отметками о поливе кактуса.       — Почти угадал, — Тэхён чешет затылок. — У меня есть сын, который не даёт мне скучать, и общее расписание встреч плотнее, чем личный график мэра Сеула в день выборов.       — Ну и как вы? — Хосок изучает лицо друга с самым искренним интересом. — Не убиваете друг друга украдкой? Не бьётесь головами о стены из-за разбросанных носков?       — На удивление – нет. Стало… как-то проще. И тише. Внутри. Понимаешь?       — Стало проще – это потому, что ты не живёшь с ней?       — Пока да. Я у себя, она с Тэквоном – у себя. Мы не спеша, по кирпичику, выстраиваем всё заново.       — И как он?       — Тэквон? — уточняет Тэхён. — Он потрясающий, Хоби. Я понятия не имел, как сильно можно залипать на человека, который ест огурцы руками и зовёт тебя «папа», как будто это пароль от мира.       — А тебя вообще не шатает от мысли, что у тебя есть сын? — беззлобно, но с лёгким удивлением усмехается Хосок. Тэхён ненадолго замолкает. Толкается языком в щёку.       — Шатает. Особенно когда думаю, что пропустил пять лет его жизни. Но теперь у меня есть шанс быть рядом. И я собираюсь пользоваться им на все сто. Без права на ошибку.       Хосок улыбается. Уже не иронично, не по-шутейному, а по-настоящему.       — Ты изменился, знаешь?       — Да ладно, перестань, — отмахивается Тэхён.       — Нет, серьёзно. У тебя лицо стало другим. Спокойное какое-то. Почти доброе. Ласковое такое…       — Да заткнись ты уже, — Тэхён, не выдерживая, сгребает ту самую подушку и с лёгкой силой кидает её обратно в Хосока. Тот мгновенно ловит её на лету и прижимает к груди.       — Видишь? Это был как раз тот самый, старый, брутальный ты. А новый – просто стесняется.       Они смеются – громко, заразительно, и в этом счастливом смехе нет ни капли фальши или напряжения. Только годы настоящего доверия и привычки быть рядом – и в самое хорошее, и в самое дерьмовое, и в самое непонятное время.       — Ну чё, — Хосок хлопает себя по колену. — Будешь знакомить? С мелким-то своим? Надо же мне с наследником твоей империи познакомиться.       — Обязательно познакомлю. Скоро. Просто хочу, чтобы у них обоих – и у него, и у неё – было немного времени привыкнуть ко всему этому. Нам всем сейчас… непросто, по-своему. Не хочу ни на кого давить. Пусть всё идёт своим чередом.       — Я подожду. Готов стоять в очереди. Но ты же понимаешь, — Хосок грозит ему пальцем, — что я просто обязан произвести на Тэквона неизгладимое, оглушительное впечатление, да? Это вопрос моей репутации.       — Не сомневаюсь, — хмыкает Тэхён.       — Тогда я куплю ему машинку. Или вертолёт. Или маленькую гитару. Или всё сразу.       — Это тебе понадобится в качестве предварительной взятки, когда он узнает, что его новый «дядя» на самом деле не строит дома, а профессионально танцует, — парирует Тэхён.       — Ха! Плевать! — машет рукой Хосок. — Я буду для него добрый, крутой дядя Хосок, который умеет делать сальто назад, никогда не нудит за обедом и всегда знает, где купить самое вкусное мороженое в городе. Идёт?       Тэхён усмехается, смотрит на друга с той самой тихой, непроговорённой благодарностью, которую они умеют читать друг в друге без лишних слов. Они и так всё понимают. И тут в дверь кабинета раздаётся два чётких, почти механических стука костяшками пальцев. Негромко, но властно – идеально отражая характер секретаря Чхве.       — Войдите, — отзывается Тэхён. Дверь приоткрывается, и в кабинет входит Мунгю. В руках у него – плотный бумажный конверт с защитной наклейкой.       — Простите, что прерываю, господин Ким. Этот документ передал курьер – сказали, лично вам. Я подписал за доставку. На конверте логотип… — он делает паузу, будто специально выделяя слово, — центра генетических исследований DDC.       Тэхён мгновенно встаёт. Струя холодной тревоги пробегает по его спине.       — Давай сюда. — Он подходит, почти выхватывает конверт. Смотрит. Чёрный шестиугольный логотип, похожий на соты, серебристые, строгие буквы. DDC Genetic Research Center. GenProof DNA Diagnostics. — Спасибо, можешь идти.       — Конечно, — Чхве склоняется в почтительном поклоне и выходит, оставляя в кабинете гробовую тишину, которая тут же накрывает всё пространство. Тэхён стоит посреди комнаты и смотрит на конверт в своих руках. Он даже не пытается его вскрыть – просто держит, ощущая вес. Не физический, а тот, что давит на душу. Больше, чем бумага. Больше, чем любые слова. Хосок, сидевший всё в той же расслабленной позе, медленно приподнимает бровь, его игривое настроение мгновенно улетучивается:       — Это что?       Тэхён не сразу отвечает.       — Результат.       — Какой?       — Теста на отцовство. Мы в пятницу ездили с Юнин и Тэквоном. Сделали анализ.       — А, — тянет Хосок, поднимаясь. — И?       — И вот он. — Тэхён слегка потряхивает конвертом. — Ответ на вопрос, который я и так, вроде как, знаю.       — Но ты держишь его так, будто там не результат, а твой собственный приговор. — Хосок делает шаг вперёд, внимательно изучая лицо друга. Тэхён продолжает стоять на месте, не в силах оторвать взгляд от конверта. Пальцы будто прилипли к матовой бумаге.       — Я… — он с усилием выдыхает, чувствуя, как сжимается горло. — Я почти на сто процентов уверен. Я смотрю на него – и вижу себя. Даже не во внешности – в каждой мелочи, в привычках, в мимике, в этом упрямом взгляде.       — Но?       — Но всё равно где-то внутри… сидит этот червяк сомнения. Не потому что я ей не верю. А потому что… часть меня панически боится. А что если – нет? Что, если я ошибся? Что если всё это… просто игра моего воображения, цепочка случайных совпадений?       Хосок внимательно изучает его взгляд, видит неподдельный страх, затаившийся в глубине, и решительно протягивает руку к конверту.       — Хочешь, я открою первым?       Тэхён смотрит на него несколько секунд, борясь с внутренним сопротивлением. Потом, без единого слова, молча передаёт конверт. Хосок берёт его, почти профессионально поддевает край конверта ногтем большого пальца, вскрывает. Достаёт сложенный пополам лист плотной бумаги, разворачивает его – один раз, потом другой. Его глаза бегут по строкам. Лицо становится каменным, абсолютно непроницаемым. Ни тени улыбки, ни намёка на фальшь или игру. Тэхён стоит напротив, слегка напряжённый, скрестив руки на груди. Он смотрит не на лист, а исключительно на лицо Хосока – всматривается в каждую микроскопическую морщинку, ловит малейшее движение зрачков, любое изменение в дыхании. Но ничего. Полный покер-фейс. Хосок слегка морщит лоб, словно сталкиваясь с чем-то неожиданным. Не поднимает глаз. Прочитывает что-то, отодвигает лист, чтобы взглянуть на него под другим углом, снова возвращается к тексту. И вдруг, нарушая тишину, произносит обезличенным тоном:       — Хм. Интересно.       — Что? — Тэхёну внезапно становится тяжело дышать, как будто воздух в кабинете стал густым и тяжёлым. Он делает резкий шаг вперёд. — Что там?       Хосок поднимает на него тяжёлый взгляд. И говорит нарочито спокойно, почти безэмоционально, растягивая слова:       — Ну, слушай… не всегда жизнь совпадает с нашими ожиданиями. Такое тоже бывает.       В кабинете будто гаснет свет, хотя лампы продолжают гореть с прежней яркостью. Сердце Тэхёна делает один глухой, мощный удар куда-то в самое подреберье. Одна… вторая секунда… В животе – леденящий ком. Он перестаёт дышать. Даже не мигает. Не всегда совпадает. Такое бывает. Эти простые фразы звучат как окончательный, бесповоротный приговор. Как прямое подтверждение самого худшего, самого потаённого страха, который он пытался не впускать в своё сознание. Тогда он резко, почти порывисто шагает к Хосоку, вырывая лист из его рук.       — Дай сюда.       Хосок не сопротивляется, просто чуть отступает, давая ему пространство. Актёрская игра закончена. Тэхён лихорадочно разворачивает лист. Его глаза скользят по строчкам, выхватывая отдельные слова, протоколы, цифры. Быстро – как будто он ищет не подтверждение, а опровержение; не ответ, а ту самую пулю, которая вот-вот поразит его в сердце. ________ РЕСПУБЛИКА КОРЕЯ ЦЕНТР ГЕНЕТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ DDC Г. Сеул, Ёнсан-гу 25, офис 408 Тел.: +82 (7)2-5790-1322 www.ddc-korea.co.kr ________ ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПО РЕЗУЛЬТАТАМ ГЕНЕТИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ (УСТАНОВЛЕНИЕ БИОЛОГИЧЕСКОГО ОТЦОВСТВА) № теста: DDC-KR/PT-04128 Дата выдачи: 24 июня 2021 г. ИССЛЕДУЕМЫЕ ЛИЦА: Предполагаемый отец: Фамилия, имя: Ким Тэхён Дата рождения: 30.12.1990 Образец: эпителиальный мазок (буккальный) Ребёнок: Фамилия, имя: Пак Тэквон Дата рождения: 07.07.2016 Образец: эпителиальный мазок (буккальный) _________ ХОД ИССЛЕДОВАНИЯ: В рамках анализа было проведено исследование 21 полиморфного локуса коротких тандемных повторов (STR), рекомендованных международными стандартами ISFG (International Society for Forensic Genetics) и используемых в судебно-генетической практике для установления родства. В частности, исследовались следующие локусы: D3S1358, TH01, D21S11, D18S51, D5S818, D13S317, D7S820, D16S539, CSF1PO, TPOX, vWA, D8S1179, D2S1338, D19S433, D12S391, FGA, D1S1656, D10S1248, D22S1045, SE33 и Amelogenin (локус пола). Для каждого локуса профиль предполагаемого отца и ребёнка был сравнён. В каждом из анализируемых локусов ребёнок унаследовал одну из двух аллелей, совпадающую с аллелями Ким Тэхёна. _________ ИТОГОВОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ: На основании анализа 21 генетического маркера, выполненного с применением современных методов молекулярной диагностики, установлено: Ким Тэхён является биологическим отцом Пак Тэквона с вероятностью 99,99998%. _________ Примечание: Тест выполнен в соответствии с международными стандартами идентификации личности и родства, при соблюдении цепочки хранения и передачи биоматериала. Дата анализа: 21 июня 2021 г. Номер теста: DDC-KR/PT-04128 Лаборатория: GenProof DNA Diagnostics Center, Сеул, Южная Корея Доктор Ли Джисон, PhD Молекулярная генетика _________       Тэхён будто спотыкается взглядом об эту единственную, главную строчку. Он проглатывает воздух, только сейчас осознавая, что всё это время задерживал дыхание. Потом снова, медленнее, вчитывается в каждую букву – чтобы убедиться, что не ослеп, не прочитал неправильно сквозь пелену паники. Он – отец. Он действительно его отец. Он всегда это знал. С самой первой же минуты. Он видел. Он чувствовал это каждой клеткой. Но только сейчас это стало осязаемо, зафиксировано на бумаге, а значит – навсегда.       На всю жизнь.       — …Сука, — ругается он, всё ещё глядя в лист. — Ты же нарочно.       Хосок расплывается в широкой, довольной ухмылке.       — Ну конечно, а как же иначе? Надо же было протестировать твою нервную систему на прочность.       — Я чуть не сдох от инфаркта прямо здесь, — Тэхён проводит рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы.       — Видел. Красиво, кстати, выглядел. Такой весь сосредоточенный, бледный, будто тебе не результаты теста вручают, а зачитывают приговор к высшей мере.       Тэхён отводит взгляд. Грудная клетка поднимается и опускается. Руки предательски дрожат. Он не хочет, чтобы это видел кто-то, даже Хосок. Но тот уже и так всё понял.       — Ну теперь ты точно не отвертишься, — говорит Хосок. — Считай, тебя официально приняли в ряды настоящих, матёрых папаш. Добро пожаловать в клуб. Будет трудно, но не скучно.       — Я это и без этой бумаги знал.       — Знать – это одно. А вот иметь официальный документ с печатями – это уже совсем другое. Теперь это – неоспоримый факт. На всю жизнь.       — Теперь это – ответственность, — поправляет его Тэхён. Хосок молча кивает. С его лица окончательно сходит улыбка – остаётся лишь глубокое, безмолвное уважение. Чистое и искреннее. Они стоят в центре просторного кабинета. Один сжимает в руке лист бумаги, который навсегда меняет его жизнь. Другой – просто рядом. Потому что настоящий друг и должен быть рядом. Именно в такие моменты.        Тэхён медленно, глубоко дышит, пытаясь унять дрожь в коленях. В его руке – хрустящий лист с результатом, а внутри – странное, щемящее ощущение, словно весь мир на секунду замер, стал яснее, тише и неизмеримо теплее. Он смотрит на документ, как бы прощаясь со своими старыми сомнениями, а потом вдруг… оживает. Резко, почти энергично разворачивается, идёт к своему столу. Его движения – снова чёткие, собранные, целеустремлённые, как будто внутри что-то щёлкнуло, переключилось на новый, совершенно иной режим. Режим, в котором нужен немедленный голос. Нужен контакт. Нужна она. Он набирает номер, не глядя на кнопки, и подносит телефон к уху, затаив дыхание.        Первый гудок. Второй.       Хосок наблюдает за ним, застыв на прежнем месте.       — Ты чего?       Тэхён ничего не отвечает.       — Алло… — его голос смягчается, в нём появляются такие обертоны, которые Хосок не слышал от него, кажется, целую вечность. — Привет, малыш. — Тэхён делает пару шагов к окну, встаёт боком к Хосоку. Весь язык тела меняется: плечи расслаблены, губы растянуты в искренней улыбке. Он смотрит куда-то вдаль. — Где ты сейчас?.. А, вы с Тэквоном и Джиу, — короткая усмешка. — Кроссовки покупаете? Он опять всё извозил, да?.. Да нет, я не издеваюсь. Это мило. Очень.       Хосок медленно, как в замедленной съёмке, поворачивает голову к Тэхёну. На его лице написано подозрение огромными буквами, словно фломастером: что за инопланетянин забрал моего друга и куда он его дел?       — …Что он выбрал? Серые кроссовки? Хотел белые с огненными шнурками? Будда, это гениально. Только не забудь сфоткать его в полный рост, ладно? Я хочу это видеть… Нет, я не занят. У меня тут… минутка радости выдалась. Подумал, что очень хочу услышать твой голос, — Тэхён снова замирает, прислушиваясь к каждому слову на том конце провода. Он легко покачивает головой в такт чему-то, что говорит Юнин, и тихо, счастливо смеётся, прикрывая на миг глаза. — Нет, серьёзно. Просто… соскучился… Да. Очень.       Хосок молчит. Он не слышит слов Юнин, но ему не нужно их слышать. Всё и так ясно как день. Потому что Тэхён стоит у окна с таким видом, будто вся вселенная, весь шумный город за стеклом сжались до одного-единственного голоса в телефонной трубке.       — Хорошо. Покупайте, не торопитесь. Потом созвонимся… Да. Я тоже. Целую. — Тэхён медленно, почти нехотя, сбрасывает звонок, ещё мгновение смотрит на потухший экран, задерживая на нём палец, а потом так же медленно отходит к столу и почти бесшумно кладёт телефон на белую, идеально гладкую поверхность конторки. Хосок подозрительно щурится, складывая руки на груди.       — Слушай… тебе срочно нужно вырезать этот новый, сиропный тон из твоих голосовых связок и похоронить его на глубине ста метров. У меня сейчас диабет разовьётся с первой же минуты, — с насмешкой бурчит Хосок. Тэхён усмехается, не глядя в его сторону. Он всё ещё стоит у стола, касаясь пальцами кромки телефона – точно в его голове до сих пор звучат отголоски её голоса, её смеха, и того, как она сказала «Мы с Тэквоном».       — Даже не начинай, — лениво бросает Тэхён.       — Я ничего, — Хосок поднимает руки. — Просто скажи честно: ты вот так всегда с ней разговариваешь? Или только когда кто-то слушает?       — Ты завидуешь?       — Мне? Завидовать? Да ты бы слышал, как я со своей разговариваю. Там вообще отдельный язык: половина слов – звуки, остальное – интонация. Недавно сказал ей «Ыыы», а она ответила «Угу», и мы оба поняли, что надо купить рис.       Тэхён наконец-то полностью поворачивается к нему, облокачиваясь о край стола.       — А теперь скажи: ты пришёл сюда просто поболтать и потрепать мне нервы, или у тебя был какой-то коварный план – влюбить меня окончательно в собственного сына через вот эту вот бумажку с логотипом?       — Слушай, ну если бы я знал, что тебе для полного счастья достаточно всего лишь одной бумажки с красивыми цифрами и печатями, я бы тебе нарисовал фальшивку ещё две недели назад и принёс под соусом «секретная миссия».       — Не успел бы. Он раньше справился.       — Кто?       — Тэквон, — Тэхён произносит это имя так, словно оно сделано из солнечного света. — Ему хватило одного взгляда, чтобы я понял, кто он.       Хосок покачивает головой, словно не в силах поверить в эту метаморфозу, потом с театральным вздохом хлопает себя по бёдрам, будто стряхивая пыль с невидимой ответственности, которая вдруг свалилась и на него.       — Ну что ж, батя. Буду, значит, тренировать тебя на роль нормального, адекватного родителя. Готовься к суровым испытаниям.       — Я уже лучше тебя.       — Да ты даже своего кота, не существующего в природе, не смог бы вытянуть из первого класса начальной школы, не то что живого, настоящего ребёнка.       — Но зато у меня есть девушка, которая справится с этим и за меня, и за тебя, и за весь наш район, — с гордостью заявляет Тэхён. Хосок драматично распахивает глаза, прижимая руку к сердцу.       — Так! Всё. Вот теперь я точно ухожу. Иначе ты начнёшь читать мне стихи собственного сочинения или, не дай Будда, покажешь семейный альбом, который ты уже, я уверен, завёл.       — Могу показать кое-что другое, — Тэхён делает шаг к монитору с намёком на электронные фото.       — Не смей. Я ещё не настолько духовно близок с тобой, чтобы видеть твой уровень счастья в высоких цифровых разрешениях. — Оба они смеются – и этот смех наполняет кабинет, смывая остатки былого напряжения. Потом Тэхён провожает Хосока до двери, по-дружески хлопая его по плечу.       — Спасибо, что пришёл.       — Спасибо, что выжил после моей актёрской игры. Я бы на твоём месте точно рухнул в обморок.       — Скотина.       — Люблю тебя тоже, — отвечает Хосок, уже выскальзывая в коридор.       Дверь за ним мягко закрывается, и в кабинете снова воцаряется тишина, но теперь она совсем иная – не давящая, а умиротворяющая. Тэхён остаётся один. Он поднимает взгляд на окно – город продолжает кипеть за стеклом, как и всегда, суетясь и шумя. Но внутри него самого – полная, абсолютная тишина. И самое спокойное, самое ясное ощущение в мире. Он теперь отец. Не по велению сердца, а по праву, закреплённому на бумаге. И сегодня – просто хороший день. Один из многих, что теперь будут.

* * *

      Гул приглушённых голосов, искусственно охлаждённый кондиционерами воздух и густой запах нового пластика вперемешку с ароматом свежего кожзама – стандартный звуко-ароматный букет обычного буднего дня в Hyundai City Mall. Не роскошь остеклённых бутиков, не шумный рынок, а та самая золотая середина, где можно купить всё – от милых детских носков с единорогами до дизайнерских кроссовок последней коллекции по вполне адекватной цене. Людей немного: понедельник, середина дня, большинство либо на работе, либо отсиживается дома под вентилятором. В детском обувном отделе, где всё расцветает мультяшными принтами и непрактичными цветами, сидит Тэквон – как маленький король. На тёмно-синем пуфике, чуть свесив ноги, он сосредоточенно вертит в руках один ботинок, а второй уже болтается на ноге – надетый чуть набекрень. Юнин стоит перед ним на корточках, её пальцы ловко поправляют замятый носок и пытаются аккуратно пристроить упрямый ремешок на пятке. Всё её внимание сейчас сужено до одной точки – чтобы этот маленький, но несгибаемый носорог, именуемый Тэквоном, наконец-то выбрал себе пару обуви и прекратил эту тридцатиминутную эпопею.       — Эти вполне себе нормальные. Белые, как ты сам и хотел. Но не ослепительно-белые, а такие, как мама разрешила – практичные, — терпеливо, сквозь зубы, говорит она, с силой застёгивая липучку, которая так и норовит отлипнуть.       — Они не такие, — хмурится Тэквон и смотрит на неё так, будто она только что предложила ему тапки для бабушки. — Я хочу вон те! — Он показывает пальцем на дальнюю витрину, где под ярким светом гордо и недоступно сияют абсолютно непрактичные, ослепительно белоснежные кроссовки с ярко-оранжевыми, словно огненные всполохи, шнурками.       — Те будут чёрными через день, — с лёгкой досадой вздыхает Юнин, чувствуя, как от долгого сидения на корточках затекает спина. — А эти, видишь, со специальным покрытием – их можно хоть каждый день протирать.       — А мне всё равно! — Тэквон дёргает ногой. — Я их буду мыть!       — Ты не моешь даже руки, пока я не напомню, — тихо, себе под нос, бормочет Юнин.       — Юнии-и-и, — раздаётся сбоку нарочито визгливый, растянутый голос. — Ты собираешься провести полжизни в этом красочном аду или нам всё же удастся героически покинуть эту зону активного детского сопротивления до закрытия торгового центра?       Юнин оборачивается, слегка затекающей шеей. Джиу стоит у высокого зеркала чуть в стороне. На ней – лёгкое летнее платье цвета морской пены, с открытыми плечами, тугим корсетом, подчёркивающим талию, и воздушной, струящейся юбкой до пола. Изящные шпильки из матового золота – в её руках, а босые ноги стоят на прохладном кафельном полу. Она склонилась, критически рассматривая, как выглядят на ней другие шпильки – более дерзкие, на тонком ремешке, цвета хромированного металлика. В ушах сверкают длинные серьги-кисточки, волосы – собраны в небрежный, но дорогой пучок, от которого к бледным, почти фарфоровым плечам тянутся несколько ускользающих прядей.       — Я тебя умоляю, — устало, почти без эмоций бросает Юнин подруге в ответ, не в силах подняться с корточек. — У тебя тут развлекательный тур по магазинам, а у меня – критическая миссия по выживанию и сохранению рассудка.       — У тебя сын, у меня шпильки. Каждому – своё.       Тэквон тем временем, пользуясь моментом, скидывает с пятки так и не угодивший ему кроссовок и, не дожидаясь разрешения, решительно направляется к злополучному стенду. Юнин резко, чуть не падая, вскакивает на ноги.       — Тэквон! Не трогай ничего без меня!       — Но я хочу именно эти! — Он уже берёт в руки заветную коробку с белоснежными кроссовками и прижимает её к себе, как сокровище. — Они самые крутые во всём магазине!       — Самые грязные – через два дня, — устало констатирует Юнин, подходя и аккуратно, но настойчиво вынимая коробку из его цепких рук. — Посмотри внимательнее, вот эти – почти такие же, один в один. Просто с серой подошвой.       — Это не такие же! — возмущается мальчик, складывая руки на груди. — У этих нет вот этого пламени на шнурках! Они скучные!       — У тебя дома тоже нет вечного огня, но ты же как-то живёшь и не жалуешься, — фыркает Джиу, даже не удостаивая их взглядом и продолжая изучать свою новую пару обуви в зеркале.       — Джиу, пожалуйста, не подливай масла в костёр, — закатывает глаза к потолку Юнин. — Мы ещё даже до сандалий и кроксов не дошли, а я уже мечтаю о диване и тишине.       — Мы с тобой разные женщины, моя дорогая подруга, — мечтательно, с лёгкой драматичностью говорит Джиу, примеряя следующую пару на высоченной платформе. — Ты – мать-героиня, я – муза, ждущая своего художника.       — А Тэквон – террорист, устраивающий диверсии в обувных магазинах, — резюмирует Юнин, снова с глухим стоном опускаясь перед сыном на корточки. — Ну давай же, попробуй. Эти хотя бы померь. Просто примерь. — Тэквон, с видом глубоко оскорблённого и недооценённого дракона, всё же нехотя подаёт матери ногу. Юнин ловко надевает серо-белые кроссовки, проверяет запас на пальцах, чуть нажимает пальцами на носок, оценивая, где находится большой палец. — Ну как? Удобно? Нигде не жмёт?       — Не знаю, — мрачно бурчит мальчик, специально шаркая подошвой по полу. — Если они плохо бегают – я их не беру. Это важно.       — Они не должны бегать, Тэквон. Это ты должен бегать.       Ребёнок задумывается. А Джиу не выдерживает и вставляет своё:       — Я закажу ему именные кроссовки с вышивкой: «Беги сам, я всего лишь обувь».       — А я тебе – эксклюзивные шпильки с гравировкой «жгучее разочарование» на каждом каблуке, — парирует Юнин, наконец поднимаясь во весь рост.       — Всё. Это уже любовь.       В обувном отделе воздух начинает ощутимо электризоваться, но не от предвкушения летнего романтического приключения, а от очень конкретного, концентрированного детского упрямства, помноженного на глухую материнскую усталость, на высоченные каблуки Джиу и на, разумеется, безграничную власть пятилетнего монарха над ситуацией. Тэквон уже облачён в новые серо-белые кроссовки. Они сидят на его ноге идеально, как влитые. Но он демонстративно не двигается, превратившись в статую протеста. Сидит на синем бархатном пуфе, отвернувшись к стеллажу с сандалиями, руки крепко скрещены на груди, губы надуты так, что могли бы посоревноваться с хомяком, набившим щёки. Его настроение кричит: «Я – бастующий профсоюз, и переговоры окончены!». Юнин стоит рядом, облокотившись уставшей рукой на стойку, и смотрит на него взглядом, в котором материнское терпение ведёт ожесточённую борьбу с желанием просто развернуться и уйти.       — Тэквон. Хватит. Эти тебе подходят. Они удобные. Я не буду покупать тебе белые с огнём.       — Они не огонь, — бурчит мальчик, даже не удостаивая её взглядом. — Они просто скучные. Я не хочу скучные.       — Ты хочешь кроссовки, которые не проживут и одного дня на детской площадке, — сухо говорит Юнин, машинально поправляя прядь волос. — Я тебе не джинн из бутылки и не банк, финансирующий твои желания.       — Ты просто… ты меня не понимаешь! — Он резко поворачивается на пуфе и с надрывом, достойным шекспировского героя, садится боком, выставляя в её сторону свою маленькую, но очень выразительную спину в знак величайшего протеста.       Юнин вдыхает. Очень медленно. Глубоко.        — Это не переговоры с террористами, это просто мой сын, это просто обувь, это просто понедельник, — тихо, как мантру, повторяет она себе под нос. Потом открывает глаза и говорит вслух, чётко и жёстко: — Ладно. Принято. Значит, ты остаёшься здесь. Мы с Джиу уходим без тебя.       — Ну и пожалуйста, — тут же огрызается Тэквон, не оборачиваясь. — Уходите. Мне и тут хорошо.       — Считай, что ты теперь официально живёшь тут, — добавляет Юнин ледяным тоном. — Я договорюсь, чтобы тебе принесли подушку и оформили адресную справку для детского сада прямо от этого магазина.       — Я не хочу ничего! — почти вскрикивает ребёнок, взъерошивая себе волосы руками и ещё сильнее сутулясь. Вид у него теперь не просто протестный – он почти что трагический художник, познавший все мировые страдания. Юнин резко отходит на шаг, хватает свою сумку, решительно поворачивается к Джиу.       — Уходим. Серьёзно. Я не собираюсь проводить тут остаток дня, уговаривая этого драматурга-недоучку в миниатюре.       — Я давно за, я уже мысленно пью кофе, — Джиу уже держит в руках стильный пакет бутика и сверкающий чек, — я себе каблуки выбрала, тебе сына не навязывала. Моя миссия выполнена.       Обе направляются к выходу. Юнин решительно, со звуком каблуков по кафелю. Джиу – на босу ногу, держа туфли в руках, но с таким видом, будто уходит с подиума. Тэквон не реагирует. Остаётся сидеть на своём пуфике-троне. Скрещённые руки. Надутые щёки. Поза, кричащая: «Я победил! Я выстоял!». Они уже почти у выхода. Мимо проходит пожилая женщина с тележкой, с любопытством оглядывается на сидящего в гордом одиночестве мальчика. Тот лишь хмуро делает вид, что полностью поглощён изучением узора на потолке. Проходит десять секунд. Пятнадцать. Тэквон начинает почти незаметно ёрзать, его взгляд краем глаза пытается уловить движение уходящих фигур.       Секунда паузы.       — Мам? — его голосок звучит тише, неувереннее.       Тишина в ответ. Тэквон оглядывается через плечо. Их нет. Только автоматическая стеклянная дверь, за которой – шумная галерея, люди, другие магазины, целый мир. Но нет мамы.       — Мама?.. — уже чуть громче, с лёгкой дрожью. Мальчик неуверенно встаёт с пуфа. Оглядывается ещё раз. Паника пока не накрыла с головой, но его лицо заметно вытягивается. Детская бравада начинает быстро спадать, как краска под дождём. Тот самый переломный момент, когда корона слетает с головы и разбивается о суровую реальность. — Мам-а-а! — И вот оно – он срывается с места. Его маленькие ноги в полустянутых кроссовках несут его к выходу. Он запинается о свой же кроссовок, срывает один ботинок, хватает его в руку и, прихрамывая, летит вперёд, крича во всё горло: — МАМА! Я передумал! ПОДОЖДИ!!       Юнин с Джиу уже прошли несколько метров по прохладной галерее. Джиу тихо смеётся, качая головой:       — Устроила спектакль года. Я бы продала билеты.       — Поверь, я не шучу. Он реально мог бы там остаться. Со своей табличкой «не продаётся» и вечным несогласием.       — МАМАА-ААА!!       Юнин оборачивается ровно в тот момент, когда Тэквон, запыхавшийся и растрёпанный, налетает на неё всем телом и вжимается лбом ей в живот, обхватывая её бёдра руками.       — Я не хочу жить в магазине…       — Правда? — Юнин, всё ещё держа сумку в одной руке, опускает на него строгий взгляд. — А кто всего минуту назад говорил, что это его личный рай и он тут останется с великим удовольствием?       — Я… — всхлипывает ребёнок, пряча лицо в складках её комбинезона, — я передумал. Я согласен. На эти. Серые. Без огня.       — Вот так-то. А то я уже собралась уйти, оставить тебя продавцу и сказать, что ты очень любишь мыть полы.       — Не-е-еет, — шмыгает носом Тэквон, и его плечики вздрагивают. Джиу смеётся так искренне и громко, что едва не роняет драгоценный пакет с обувью. Юнин наконец смягчается, опускается на корточки и целует сына в макушку, пахнущую детским шампунем.       — Ну пойдём, мой маленький бунтарь. Только учти: в следующий раз я могу и правда уйти. И тогда твоим новым домом станет обувной магазин.       — Я знаю… — Тэквон обнимает её за шею. — Я просто хотел… чтобы они были с огнём.       — А теперь ты получил жизненный урок, что не всё, что горит – полезно, — философски хмыкает Джиу, делая элегантный шаг вперёд. — Но эти твои новые тоже ничего. Строгие. Как раз под твою сегодняшнюю драму.       Они втроём, уже как сплочённый, хоть и потрёпанный отряд, двигаются по торговому центру дальше, растворяясь в толпе. Один – с чувством сокрушительной победы, ведь мама его всё-таки любит и не бросила. Одна – с лёгким изнеможением, но с глубинным облегчением в груди. И третья – с новыми шпильками в пакете и стойким осознанием, что любой шопинг в компании подруги и её ребёнка – это экстремальный спорт высоких достижений, требующий особой подготовки.       Торговый центр плавно перетекает из одной климатической зоны в другую: манекены в летних льняных комбинезонах и сарафанах сменяются пёстрыми стойками с пляжными аксессуарами – надувными кругами, соломенными шляпами и полотенцами с яркими принтами, а чуть дальше, на самом горизонте коридора, уже маячат заветные буквы «SALE» над секцией летней обуви. Юнин крепко держит Тэквона за руку. Он уже остыл, эмоциональный шторм поутих, но для сохранения лица всё ещё бурчит себе под нос что-то невнятное – не всерьёз, а чисто символически, чтобы поддержать образ несломленного бойца. Рядом, налегке переступая по холодной плитке в своих новых серебристых шпильках, идёт Джиу – широкие дизайнерские солнечные очки отодвинуты на макушку, как обруч, шуршащий бумажный пакет с заветной коробкой покачивается в руке, а на лице – стопроцентное выражение полной отрешённости: «Я на шопинге, меня не трогать».       — …я вот думаю, может, мне взять что-то голубое? Такое небесно-пастельное. Платье, может, или вот это боди с открытой спиной, что мы видели на втором этаже.       — Для чего? — фыркает Юнин. — У тебя разве остались места на теле, которые ты не демонстрировала всему миру?       — Конечно. У меня есть… — Джиу задумчиво поворачивается к ней, — задняя сторона колена.       — Ну наконец-то. Глоток свежего стиля, — язвит Юнин, поправляя сумку на плече.       — А ты чего сегодня такая серьёзная? Даже тушь не смылась, пока ты угрожала собственному сыну.       — Я просто мечтаю прожить хотя бы один день, не ведя многоуровневые дипломатические переговоры с террористом роста метр с кепкой.       — Мать года, прямо скажу. Образец стоицизма.       — Стараюсь.       Но тут она чувствует знакомое напряжение в руке: Тэквон изо всех сил тянет её в сторону. Юнин опускает взгляд – он буквально вытягивается всем телом, как мачта, по направлению к большой, ярко освещённой витрине справа. За стеклом, как в раю для пятилетки, красуются горы разноцветных коробок, наполненных всем, что может вызвать у ребёнка временный экстаз и у родителя – стойкое финансовое и моральное расстройство. Магазин игрушек. Неоновая вывеска мигает весело и предательски. Роботы с лазерами. Огромные наборы Лего. Трансформеры. Какие-то мохнатые, рычащие динозавры с мигающими красными глазами. И – конечно же – целая стена, усыпанная пластиковыми мечами, луками и пистолетами, стреляющими мягкими пулями.       — Мам… — голос у Тэквона меняется моментально. В нём и мольба, и попытка быть милым, и крошечная капля подкупа. — Маа-ам. Ма-а-аам. Смотри. Вон там. Смотри! Игрушки! Игрушечный магазин! Я хочу туда!       — Нет, — её ответ – быстрый, как щелчок выключателя.       — Ну… мааа-ам, пожалуйста!       Юнин даже не поворачивает головы в ту сторону, продолжая смотреть вперёд.       — Мы идём за шлёпанцами. Игрушки – не по плану.       — Но мне очень нужна машинка! Такая зелёная! У меня старая сломалась, — мальчик пытается подвести логическую базу под своё желание.       — Тэквон. Нет. Мы только что выбрали тебе новые кроссовки. Ты их получил. Всё. На этом лимит подарков и спонтанных покупок на сегодня исчерпан. Точка.       — Но это же другая машинка! — мальчик резко, с силой тянет её в сторону заманчивого портала в мир пластикового счастья, который находится намного ближе, чем хотелось бы Юнин. Она делает шаг сопротивления, но рука малыша дёргается – Тэквон упирается двумя пятачками. — Я не хочу никакие шлёпанцы! Я хочу игрушку! Хочу-у-у!       Юнин резко останавливается, разворачивается к нему всем корпусом и опускается на уровень его глаз, чтобы ничто не мешало контакту. Говорит она быстро, громко, очень чётко и внятно – в её голосе появляется тот самый стальной стержень, который не оставляет пространства для манёвра:       — Так. Слушай меня внимательно и запоминай. Это не базар, где можно торговаться. И не твой личный день беспредельных капризов. Ты уже получил сегодня больше, чем многие дети за неделю. И если ты прямо сейчас не перестанешь ныть и требовать, мы развернёмся и поедем домой. Без шлёпанцев. Без игрушек. Без мороженого. И без мультиков вечером. Всё понял?        Тэквон молчит. Стоит, поджав губы. Пару секунд – тишина. Даже Джиу ничего не говорит: стоит чуть поодаль, вежливо притворяясь, что читает ценник на сланцах с ананасами. Тэквон опускает глаза, смотрит на свои новые, но такие неогненные кроссовки. Потом – медленно, почти нехотя – тянет свою руку обратно к руке Юнин. Та берёт её. Его ладонь – маленькая, тёплая, чуть влажная от напряжения, но уже без сопротивления. Они снова начинают двигаться вперёд.       — Молодец, умница, — сухо, но с лёгким оттенком облегчения говорит Юнин. — Так куда мы шли?       — За шлёпанцами… — обиженно, чуть скуля, бормочет ребёнок, шаркая ногами по полу.       — Вот именно.       Джиу оборачивается через плечо.       — Ты знаешь, с тобой иногда возникает ощущение, что ты ведёшь переговоры с генералом вражеской армии, а не с ребёнком, у которого молочные зубы ещё не все сменились.       — Иногда разницы между ними вообще нет, — парирует Юнин, не глядя на подругу, её взгляд прикован к заветному отделу с обувью впереди. — Только у генерала, надо полагать, хотя бы нет доступа к «детским слезам» как к оружию массового поражения нервной системы родителя. — И вот они, наконец, входят в следующий магазин – атмосфера здесь уже не такая яркая и агрессивная, но зато мирная. И главное – тут нет ни одной игрушки. Только стеллажи, полные сандалий, шлёпанцев, кроксов и эспадрилий.       Магазин летней обуви – яркий, просторный, с обилием стеллажей и витрин. Всё напоминает о пляже: мягкие тона, ковры под джут, выставленные в ряд шлёпанцы, сандалии, кроксы и какие-то дурацкие тапки с мордочками лягушек. Из скрытых динамиков доносится негромкая, ненавязчивая музыка – что-то воздушное, фоновое, то ли рекламный джингл, то ли отголоски лёгкого корейского инди. Джиу, медленно делая круг по периметру зала, оценивает обстановку опытным, стратегическим взглядом и с лёгким разочарованием выдыхает:       — Мд-а. Здесь не продают обувь для муз.       — А для кого продают? — с неподдельным любопытством спрашивает Тэквон, глядя на неё снизу вверх.       — Для… функциональных людей. С плоскими сандалиями и мёртвыми глазами. Не моё. Я сдаюсь. — Она грациозно опускается на широкий пуф у примерочной и откидывается назад, как будто собирается загорать. Тэквон, не теряя времени зря, плюхается рядом. Обувь его немного болтается, на одной ноге липучка не застёгнута. Он смотрит на Джиу с выражением важного, не по годам вдумчивого маленького мужчины, который вот-вот изречёт нечто чрезвычайно значимое.       — Знаешь, — говорит он, наклоняясь ближе, — ты вообще-то… намного добрее, чем мама.       Джиу вытягивает губы в лёгкую, едва уловимую полуулыбку, и в её глазах вспыхивает весёлый огонёк.       — Правда? Ты так считаешь?       — Да. Ты не кричишь, не ругаешься, не говоришь «Нет» на всё.       — Потому что я тебя не воспитываю. Я – добрая тётя, у которой всегда есть конфета и никаких запретов.       — Вот! Вот это правильно! — радостно машет руками мальчик. — Мама вообще строгая. Она мне не даёт игрушки, и я не могу есть жвачку. А папа – даёт. И ты бы дала.       — Слушай, мне кажется, ты начинаешь вести собственную избирательную кампанию, — с притворной серьёзностью говорит Джиу, подмигивая ему.       — А что это?       — Это когда ты очень хочешь, чтобы тебя выбрали главным, и начинаешь всем вокруг обещать тонны мороженого и полную вседозволенность.       — Тогда я хочу быть главным.       — Я в тебя верю.       Тем временем Юнин метится вдоль витрин, её взгляд скользит по полкам, выискивая что-то практичное, не кричащее, то, что не станет рассыпаться после первого же визита на детскую площадку. Она находит пару моделей с закрытым носком, берёт ещё одни с мелким принтом динозавров – просто про запас, на случай очередной внезапной идеи – и обычные синие кроксы, без мультяшных героев, зато с удобной, надёжной застёжкой. Возвращается к пуфу с целой охапкой коробок и застаёт красноречивую сцену: Тэквон сидит вплотную к Джиу, почти прилип к ней, и что-то горячо и шёпотом рассказывает, а та еле сдерживает смущённый, но довольный смех.       — Отлично. Уже нашёл себе новую маму? — сухо произносит Юнин, присаживаясь перед сыном на корточки.       — Она лучше, — бросает Тэквон, не глядя на мать.       — Ну так и иди жить к ней, — без капли эмоций отзывается Юнин, доставая первую пару. — Давай. Примеряй. — Тэквон морщит нос, изображая глубокую обиду. Берёт сандалию, но смотрит не на неё, а куда-то в сторону, демонстрируя полное отсутствие интереса.       — Я хочу к папе. Он меня не ругает. И всё разрешает.       На секунду в воздухе повисает густая, тяжёлая пауза. Джиу резко прикусывает нижнюю губу и стремительно поднимается с пуфа.       — Ладно, я пойду посмотрю, может, там всё-таки есть что-то на каблуке. Вдруг мне чудится. — Она уходит, оставляя Юнин и Тэквона вдвоём. Юнин кладёт вторую сандалию в коробку. Не торопится. Смотрит на сына.       — Слушай внимательно. Папа – это папа. А я – это я. У нас с ним разные роли. И я не собираюсь быть доброй, когда ты себя плохо ведёшь.       Тэквон молчит, уставившись в пол. Его нижняя губа предательски дрожит. Слёзы наворачиваются на глаза не от злости, а от нарастающей, щемящей обиды. Но он уже не дерзит, не кричит.       — Я люблю тебя. Даже когда ругаю. Даже когда ты вредничаешь. Но ты должен понимать, что не сможешь всегда добиваться всего, чего хочешь, слезами. И нытьём тоже.       — Но я просто очень хотел те кроссовки… с огнём…       — Я знаю, — Юнин мягко берёт его маленькую, тёплую ручку в свою, — но у нас, у нашей семьи, есть свои правила. И если ты хочешь, чтобы я с тобой считалась, прислушивалась к твоим желаниям – ты тоже должен учиться слышать меня и принимать мои решения.       Тэквон опускает глаза, его пальцы неуверенно сжимают её палец.       — Прости…       — Всё нормально. Просто помни: мама – это не враг. Я всегда на твоей стороне.       — Но иногда ты бываешь… очень строгой.       — Это и есть моя главная и самая сложная работа – быть твоей мамой.       Тэквон тихо фыркает, словно снимая тем самым остаточное напряжение. Потом он тянется к ближайшей коробке и вытаскивает оттуда синие кроксы.       — Эти… можно попробовать?       Юнин мягко улыбается, и тёплые лучики появляются в уголках её глаз.       — Вот так уже гораздо лучше.       И пока Тэквон сосредоточенно надевает обувь, Юнин молча, аккуратно поправляет ему съехавшую набок футболку на спине. Примирение состоялось. Ненадолго. До следующего каприза – минут тридцать, не больше. Или до следующей желанной витрины с механическими динозаврами.   

* * *

      Они идут по второму этажу торгового центра Hyundai City Mall. Центр не из глянцево-элитных, но чистый, просторный, светлый. Идеальное место, чтобы затариться детскими вещами, не разоряя при этом банковский счёт. Позади остались детские отделы, обувные и пара десятков компромиссов между желаниями Тэквона и здравым смыслом Юнин. Сейчас он шаг за шагом бредёт между ней и Джиу, зажав мамину ладонь в своей, а во второй руке держит пластиковую упаковку с апельсиновым соком и трубочкой-змейкой, из которой то и дело тянет сок. Мордочка – довольная. Юнин что-то говорит о фасонах летних платьев, Джиу парирует замечаниями о высоте каблуков. Потом она, ни с того ни с сего, решает резко сменить тему:       — На выходных поеду в Пусан, — говорит, скользя пальцами по поручню вдоль витрин. — Надо развеяться, к родителям заехать. Ну и к Хану. Всё равно давно не виделись.       Юнин сначала ничего не отвечает. Переваривает. Потом поворачивает голову, не отпуская руки сына.       — Серьёзно?       — Ну да, — Джиу пожимает плечами, как будто речь идёт о заказе мороженого. — Я же переехала в Сеул два месяца назад. Мы виделись тогда… помнишь? Перед тем как я нашла квартиру. С тех пор – только переписываемся.       — Может, оно и к лучшему? — обеспокоенно говорит Юнин. — Джиу, ты же сама рассказывала, что он…       — Я помню, что рассказывала, — обрывает её Джиу.       — Нет, ты говорила, что он поднимал на тебя руку. И не раз.       — Да, было, — коротко, почти шёпотом, соглашается Джиу. — Но…       — «Но» не должно быть. Как можно называть это любовью?       Они проходят мимо магазина спортивной одежды. В витрине манекен в чёрном худи и красных кроссовках – резкое пятно на фоне приглушённых тонов. Джиу ненадолго останавливается у стекла. Смотрит. Потом – идёт дальше.       — Я просто скучаю. Это всё. И мне тяжело без него. С ним тоже тяжело, но… знаешь, иногда хочется, чтобы хоть кто-то обнял. Пусть даже он.       — Ты вообще слышишь себя? — Юнин резко останавливается, заставляя остановиться и Тэквона. — Ты сейчас сказала: «С ним тоже тяжело». Ты вообще счастлива с ним? — Джиу молчит. Глаза в пол. Ответа нет – и он звучнее любого «Нет». — Это не любовь, Джиу. Это зависимость. И она убьёт тебя раньше, чем ты поймёшь, насколько стоишь большего.       — Ты говоришь, как моя мама, — усмехается Джиу. — Только в отличие от неё, ты не винишь меня.       — Потому что ты не виновата. Он – виноват.       — Я просто… я его люблю, Юнин. Понимаешь? И не могу ничего с собой поделать.       И в этот момент, когда тяжёлый разговор вот-вот должен перерасти в очередной виток бесполезных убеждений и старой боли, Тэквон замирает. Прямо посреди людного прохода. Сок в его руке наклоняется, грозя пролиться. Он щурится, встаёт на цыпочки, выглядывая из-за чьих-то сумок, и вдруг раздаётся его пронзительный, полный восторга крик:       — ПА-А-А-ПА!!! — Визг. Чистая, ничем не разбавленная радость. Его маленькие ножки срываются с места, и он несётся вперёд, расплёскивая по блестящему полу остатки апельсинового сока.       — Тэквон! — Юнин инстинктивно срывается вперёд. — Куда ты?!       Тот не отвечает. Только мчится по прямой между прилавками, к фигуре, приближающейся по направлению к ним. В деловом костюме, с убранными назад волосами, со взглядом, в котором только что была сосредоточенность взрослого, а теперь – почти детское удивление. Тэхён. Проходит всего секунда, и Тэквон врезается в него на полном ходу, как снаряд. Тэхён едва успевает среагировать – его глаза широко раскрываются, прежде чем он на автомате ловит влетевший в него детский комочек с силой маленького урагана.       — Папа!!! — повторяет Тэквон, уже повисая у отца на шее. Тэхён даже не успевает ничего сказать. Даже осознать произошедшее. Он просто раскрывает руки, подхватывает малыша и инстинктивно прижимает его к себе, крепко-крепко, чувствуя, как маленькое сердечко колотится о его грудь.       Юнин замирает на месте, будто вкопанная. В руке – пакет с кроксами, на лице – смесь удивления и… чего-то ещё, а сердце – всё, нет его, улетело вперёд за Тэквоном, вон туда, к Тэхёну, которого она, чёрт возьми, совсем не ожидала увидеть. Внутри как будто кто-то щёлкает тумблером: сначала – лёгкий ступор, потом – сдавленное волнение. Он… здесь? Да, они созванивались пару часов назад, она рассказала, где они, что делают. Но Тэхён не сказал, что приедет. Не предупредил. Даже не написал. А теперь он здесь – стоит посреди торгового центра, улыбается, подхватив Тэквона на руки, что-то негромко отвечает ему, от чего тот сияет, точно фонарик, заряженный батарейками чистого счастья. Юнин смотрит на них. Но не двигается с места, давая себе секунду просто понаблюдать.       — Ты чего встала? — Джиу оказывается рядом, бросая тему о Пусане. — Чего не бежишь обниматься, как он? — она кивком указывает на Тэквона, вцепившегося в шею Тэхёна с отчаянной радостью. — Или у тебя теперь режим «воспитанная мадемуазель из дворянской семьи»?       Юнин улыбается, но взгляда от своих мальчиков не отводит.       — Я… не знаю. Просто… — она пожимает плечами, — я столько фильмов пересмотрела, столько историй наслушалась. Про взрослых мужчин, которым не нравятся эти… гиперэмоциональные девушки, которые вечно висят на них, звонят по сто раз в день, бегают за ними, как собачки. Я… не хочу быть одной из них. Хочу, чтобы он видел во мне женщину. Не просто девочку, которая за ним бегает.       — Пфф-ф, — Джиу кривит губы и фыркает. — Он на тебя смотрит, как будто ты, чёрт возьми, луна на его небе. Единственная и неповторимая.       — Это вообще как? — переспрашивает подругу Юнин.       — Не знаю, красиво звучит. Но ты поняла. Ты для него – не просто «девочка». Он давно всё про тебя понял. И принял.       — Всё равно, — Юнин чуть опускает голову, пряча полуулыбку. — Хочу вести себя по-взрослому. Как женщина, которая знает, чего хочет, а не как паникующая студентка на первом свидании.       — А ты уверена, что взрослые женщины не бегут обниматься, когда видят любимого мужчину? — усмехается Джиу. — Потому что я бы, например, побежала. И, поверь, выглядела бы при этом чертовски сексуально и ни капли не глупо. — Юнин собирается что-то ответить, может, съязвить, может, просто выдохнуть, но тут замечает, как Тэхён поднимает взгляд и, не спеша, начинает идти в их с Джиу сторону. Одной рукой он поддерживает сына под коленками, второй обнимает его за спинку, но с тем самым выражением лица, от которого у Юнин всё внутри сжимается – как будто в этом взгляде спрятан и шторм, и штиль, и то самое: «Иди ко мне, малышка», даже если он ещё ни слова не сказал. Мальчик щебечет что-то, дёргает отца за воротник, хвастается чем-то, а Тэхён уже – весь в ней.       — Ты что, решила не подходить? — спрашивает он, когда до Юнин остаётся всего пара шагов. Юнин пытается сдержать улыбку. В её глазах отражается целая гамма чувств: и облегчение, и лёгкая неловкость, и смущение, словно она снова не знает, как правильно себя вести в этой новой, ещё такой непривычной роли.       — Просто не ожидала, — отвечает она.       — А я – что, не могу соскучиться? — Тэхён чуть приподнимает Тэквона, тот хихикает в ответ и покрепче обвивает отца руками. — Иди сюда, малыш, — шепчет Тэхён и протягивает одну руку вперёд – не резко, спокойно, как бы говорит: «Я здесь. Твоя очередь быть рядом». Юнин подходит. И всё – в этот момент её рука ложится на его грудь, а он мягко, но уверенно притягивает её ближе, не обращая ни малейшего внимания на то, что они стоят посреди торгового центра, а Джиу уже третий раз пытается отойти в сторону.       — Ты даже не позвонил, — шёпотом упрекает его Юнин.       — Хотел удивить, — отвечает Тэхён и начинает невзначай осматривать её: на Юнин надет белый короткий комбинезон без рукавов, приталенный на талии и застёгивающийся на ряд маленьких перламутровых пуговиц спереди. Ткань плотная, держащая форму, с аккуратными карманами и V-образным вырезом, подчёркивающим линию шеи. На ногах – элегантные белые лодочки на тонкой шпильке, с ремешком вокруг щиколотки. Волосы распущены, мягкими волнами ниспадают на плечи. — Узнал, где вы, и понял, что больше не выдержу сидеть в офисе. — Тэхён подаётся вперёд и осторожно касается лбом её лба. Юнин слабо выдыхает. Тэквон тут же вмешивается:       — А меня ты не поцеловал, — с лёгким подозрением напоминает ребёнок, тыча пальцем в свою щёку.       — Прости, — Тэхён смеётся и громко чмокает сына в указанное место. — Сначала прижал к себе, потом забылся.       — Мама тоже хочет поцелуйчик! — возмущённо выдаёт Тэквон. Юнин смеётся, а Тэхён, не раздумывая, наклоняется к ней и чуть касается губами её щеки – нежно, но с подтекстом.       — Вот, теперь порядок, — шепчет он, не отстраняясь.       — Теперь да, — отвечает Юнин, и их лбы снова легко соприкасаются. На фоне кто-то проходит, пищит сканер в соседнем магазине. Тэхён только отрывается от Юнин, всё ещё держа Тэквона на руках, одной рукой приобнимая Юнин за талию, – как вдруг слышит за спиной самой Юнин характерное:       — Ну и чего стоим, как в дешёвой драме?       Тэхён поднимает глаза. Джиу, стоя чуть позади, скрестив руки и приподняв одну бровь, улыбается. На ней – короткое платье цвета морской пены, туфли на высокой шпильке. Устав от бесцельного блуждания, она теперь разглядывает его так, будто он новый экспонат в музее мужской непоследовательности.       — Ли Джиу, — сухо говорит Тэхён, кивая той в знак приветствия. — Рад видеть тебя живой. Нам с тобой, кстати, есть о чём поговорить.       — А вот и началось, — недовольно бормочет Джиу. — Я умею хранить секреты, что поделать. Особенно если это мои секреты. Ну или почти мои. Подруг не сдаю.       — Да уж, заметно, — отвечает Тэхён, натянуто улыбаясь. — У тебя, оказывается, талант к конспирации не хуже, чем у профессиональных шпионов на госслужбе. Я-то думал, мы друзья.       — А ты думал, я кто? Крёстная фея? — фыркает Джиу. — Ты же взрослый мужик, Ким Тэхён. Разве не видишь, где твои союзники, а где – просто сторонние наблюдатели? — Юнин делает шаг в сторону, как бы напоминая о себе, но всё ещё держит дистанцию. Она не вмешивается – позволяет им закончить этот странный, напряжённый обмен репликами. Тэквон, мирно устроившийся на руках у отца, внезапно начинает ёрзать, привлекая внимание.       — Паа-ап, — протяжно зовёт он, тыкая указательным пальцем Тэхёна в щёку.       — Угу? Что, сынок? — рассеянно отзывается Тэхён, не отрывая изучающего взгляда от Джиу.       — Папа! — уже громче, настойчивее. — Я кушать хочу! Мы не ели! Вообще-вообще!       Юнин быстро смотрит на часы. Без пятнадцати пять. Действительно, они ничего не ели с лёгкого полдника. Соки, вода и пара печенек – это не еда.       — Мы хотели купить всё, за чем пришли, а потом уже пойти покушать, — оправдывается она.       — Всё и купили, — вставляет Джиу, хлопая по своему пакету с босоножками. — И даже больше.       Тэхён вдруг осекается, осматривается и кивает в сторону эскалатора.       — Пока шёл, проходил мимо одного места – столовая-буфет. Знаете, где на подносы сам набираешь, что хочешь, и на кассе платишь. Там есть всё: лапша, рис, омурайс, картошка, кимпаб, даже отдельная секция с детскими блюдами.       — Мороженое есть? — с надеждой спрашивает Тэквон.       — Если мама разрешит, — отвечает Тэхён. Юнин кивает.       — Если поешь сначала нормальную еду, будет тебе мороженое.       — Тогда пошли! — выдыхает Тэквон, в торжественном жесте раскидывая руки. Они трогаются в путь: Юнин рядом с Тэхёном, который всё также несёт сына на руках, а Джиу – чуть сзади, закинув одну руку на плечо Юнин, словно клянётся больше не обсуждать тему Пусана. По пути Тэхён наклоняется к Юнин.       — Ты правда думала, что я не приеду?       — Я думала, ты на работе, — шепчет Пак, не глядя.       — Моя главная работа сейчас – быть там, где вы. Всегда. Всё остальное может подождать.       — Это… крайне нерационально с точки зрения тайм-менеджмента, — пытается пошутить Юнин.       — Зато честно по отношению к себе. И к вам.        И вот они заходят в заведение – не ресторан, не кафешка, а просторная, шумная столовая в корейском стиле с системой самообслуживания. Ярко освещённый зал с открытой кухней, запахи жареного мяса, свежесваренного риса и сладкого соевого соуса. Повсюду – пар из кастрюль, шум подносов, звяканье посуды, снующие повара и довольные посетители с подносами. Вдоль длинной стойки – блюда на любой вкус: рис с кимчи, курица в медовом соусе, омурайсу, картошка фри, кимпабы, салаты, рыбные котлетки и даже суп в маленьких керамических чашках. Тэхён заходит первым – с Тэквоном на руках. Тот, видя всё это изобилие, цепляется руками за плечо отца и возбуждённо кричит:       — Папа, вот это ресторан! Можно всё, да?       — Всё, что сможешь съесть, — отвечает Тэхён, сканируя глазами прилавки. Юнин с Джиу немного отстают – идут позади, переговариваются о чём-то своём, вполголоса, сдерживая смех. У Юнин на плече – сумка, в руке – пакет с кроссовками и кроксами, у Джиу – шопер с босоножками. Тэквон тем временем обнимает отца за шею, склоняется ближе к его уху и со всей своей детской серьёзностью начинает:       — Пап… ты знаешь, мама не купила мне те кроссовки с огненными шнурками, которые я так хотел.       — М-м, — отзывается Тэхён, осторожно осматривая лотки с едой.       — Я ей говорил, что они крутые! А она: «Нет, белые нельзя, ты их испачкаешь». А крутые – только белые.       — Понимаю, — кивает Тэхён.       — И вообще… — Тэквон затягивает губу, драматично бычась, — она иногда строгая. Прям очень строгая.       — Да ты что.       — Да! Вот ты не ругаешься. И шоколад мне не запрещаешь. А она – всегда «Нет, это вредно», «Нет, ещё рано», «Нет, сначала брокколи». Я обижаюсь! — возмущённо хмурится ребёнок, а затем, собираясь с духом, выдаёт: — Ты можешь её отругать? — Тэхён супит брови и смотрит на него с лёгкой улыбкой.       — Отругать, говоришь? За что именно?       — Ну… чтобы она была добрее. И покупала мне всё, что я хочу, — серьёзно заявляет ребёнок. Тэхён делает вид, что думает. А потом, беря в свободную руку поднос, спокойно отвечает:       — Знаешь, мама с тобой разговаривает, как с умным мальчиком. Не с глупеньким, которому позволено всё, а с умным. Потому что она знает, что ты сам поймёшь, почему какие-то вещи нельзя.       Тэквон прищуривается.       — Это… типа комплимент?       — Это точно комплимент, — улыбается Тэхён, выкладывая на поднос миску с рисом и котлету. — А ещё, — он кивает в сторону Юнин, которая в этот момент выбирает салат, — она тебя любит больше, чем ты думаешь. Просто любовь – это не всегда «разрешаю всё». Иногда это «ты не получишь кроссовки с огнём, потому что у тебя таких уже пять пар».       — Три, — бурчит Тэквон, скрещивая руки.       — Ну вот, видишь, уже ближе к правде. Значит, ещё одну пару можно.       — Точно?! — оживляется мальчик.       — Нет, — усмехается Тэхён. — Но красиво посчитал.       Тэквон закатывает глаза и тянется вниз, желая встать на пол. Тэхён отпускает его.       — Ты тоже строгий стал…       — Потому что я стал папой, — говорит Тэхён и протягивает сыну поднос. — Пошли набирать.       Над раздачей висит пар от супов, горячего риса и жареного мяса. В воздухе пахнет кимчи, кунжутным маслом и слегка подгоревшими вафлями. Люди снуют между подносами, кто-то уже несёт еду к кассе, кто-то ещё только решает между лапшой и омурайсу. Тэхён придерживает поднос одной рукой, другой держит Тэквона за плечо.       — Ну, малыш, смотри – кимбап, курочка, пельмени… что будешь?       — Эм… — Тэквон приподнимается на носках, вытягивает вверх нос, жмётся к стойке, заглядывая в лотки. — Я не знаю… Я хочу всё.       — Всё в тебя не влезет, — терпеливо говорит Тэхён, кивая поварихе за прилавком. — Можно нам минутку? Он выбирает. — Повариха улыбается, машет рукой, мол, без проблем.       — А вот это с морковкой что? — спрашивает Тэквон.       — Блинчики с овощами.       — А это?       — Ттокпокки. Острые.       — Мама не разрешает острое…       — Так и я не разрешаю, — смеётся Тэхён. Тэквон надувает губы, но в итоге выбирает блинчики и рис. Они двигаются дальше по стойке – там: закуски, салаты, супы и маленькие бутылочки с йогуртовыми напитками.       — А вот это можно? — мальчик тянет руку к маленькой корзинке с картошкой-фри.       — Ты точно её съешь?       — Я… ну, наверное.       — Хочешь – бери, только без «Я больше не могу» после трёх кусочков.       — Обещаю!       В этот момент к ним сзади подходит Юнин, всё так же с сумкой на плече и лёгкой усталостью в голосе:       — Тэквон, это тебе не нужно. Ты не съешь это.       — Съем!       — Ты даже не любишь картошку по-корейски.       — Сейчас полюблю!       — И брокколи ты не съешь.       — Съем!! С папой съем!       — Э-эй, — спокойно вмешивается в их перепалку Тэхён, немного наклоняясь к сыну. — Мы здесь не для того, чтобы спорить с мамой, а чтобы поесть.       — Но мама всё запрещает, — надувается Тэквон.       — Нет. Мама помогает тебе выбрать. Это не одно и то же, — объясняет Тэхён. Тэквон обводит взглядом поднос и поднимает подбородок, смотря на отца снизу.       — А я думал, ты меня поддержишь.       — Я тебя поддерживаю, — твёрдо говорит Тэхён. — Поэтому мы не берём то, что ты не съешь. Это честно.       Тэквон поджимает губы, но молчит. Юнин, сдерживая раздражённый вздох, поворачивается к поварихе и докладывает на поднос ребёнка мисочку супа.       — Вот это он всегда ест.       — Потому что это вкусно! — поддакивает Тэквон.       — Потому что ты не капризничаешь, когда сытый, — сухо парирует Юнин.       — Малыш, — добавляет Тэхён, смотря на сына, — выбирай напиток, и пойдём искать место.       Тэквон, снова бурча что-то под нос про «Только бы мама не спорила», берёт бутылочку с динозавром на этикетке и двигается дальше с подносом, а родители переглядываются.       — Ты его, конечно, осадил. Но он всё равно думает, что ты на его стороне, — говорит Юнин, продолжая двигаться по стойке со своим подносом.       — Ну так и есть, — ухмыляется Тэхён. — Просто на разумной стороне.       Очередь к кассе ползёт медленно. Шум и гомон вокруг – кто-то разговаривает, кто-то фотографирует еду, кто-то матерится на разлившийся соус. Люди с подносами переглядываются, считают салфетки, жмурятся от яркого света над стойкой. Они становятся друг за другом: Тэхён – первым, Юнин впритык за ним, а Джиу – следом, зевая и крутясь на месте. Тэквон стоит между ними, пританцовывая от нетерпения. На подносе у Тэхёна: порция риса, котлета, кимбап, блинчики с овощами, картошка-фри, суп, бутылочка воды и йогуртовый напиток для сына. У Юнин – миска с супом, салат из огурцов и острая курочка. У Джиу – лапша с яйцом, два яйца по-корейски и маленький салат из капусты. У Тэквона – практически всё то же, что и у Тэхёна, только половина уже потрогана пальцем.       — Эй, — Джиу наклоняется к Юнин. — Слушай, а как мы платим? По отдельности или как? — Юнин только собирается ответить, но Тэхён вдруг оборачивается через плечо.       — Я оплачу, — между делом бросает он. Джиу моргает.       — Что?       — Четыре подноса – не проблема.       — О, Благой… — Джиу делает шаг к Юнин и хватает её за локоть. — Объясни мне, почему тебе достался вот этот мужчина, а мне – псих Хан?       — Потому что я десять кругов ада прошла, — Юнин бросает на неё косой взгляд. — Хочешь тоже?       — Смотря, кто меня будет оттуда вытаскивать. Если он, — кивает на Тэхёна, — я в деле. Он как редкий вид, что ли. Остались вообще такие?       Очередь сдвигается, поднос Тэхёна почти доходит до кассира, и тут Тэквон резко отпрыгивает в сторону.       — Я хочу десерт! — орёт он и, не дожидаясь чьей-либо реакции, срывается с места, пробегает мимо кассы и направляется к стеклянному холодильнику, где в ряд лежат замороженные соки на палочке в разноцветных обёртках.       — Тэквон! — Юнин оставляет поднос и бросается за ним. — Стой, я сказала!       — Я хочу лёд на палочке! — Он уже отодвигает крышку холодильника, выуживает оттуда холодную палочку и прижимает ту к себе.       — Отдай, — Юнин хватает его за запястье.       — Не отдам! Ты злая! Я тебя не люблю!       — Ты будешь кашлять! Ты вечно после этого сопливишь!       — Не буду! Я же с папой! Папа разрешит!       — Папа тебе мозг на место вправит, если ты не прекратишь…       — Всё, хватит, — вмешивается Тэхён. Он подходит к ним быстрым шагом и берёт Тэквона на руки. — Спокойно, малыш. Что это за поведение?       — Я просто хочу сок! — выкрикивает Тэквон, недовольно извиваясь в руках отца. — Пусти меня! Поставь на пол! Я больше вас не люблю!       — Эй. Не говори так, — Тэхён крепче сжимает его руками. — Я понимаю, что ты устал. Но если ты хочешь, чтобы с тобой считались – веди себя как большой мальчик, окей?       — Не хочу! — брыкается дальше Тэквон и тянется всеми конечностями обратно к морозилке.       — Прекрати! — строго отрезает Юнин, выхватывая из детских рук замороженный сок. — Ты не получишь ничего, если будешь так себя вести!       Сцена со стороны выглядит как классическая семейная драма: мать ругается, отец удерживает буйного ребёнка, а прохожие краем глаза наблюдают, стараясь делать вид, что не подслушивают. Тэхён же в какой-то момент решает разумно сменить тактику.       — Малыш, посмотри на меня. Эй, — зовёт он Тэквона. Тот фыркает, но смотрит. — Давай мы сейчас спокойно покушаем. А потом, если ты всё съешь, возьмём тебе десерт. Тот, который ты выберешь сам. Договорились? — предлагает Тэхён. Тэквон сопит, часто дышит, смотрит то на папу, то на маму, которая сверлит его строгим взглядом.       — Ну… ладно. Но только если сам выберу.       — Конечно, сам. Только как взрослый, хорошо?       Юнин протягивает руку:       — Пойдём со мной.       Тэквон упрямо отворачивается и цепляется за Тэхёна.       — Нет. С папой.       Юнин сжимает губы. Не злится, но видно, что её это слегка задевает. Тэхён успокаивающе кивает ей, прижимая сына к плечу.       — Всё нормально. Сейчас сядем.       Они возвращаются к кассе. Кассирша смотрит на подносы, думая, с чего бы начать пробивать.       — Всё вместе?       — Всё вместе, — кивает Тэхён и достаёт карту.       — Вау, — шепчет Джиу Юнин на ухо, — выйду за него. Хоть завтра.       — Поздно, — твёрдо говорит Юнин.       — Нет, правда, это просто сказка. Если он когда-нибудь устанет от тебя – отправь его ко мне.       С пакетами, подносами и тишиной внутри каждый по-своему, они направляются искать столик.       — Вон тот свободен, — говорит Тэхён. — В центре зала.       — Бегу первой! — заявляет Джиу и резво направляется туда. Юнин идёт следом, Тэхён несёт оба подноса (свой и сына), Тэквон шагает рядом с ним – уставший, но уже успокоившийся. Они садятся в самом центре зала – за четырёхместный столик у деревянной перегородки, которая даёт хоть иллюзию уюта в этом суетливом фудкорте. Стулья жёсткие, но с мягкими сидушками. Джиу садится первая.       — Тэквон, садись рядом со мной, — спокойно говорит Юнин, принимая из рук Тэхёна поднос и ставя тот на стол, мягко похлопывая по сиденью рядом. Но Тэквон упрямо остаётся стоять возле Тэхёна, как приклеенный, демонстративно не обращая внимания на мать.       — Я с папой буду. Только с папой, — бурчит он, делая полшага ближе к Тэхёну. Юнин поджимает губы, сдерживая раздражение, и откидывается на спинку стула. Пару секунд просто молчит. Похоже, эта маленькая заноза окончательно пробила ей терпение.       — Отлично, — бросает она. — Приятного аппетита, папа и сын. Можете кормить друг друга. — Тэхён закатывает глаза. Снимает с подноса миску Тэквона и ставит её рядом с Джиу.       — Иди. Садись здесь. Не надо маму расстраивать.       — Но я не хочу с тётей Джиу! — кричит Тэквон. — Я хочу с тобой!       — Ещё раз назовёшь меня тётей – получишь вилкой в лоб, — предупреждает мелкого сорванца Джиу.       — Тэквон, — уже строже говорит Тэхён и показательно отодвигает стул рядом с Джиу, хлопая ладонями по спинке, — давай, садись вот сюда. Я рядом, ты же видишь.       — Не хочу!       — Это не обсуждается, — Тэхён чуть повышает голос и грозно сдвигает брови к переносице. — Мы же договорились вести себя как взрослые.       Юнин делает вид, что не слушает, но руки у неё дрожат от эмоций. Она не закатывает сцену. Не устраивает разнос. Просто смотрит на сына с таким лицом, что в другой день он бы сам прибежал её обнять. Но не сегодня. Тэхён аккуратно сажает сына рядом с Джиу и сам занимает место рядом с Юнин. Та даже не смотрит на него, нарочно отворачивает голову, игнорируя.       — Эй, — Тэхён касается её локтя. — Ты злишься?       — Нет, — отвечает она. — Просто… Иногда он такой котёнок. Такой, знаешь, пушистый, тёплый…       — А иногда?       — А иногда, как сейчас, — она качает головой, — будто вообще не мой ребёнок. Презрительно фыркает, демонстративно игнорирует, хамит, огрызается, не слушается. Как будто я ему не мать, а какая-то зануда из детсада. Мне даже не обидно. Мне… тошно. — Тэхён тянется ближе, ловит её взгляд и нежно касается губами её плеча. Почти не целует, а просто прикасается.       — Я всё понимаю. Он просто не умеет управляться с эмоциями. Ты – его центр. Но когда рядом я, он теряется. Ты для него – основа, а я как бонус. Вот он и перегибает. — Юнин ничего не отвечает. Только коротко кивает, словно удерживает себя от лишних слов. Тэхён выпрямляется, делает глубокий вдох, смотрит на сына. — Тэквон. Посмотри на меня.       Мальчик ковыряется в тарелке, будто не слышит.       — Тэквон, — снова зовёт сына Тэхён. — Посмотри на меня.       Ребёнок медленно, испуганно поднимает на отца свои большие глаза.       — Ты обидел маму. Ты знаешь об этом?       Тэквон судорожно прочищает горло, ничего не говорит.       — Извинись.       Ребёнок сжимает губы. Молчит. Даже не дышит. Джиу на всякий случай делает вид, что она – часть стола. Она сидит напротив Тэхёна и в буквальном смысле упарывается в салат, чтобы не чувствовать напряжения в воздухе.       — Извинись, я сказал, — повторяет Тэхён уже заметно строже. — Сейчас.       Мальчик всё ещё испуганно смотрит на него. Потом вниз. Потом в сторону. Потом на Джиу. Потом…       — Мама, — бурчит он еле слышно, — прости. Я не хотел.       Юнин бросает на него взгляд. Не улыбается, не умиляется.       — Хорошо, — ровно произносит она. И только тогда Тэквон снова тянется к своему подносу и начинает есть. А Тэхён, не отпуская руки Юнин, чуть сжимает её пальцы под столом. Без слов.        Они начинают ужин. Посуда слегка гремит, палочки постукивают о керамику. Первые минуты – почти полная тишина, только слышно, как кто-то рядом за соседним столиком смеётся, а в дальнем углу ребёнок что-то поёт под нос. За их столом же – напряжённая гармония. Тэквон сидит, ковыряет ложкой суп, пьёт свой сок с трубочкой так громко, что трубочка булькает. Потом вдруг решает, что надо мешать всё подряд – он макает рис в соус, потом этот же рис кидает в салат, берёт из супа водоросль, кладёт её на рис и…       — Тэквон, — сдержанно, но строго говорит Юнин. — Перестань играть с едой. Ты же не в песочнице.       Мальчик даже не поднимает глаз.       — Я не играю, я так ем, — бросает в ответ он, безапелляционно, уже с привычной занозой в голосе. И в тот же момент поднимает взгляд, замирая. Потому что ловит взгляд Тэхёна. Не громкий. Не злобный. Просто твёрдый, спокойный, прямой. Такой взгляд, от которого даже взрослые выпрямляются. Тэквон моргает, нервно прочищает горло, потом опускает глаза, и… — Хорошо, — бурчит почти себе под нос. И берёт палочки как положено. Без водорослей на рисе. Без артистизма. Просто ест. Юнин кидает взгляд на Тэхёна. Тот продолжает спокойно есть, молчит.       Проходит несколько минут. Юнин ест медленно, ковыряет салат, хотя обычно до такого не доходит – она всегда ест быстро, особенно когда устала или раздражена. Но сейчас в ложке всё так же лежит тофу с морковью, как пять минут назад. Она машинально дожёвывает, ни на кого не смотрит, только периодически поднимает глаза на Тэквона – тот уже не балуется, аккуратно жуёт блинчик и иногда поглядывает на отца, будто проверяет: правильно ли сидит, не наклоняется ли слишком близко к тарелке. И тут раздаётся едва слышный виброзвук. Юнин машинально берёт телефон, лежащий экраном вниз на краю стола, поворачивает. Сообщение от Мари.

Мари: Юнин, привет. Я нашла для тебя хорошего специалиста. Женщина, клиника в Каннаме. Принимает завтра после обеда. Записать? Очень советую. Это важно

      Юнин почти сразу каменеет. Прямо сейчас? Здесь? За ужином? Она ненадолго отрывает взгляд от экрана, смотрит через стол: Джиу ест, будто никого нет. Тэхён держит в одной руке палочки, ковыряется в своей тарелке. Только у неё внутри снова начинает закручиваться ледяной шар тревоги. Она опускает глаза и печатает короткий ответ: Я: Ты же знаешь, сейчас всё хорошо. Я в порядке, мы снова вместе. Всё наладилось

 Сообщение прочитано

      Ответ приходит почти сразу.

Мари: Ты путаешь «стало легче» и «стало здорóво». Мы с Чимином считаем, что тебе это нужно. Даже если вам хорошо сейчас, Юнин, это не значит, что ты вдруг волшебно выздоровела. Это не о ваших отношениях. Это о тебе

      Юнин закрывает глаза. Чёрт. Почему всё снова сводится к тому, что с ней «что-то не так»? Я: Я не могу просто сказать ему об этом. Ты не понимаешь. Он подумает, что я психованная. Что я слабая. Что он снова выбрал не ту. Мы и так видимся не каждый день. Я не хочу, чтобы он на меня смотрел как на… больную. Это не романтично. Это не «вместе навсегда». Это психотерапия. Это антидепрессанты. Я не хочу, чтобы он это знал

Сообщение прочитано

      Мари долго не отвечает. Почти целую минуту. Юнин даже успевает снова взять в руку палочки, как вдруг экран её телефона снова вспыхивает входящим сообщением.

Мари: Если ты не скажешь – мы скажем. Я и Чимин. Потому что мы тебя любим. Потому что если ты снова сорвёшься, то в следующий раз мы можем не успеть. Прости, Юнин, но это уже не про твоё «хочу/не хочу». Это вопрос твоего здоровья

      Юнин опускает телефон экраном вниз. Смотрит на Тэхёна. Тот как раз улыбается, утирает Тэквону уголок губ салфеткой, наклонившись через стол. Такой спокойный. Сильный. Надёжный. Чёрт. Он ведь не должен тянуть всё это. Он заслуживает нормальную девушку, без ран, без прошлого, без поломанной психики, без этих диагнозов в тени. Юнин сжимает губы. Затем тихо выдыхает и откидывается на спинку стула. В голове одна мысль: «Если скажу – подумает, что психованная. Если не скажу – предательство. Ну и выбор, чёрт возьми». Тогда она снова берёт телефон и печатает ответ: Я: Ладно. Дай мне время до вечера. Я подумаю 

Сообщение доставлено 

Сообщение прочитано 

      И отправляет. Сразу гасит экран. Тэхён как раз поднимает стакан воды, но, бросая взгляд на Юнин, вдруг замирает. Она сидит с прямой спиной, но плечи опущены, взгляд смотрит в тарелку. Не то чтобы она грустит демонстративно – скорее наоборот, делает вид, что всё в порядке. И именно это его настораживает.       — Эй. Что такое? — Тэхён наклоняется у ней, занижает голос.       — Всё нормально, — быстро отвечает Юнин. Может, даже слишком быстро.       — Юнин. — Мужчина внимательно смотрит на неё. — Я же вижу.       Пак вздыхает. Не хочет лгать – но и правду сказать не может. Страшно. Стыдно. Поэтому находит компромисс:       — А как ты… относишься к психологам?       Тэхён моргает.       — В смысле – как к профессии? Или ты спрашиваешь, ходил ли я когда-нибудь?       — Ну… и то, и то, — уклончиво отвечает Юнин, ковыряясь в салате.       — Ходил. Один раз. Когда мать заболела, — откровенно признаётся Тэхён. — Пару сеансов. Было странно, но помогло. Ты что, хочешь сходить?       Юнин пожимает плечами.       — Не знаю. Просто думаю. Все же сейчас ходят, модно.       — Ну слушай, это не про моду. Это про то, чтобы справляться, когда сам не тянешь.       — А если… если бы я, например, стала ходить – ты бы подумал, что я… не знаю, психованная?       Тэхён усмехается.       — Нет. Подумал бы, что ты взрослая. Которая заботится о себе.       Юнин молчит. Тэхён не давит, не требует продолжения. Просто аккуратно кладёт руку на её колено под столом и нежно сжимает.       — Всё нормально, Юнин. Если захочешь поговорить – я рядом.       Та кивает. Легко, коротко. И снова отворачивается. Тем временем с другой стороны стола раздаётся смущённый смех Джиу:       — Да ты что, ну перестань, мне щекотно!       Тэхён оборачивается. Тэквон, сидящий рядом с ней, что-то воодушевлённо шепчет ей на ухо, улыбается во все зубы и при этом тычет пальцем ей в бок.       — Эй, — непонимающе прищуривается на них Тэхён, отодвигаясь от Юнин. — Что у вас там происходит? — Джиу усмехается, отпихивая от себя Тэквона, и делает вид, что прижимает руку к сердцу.       — Да так… Просто твой сын только что сделал мне предложение. Женится. Через пятнадцать дней, между прочим. Сказал, что у него накопления есть.       Юнин прыскает в тарелку.       — И что ты ответила?       — Что подумаю, — играет на публику Джиу. — Мне надо быть уверенной, что у него серьёзные намерения. А то вдруг бросит, как папаша его маму?       Тэхён цокает языком.       — Ах вот ты какая.       — А ты как вообще, — Джиу смотрит на Тэхёна, — смотришь на брак с женщиной лет на двадцать старше? Так, теоретически. Если речь идёт о твоём сыне. — Тэхён кидает взгляд на малыша – тот уже строит глазки официантке, которая мимо них проносит воду.       — Ну, если ему к тому моменту будет хотя бы восемнадцать, а ей не больше сорока пяти, — он криво ухмыляется, — то я подумаю. Но сначала – армия. Потом универ. Потом работа. Потом ипотека. И только потом свадьба. Если всё пойдёт по плану.       — Уф, — вздыхает Джиу. — Вот поэтому я с ним и не пойду на это. Я человек искусства. Меня пугает твой план.       Юнин тихо смеётся, прикрывая рот ладонью. А Тэквон с абсолютно серьёзным видом поворачивается к Тэхёну.       — Пап, а когда я вырасту, я правда могу жениться на Джиу?       И тут уже закашливаются все – кроме Тэхёна, который спокойно улыбается и отвечает:       — Если она согласится, и если к тому моменту тебе не надоест её характер – кто я такой, чтобы запрещать?       — Эй! — Джиу легко ударяет Тэхёна ногой под столом. — Ты это сейчас кому сказал?       — Сыну. Но можешь принять на свой счёт.       Юнин смеётся громче всех. А Тэквон, кажется, впервые за весь день смеётся вместе с ней. За столом действительно воцаряется наконец-таки долгожданная семейная тишина – не гнетущая, а скорее уютная. Тэквон отрывается от ложки с рисом, делает большой глоток сока, облизывает губы и вдруг, как гром среди ясного неба, восклицает:       — А вы помните, что у меня уже совсем скоро день рождения?       — Ох, начинается, — закатывает глаза Юнин.       — Мне будет пять! — торжественно сообщает ребёнок всем, кто вдруг не в курсе. — ПЯТЬ! Я буду таким взрослым! Самым взрослым!       — Что ты говоришь, — притворно ахает Джиу. — А я-то думала, тебе уже как минимум шестнадцать, с таким-то характером.       — Нет! — дёргает плечом мальчик, надувая щёки. — Мне пять! Но можно и шестнадцать, если вы купите мне всё, что я хочу.       — Не уговорил, — сразу отрезает Юнин. — С таким поведением ты вообще останешься без подарков. Будешь сидеть дома, смотреть мультики и завидовать другим детям.       Тэквон поджимает губы, но на этот раз уже без привычного боевого рыка. Он косится на Тэхёна с видом «Ты же за меня, да?». Тот не подводит.       — А что бы ты хотел, малыш? Вот прям мечта, что бы ты хотел на свой день рождения?       Глаза Тэквона моментально загораются:       — Котёнка!       — Вот и понеслось, — бормочет Юнин, откидываясь на спинку стула. — Он выпрашивает котёнка уже третий месяц. До этого был кролик, потом собака, потом снова кот, потом хомяк, потом две улитки и соседский ёж.       — Но котёнок – это по-настоящему! — обиженно оправдывается Тэквон. — Я уже придумал, как его будут звать! Жужа. Или Мурмур. Или Пеппи. Зависит от ушей. — Тэхён приподнимает бровь.       — А ты не хочешь сначала узнать, мальчик это или девочка?       — Зависит от того, что быстрее попадётся, — философски заявляет малыш.       — Ты не забывай, — вмешивается Юнин с холодной логикой прокурора, — что у тебя игрушки разбросаны по всей квартире и три сломанных машинки, которые мы так и не починили. Котёнок – не игрушка. Это живое существо.       — Я бы заботился о нём! Кормил бы! Купал! Чистил бы ему… — он задумывается, морщится, — ну ладно, это ты бы делала, мама, но я бы помогал.       Тэхён слегка улыбается.       — Знаешь, когда-нибудь, может быть, у нас и появится котёнок. Но пока это слишком большая ответственность. Может, что-то попроще?       Тэквон задумывается. Серьёзно. Щёки надуваются. Брови сдвигаются. И вот он выдаёт:       — Ладно. Тогда… братика.       Юнин с размаху давится чаем. Звон палочек, лёгкий хрип, Джиу делает вид, что захлебнулась. Тэхён тоже зависает, только моргает.       — Прошу прощения? — сухо уточняет Юнин, поднимая взгляд.       — Ну братика! Чтоб играл со мной в динозавров! — Тэквон оборачивается к Тэхёну. — Пап, ты же можешь сделать мне братика?       У Тэхёна дёргается уголок губ. Джиу уже под столом – прикусывает салфетку, чтобы не заржать в голос. Юнин испепеляет сына взглядом.       — Нет, никаких братиков, забудь.       — А если сестричку? — продолжает наивно давить малыш. — Тоже нельзя?       — Да хватит, — отрезает Пак, глядя на сына, как на арестованного. — Ни братика, ни сестрички, ни котёнка. Максимум – ещё одна машинка и коробка Лего. Всё. — Тэквон дуется. Джиу, не удерживаясь, хихикает:       — А можно мне быть крёстной мамой будущего братика? Ну, на перспективу?       Тэхён смеётся.       — Учитывая, что он уже успел сделать тебе предложение – тебе придётся быть и крёстной мамой, и невесткой одновременно.       — Договорились, — улыбается Джиу. — Всё равно выбора у меня нет. — Юнин вздыхает, прикрывая лицо ладонью. А Тэквон счастливо тянется за куском блинчика.       — А я всё равно хочу братика! Или сестричку! — упрямо заявляет он, кладя локти на стол и подпирая тыльными сторонами ладоней щёки.       — Уже начали, — бурчит Юнин, отодвигая его локти. — Локти со стола убери. Это невежливо.       — Ага, — кивает Тэквон и тут же снова кладёт локти обратно. Тэхён бросает на него строгий взгляд. Тэквон тут же убирает локти. Снова. — Ну вот, — с придурковато-обиженным лицом продолжает малыш, — никто со мной не играет. Все только и делают, что учат. А я никого не учу. А мне хочется кого-то учить!       — Разумеется, — бубнит Джиу, откусывая от кима. — Как будто ты уже всё выучил, что тебе говорят.       — Это неважно! — возмущается ребёнок. — Главное, что я хочу сестричку.       — А зачем тебе сестричка? — лениво интересуется у сына Тэхён, кладя локоть правой руки на спинку стула, на котором сидит Юнин. — Играть с ней в «Мортал Комбат»?       — Нет! — серьёзно заявляет Тэквон. — Я бы её защищал. От всех. Даже от мамы.       — Простите? — Юнин на этом месте приподнимает бровь.       — Ну ты же иногда злишься, — оправдывается мальчик, глядя куда-то вбок. — На меня. Сестру бы не ругала. Её же жалко было бы.       — Прекрасно, — язвит Юнин, забрасывая ногу на ногу. — То есть я монстр, ты святой, а сестра – мученица.       — Да! — поддакивает мальчик.       — Угу, — подтверждает Тэхён, пряча смешок в рукав.       — И я бы её учил! — не унимается Тэквон, драматично вскидывая руки. — Как правильно строить космические корабли из подушек. И как ругаться, если тебе не купили котёнка.       — Весьма полезные навыки, — кивает Джиу. — Особенно про кота. Надо будет записать.       Тэквон меж тем смотрит на отца. Видимо, решая, что сейчас – кульминационный момент.       — Пап, ну ты можешь мне сделать сестричку? Ну пожаа-алуйста!       — Малыш, — начинает Тэхён, возвращаясь к еде, — у папы нет такой функции. — Юнин сдерживает истерический смех и косится на него.       — Функции, — повторяет она. — Ты звучишь, как банкомат. Случайно не выдаёшь наличными?       — Только по праздникам, — бросает Тэхён. — И то – если никто не дёргает за уши.       — Я не дёргал, — тут же сообщает Тэквон. — Это мама. Когда я не хотел чистить зубы.       — Потому что ты ел в два ночи рисовый пирог с клубничным джемом, потом спрятался под кровать и говорил, что ты улитка, — напоминает Юнин.       — Потому что я и был улиткой! — вскрикивает мальчик. — А улитки не чистят зубы!       — Потому что у них их нет, — устало добавляет Джиу. — Что вполне логично. — Тэквон хмыкает, снова складывает губы бантиком.       — Ну, сестричка могла бы меня понимать. Она бы знала, что улитки – это важно.       — Я тебя понимаю, малыш, — мягко говорит Тэхён, наконец откладывая палочки на поднос. — Правда. Но понимаешь, сестричку нельзя просто взять и попросить. Она не появляется от желания. Это сложно. Это… взрослые должны договориться.       — А вы договоритесь? — искренне спрашивает у отца Тэквон, хлопая ресницами. Тишина за столом становится почти осязаемой. Тэхён медленно переводит взгляд на Юнин. Юнин смотрит на него в ответ. Джиу смотрит на обоих. Кимчи на тарелке смотрит в пустоту. Над столом висит пауза.       — Я думаю, — говорит Тэхён, не отрывая глаз от Юнин, — сначала нам нужно убедиться, что у тебя будет день рождения, а не домашний арест.       — Вот именно, — подхватывает Юнин, согласно кивая и грозно тыча в сына палочками. — А потом уже будем думать, как ты себя поведёшь.       — А я всё равно хочу, — Тэквон снова надувает щёки. — Хочу сестричку. Хочу, чтоб у неё были такие же глаза, как у меня. И чтобы она тоже злилась, когда её не слушают. — Малыш демонстративно встаёт на стуле, как мессия на горе. — Я хочу, чтобы меня кто-нибудь учил обнимать. А не только читать! И чтобы был кто-то, кто меня любит, а не ругает всё время!       — У тебя есть мама, — с напускной строгостью напоминает сыну Юнин. — И она тебя любит. И папа у тебя есть. И Джиу, и Чимин.       — Но у меня нет сестрички! — хнычет ребёнок, два раза подпрыгивая на стуле. — Пап, ну скажи маме…       — Хватит, — перебивает мальчика Тэхён. — Ещё одно слово – и ты точно останешься без подарков.       Мгновение погодя, Тэквон внезапно вскакивает со стула и, не дожидаясь разрешения, шмыгает в сторону витрины с игрушками, где красуются пластиковые динозавры, крутящиеся попрыгунчики и какие-то странные, кривые пластмассовые шкатулки с наклейками.       — Он вообще знает, что такое «не трогай руками»? — спрашивает Юнин, глядя ему вслед.       — Нет, — буднично отвечает Тэхён. — И, судя по всему, знать не хочет.       Джиу в этот момент поднимает звонящий телефон, и выражение её лица резко меняется – в глазах появляется знакомый холод. Она косится на экран, без звука говорит «Извините», поднимается и отходит, поджав губы. Юнин одними губами произносит «Хан», смотря подруге вслед, а Тэхён только коротко кивает. Некоторое время они молчат, наблюдая, как Тэквон крутит на полу какую-то непонятную штуковину и что-то ей объясняет. Потом Юнин вдруг шевелится, вспоминая:       — А, слушай. — Она тянется к сумке, достаёт знакомую чёрную карту и протягивает Тэхёну. — Совсем забыла отдать. Это… в пятницу ты дал. Сказал купить всё, что надо. Так вот – я всё купила. И Тэквону обувь, и еду на месяц вперёд. Там, на этой карточке, по-моему, ещё осталась половина бюджета Франции.       Тэхён даже не смотрит на карту.       — Оставь себе. У меня таких ещё штук десять в кошельке болтается. Уже не знаю, куда их совать.       — Да не надо мне! — Юнин настойчиво пихает карту ему под нос, ведя той по столу. — Мне ничего не нужно. Всё уже куплено. Кроме того, что ему на самом деле не нужно. А это я и не купила.       — Малыш, — спокойно говорит Тэхён, потом поднимает карту и возвращает обратно в девичью руку. — Оставь. Просто на всякий случай. Или на неслучайный случай.       — Тэхён… — выдыхает Юнин, — я серьёзно.       — И я тоже.       — Мне и моей карты хватает, — бубнит она, засовывая карту Тэхёна обратно в сумку. Тэхён смотрит на неё какое-то время, а затем тянется ко внутреннему карману пиджака и вытаскивает оттуда тонкий белый конверт.       — Ну, раз уж пошла такая пьянка, — и он протягивает ей конверт. Юнин удивлённо поднимает взгляд и берёт тот в руку.       — Что это?       — Просто открой.       На обёртке – эмблема банка – KB Kookmin Bank. Уже понятно. Юнин осторожно вскрывает конверт. Внутри – футляр с красивой матовой обложкой. А внутри – новая карта. Пастельно-бежевая, с перламутровым отливом, будто сделана из молочного стекла. Эмбоссинг с её именем, другие данные. Номер карты: 4592 3810 7645 2294. VALID THRU: 07/26. Имя владельца: PARK YOONIN. В правом нижнем углу – логотип VISA Infinite. В левом верхнем углу – золотистый логотип KB 국민은행. С задней стороны – полоса для подписи, чип и голограмма Visa. Всё изящно, сдержанно, дорого. Никаких кричащих элементов – всё будто бы создано специально под её вкус.       — Это что?..       — Visa Infinite, — говорит Тэхён. — Заказал в тот же день, когда ты проигнорировала мою просьбу дать мне реквизиты своей карты.       — Я не игнорировала! Я просто… — запинается Пак. — Я не знала, что сказать…       — Ну вот, — улыбается мужчина. — Зато теперь у меня есть данные этой. И я смогу переводить тебе деньги, когда посчитаю нужным.       — Зачем?!       — Потому что могу.       Юнин смотрит на него – возмущённо, растерянно, почти смешно.       — Тэхён, я не содержанка.       — Знаю. Ты моя женщина. Разница – принципиальная.       — Ты просто… — Она надувает щёки. — Ты слышишь себя?       — Абсолютно. Более того – мне нравится, как это звучит.       — Я не прошу у тебя ничего, — шепчет Юнин, опуская глаза. — Я даже… я не умею принимать. У меня раньше вообще ничего не было.       — А теперь есть, — Тэхён смотрит на неё, протягивает руку и приподнимает её лицо за подбородок. — И я хочу, чтобы ты знала: тебе не нужно ничего просить. Просто жить. Жить со мной. Жить спокойно. — Юнин смотрит на карту в руках. Та до смешного лёгкая, как пластиковая игрушка.       — У меня было ощущение, что жизнь – это когда ты всё время ждёшь удара, — признаётся она. — А потом… я не знаю, что происходит. Ты появился. Я с тобой, и мне… страшно.       — Почему?       — Потому что вдруг всё стало хорошо. А я не умею «хорошо».       Тэхён берёт её руку, в которой всё ещё лежит карта.       — Тогда учись. Вместе со мной.       Юнин ничего не отвечает. Просто опускает глаза, улыбается, а потом быстро шмыгает носом и запихивает конверт в сумку.       — Дурак ты, — бормочет она.       — Знаю. Но ты меня выбрала. Так что… кто тут настоящий дурак?       Юнин, наконец, иронично смеётся и переводит взгляд на Тэквона. Тот увлечённо возится у витрины. Он уже минут пять как ведёт диалог с пластмассовым динозавром, с совершенно серьёзным видом объясняя ему, почему нельзя быть зелёным и при этом рычать. Юнин выдыхает и, не говоря ни слова, медленно откидывается головой Тэхёну на плечо. Тэхён поворачивает к ней лицо и прижимается правой щекой к её макушке. Он чувствует, как она дышит. Как тонкие пряди её волос касаются его шеи. Как её ладонь, опущенная между ними, всё ближе подбирается к его пальцам.       — Ты не забыл, каково это, да? — вдруг говорит Юнин, не открывая глаз.       — Что именно?       — Быть рядом. Вот так. Просто рядом.       — Нет. Я не забывал. Я ждал.       — Долго?       — Шесть лет.       Юнин прикусывает губу, глаза всё ещё закрыты.       — Я иногда думаю… а что если это сон? Что если я придумала себе, что ты меня любишь.       — Ты серьёзно сейчас?       — Ну а что. Люди придумывают себе любовь. Придумывают, будто заслуживают. А потом… остаются одни.       Тэхён накрывает её руку своей. Ладонь к ладони.       — Если б ты придумала, я бы не был здесь.       — Может, ты тоже мой вымысел.       — Ну, тогда ты выбрала себе чертовски красивый вымысел, малыш.       Юнин смеётся – тихо, коротко, почти с облегчением.       — Мне так страшно быть счастливой, Тэ.       — Это нормально.       — Почему?       Тэхён чуть сжимает её пальцы.       — Потому что если ты слишком долго жила в темноте, свет кажется подозрительным. Но он настоящий.       Юнин приоткрывает глаза и смотрит на него сбоку.       — Ты… когда успел стать таким умным?       — С того момента, как полюбил тебя, — пожимает плечами мужчина.       — Это не научная степень, Тэхён.       — Но это даёт иммунитет от всякой хрени. Например, от твоих сомнений. — Юнин усмехается, зарывается лицом в его плечо. Молчит. Тэхён обнимает её свободной рукой и целует в лоб. — Я не уйду, Юнин-а. Не бойся. Даже если будет плохо. Даже если будет страшно. Даже если мы с тобой опять запутаемся.       — А если я опять всё сломаю?       — Я всё склею.       Юнин снова прикрывает глаза. Его плечо – мягкое и надёжное, как подушка. Как дом. Она знает, что он не врёт. Просто не умеет. Всё, что он говорит – правда. И это пугает сильнее любой лжи.       — Тэхён-а…       — М?       — Спасибо за карту. Но ты правда ненормальный.       — Я знаю.       — Мне надо от тебя отдохнуть.       — Так отдыхай. На мне.       — Прекрати говорить такие вещи, у меня кружится голова…       — Это не голова. Это любовь.       Юнин задыхает смешок и тычет ему в бок. Тэхён смеётся. И в этот момент всё становится таким лёгким. Пространство между ними – исчезает. Мир – умолкает. Юнин всё так же лежит, уткнувшись носом в его плечо, точно прячась от собственных мыслей. Пальцы Тэхёна лениво чертят круги на её ладони – не задумываясь, просто чтобы чувствовать её. Знать, что она рядом. Здесь.       — Я тебя люблю, — вдруг говорит Юнин. Тэхён замирает. Хлопает глазами. Медленно поворачивает к ней голову, но не говорит ничего – просто слушает. — Я… я опять влюбляюсь в тебя, Ким Тэхён.       — Опять?       Юнин кивает, сильнее прижимаясь к его плечу.       — Всё заново. Как будто с самого начала. Только… хуже. В смысле – сильнее. В смысле…       — Это не хуже, Юнин.       — Нет, хуже. Потому что теперь я знаю, как это – тебя потерять.       — И?       — И теперь я боюсь. Больше, чем когда-либо.       — А я не боюсь, — говорит Тэхён.       — Ты не боишься, что я опять сделаю что-то глупое?       — Боюсь.       — Тогда?.. — Юнин приподнимает голову с его плеча. Тэхён улыбается. Касается её щеки большим пальцем, мягко, как лепестка розы.       — Я просто верю, что ты останешься.       — Я люблю тебя, Тэ, — снова говорит Юнин, накрывая его руку своей тёплой ладонью. — Очень сильно. Даже когда злюсь. Даже когда ревную. Даже когда хочется убежать. Даже когда думаю, что не заслужила.       — Ты заслужила.       — Откуда ты знаешь?       — Я просто знаю. И всё.       — Ты ужасен, Ким Тэхён, — Юнин смахивает слезу с уголка глаза.       — Сама выбрала.       Некоторое время они просто молчат. Потом Тэхён вдруг, почти между делом, говорит:       — Сегодня пришли результаты.       Юнин не спрашивает, какие. Просто замирает на мгновение. Тэхён чувствует, как у неё сбивается дыхание. Юнин не поднимает головы, не делает резких движений. Только смотрит.       — Я поняла.       Тэхён кивает, смотрит куда-то в пустоту перед собой, говорит всё тем же спокойным голосом:       — Теперь я точно знаю. Не то чтобы я сомневался… Но теперь… теперь всё. Без вопросов.       Юнин медленно отстраняется от его плеча. В её взгляде – смесь вины, облегчения и тихой тревоги.       — Ты злишься?       Тэхён смотрит на неё – серьёзно, внимательно, без укоров.       — Нет.       — Совсем?       — Злиться надо было раньше. Сейчас – поздно. Сейчас я просто хочу, чтобы мы всё делали правильно.       Юнин кивает, смотрит вниз.       — Спасибо, что… ты вообще… всё ещё рядом.       — Ты не избавишься от меня, Пак Юнин. Даже не надейся.       — Даже если я всё ещё боюсь?       — Даже если. Особенно если. — Тэхён берёт её за руку. — Просто… не отпускай.       Юнин сжимает его пальцы в ответ.       — Не отпущу.       И в этот момент из-за угла выбегает Тэквон. С дикими глазами он мчится обратно к их столику.       — АААА-ААА!!! ПАПА!! МАМА!! ОН УМЕЕТ ПРЫГАТЬ!!       Юнин смеётся, откидываясь на спинку стула. Их реальность снова догоняет их – шумная, неугомонная, с маленьким драконом по имени Тэквон. Тот несётся к ним, будто за ним гонится армия огнедышащих ящеров.       — Пааа-аап! — визжит он на весь зал, спотыкаясь и размахивая руками. — Ты не поверишь, я там увидел динозавра! За стеклом! Настоящий! Огромный! С зубами! Он на меня как посмотрел! — Тэквон с разбега влетает в Тэхёна, тот ловко ловит его и сажает себе на колени.       — Настоящий, да? — усмехается Тэхён. — А ты его не укусил?       — Он бы меня сам съел! — горячо возражает Тэквон. — У него были такие зубы! Как у акулы! Нет, как у двадцати акул! Вместе!       — Ну, тогда ты точно молодец, что сбежал. Не хватало, чтобы нас съели прямо в торговом центре, — кивает Тэхён, гладя сына по макушке.       — Я тоже так подумал, — серьёзно говорит Тэквон, кидая взгляд на витрину. — Но если он снова на меня посмотрит – я тоже на него посмотрю.       Тэхён едва сдерживает смешок.       — Правильно. Глаза в глаза. Мужчина против рептилии.       Юнин смотрит на них – на Тэквона, устроившегося у Тэхёна на коленях, на то, как Тэхён обнимает его без малейшего напряжения. Она почти не дышит от чувства, разливающегося в груди – тяжёлого, большого, но удивительно тёплого. Медленно берёт в руку телефон. Открывает контакт. «Мой Тэ». Пальцы на долю секунды замирают над иконкой. Потом она нажимает «Изменить». Стирает старое. Вводит новое. «Любимый». Сохраняет. И долго смотрит на экран, пока тот не гаснет. А в груди всё ещё горит. Тихо. Верно. Навсегда.

* * *

      На часах 00:17. Квартира погружена в полную тишину: Тэквон давно спит в своей комнате, Чимин у себя, а за окном даже город шумит иначе. Лунный свет, словно серебристая вуаль, струится через полуприкрытые шторы. Юнин лежит в кровати, уткнувшись носом в подушку, с телефоном в руке. Одна нога под одеялом, вторая – снаружи. Волосы растрёпаны, на ней – тонкая, хлопковая, розовая ночнушка с белыми кроликами, в которой уже неделю подряд спится особенно хорошо. Телефон прижат к груди, потом снова перед лицом, потом обратно – она не может остановиться. И не хочет. На губах – глупая, счастливая улыбка, которую она никак не может стереть. Смешно. Только недавно он её не читал, а теперь… теперь он опять её. И она – его.       На экране:

Любимый: Спишь, зайчонок?

Я: Нет, я тут. Ушки навострила. Хвостиком виляю

Сообщение прочитано 

Любимый печатает…

Любимый: Ты вообще в курсе, насколько ты милая? Запрещённо милая

Я: Ты в курсе, что я только что уткнулась в подушку и захихикала? Как дурочка…

Любимый: Ты моя дурочка. Только моя

      Юнин улыбается так широко, что аж щеки ноют. Переворачивается на спину, потом снова на бок, потом снова на спину. Телефон чуть не выскальзывает из пальцев, но она его ловит и снова беззвучно смеётся. Каждое движение заставляет хлопковых кроликов на её ночнушке шевелиться, будто они тоже участвуют в этом ночном танце эмоций.  Я: Ты знаешь, я иногда думаю… что у меня теперь будут морщины от тебя. Только от улыбок

Любимый: Значит, буду гладить каждую. Губами. Тебя вообще гладить хочется всегда. И везде

      Юнин дёргает ногой под одеялом, словно ток прошёл. Кусает губу. Лоб спрятан в подушке. Телефон в её руках кажется живым – тёплым, пульсирующим в такт сердцу, которое стучит, как испуганная колибри в клетке из рёбер. Когда на экране вспыхивает «Любимый печатает…», её ступни начинают непроизвольно скользить по простыне, словно пытаясь убежать от сладкого напряжения, нарастающего под кожей. Она ловит себя на том, что задерживает дыхание, и воздух из лёгких выходит прерывистым смешком, растворяясь в тишине комнаты.  Я: Сейчас бы ты пришёл, я бы тебя даже не ругала за то, что ты холодными руками под мою ночную рубашку полез. Честно

Любимый: Я бы сначала к животу, ты же знаешь. Там моё любимое место

Я: Моё – между твоей шеей и плечом. Там тепло и пахнет тобой

Сообщение прочитано 

Любимый печатает…

      Пак снова ворочается, пока Тэхён строчит ответное сообщение, и подгибает ногу под себя, как будто хочет спрятаться в самой себе от всех этих чувств. Но от них уже не спрятаться. Да и не хочется. Его слова обжигают, как карамель – сладко и больно одновременно. Губы сами собой тянутся к телефону, целуя холодное стекло – глупый ритуал, ставший тайным обещанием. Внезапно вспоминается, как его пальцы совсем недавно поправляли ей непослушные пряди.

Любимый: А можно я завтра вместо работы просто приду к тебе и буду лежать?

Любимый: Целый день. Ты будешь работать, а я – тебя нюхать

Я: Можно. Даже нужно. Я поставлю чай, дам тебе ноут, дам тебе щёку. А потом всё остальное

Сообщение прочитано 

      Юнин закрывает глаза, прижимает телефон к губам. Всё в ней смеётся, всё живёт.

Любимый печатает…

Любимый: Я люблю тебя. В этом ничего нового. Но всё равно не устану писать

Я: Я люблю тебя. В этом всё моё новое. И всё самое настоящее

Сообщение прочитано 

      Комната всё так же залита мягким светом, а Юнин уже укуталась по уши в одеяло, выглядывает только кончик носа и руки, держащие телефон. Она уже третий раз подряд перечитывает последние сообщения – потому что они такие… идиотски прекрасные. Потому что это снова они.       На экране мигает:

Любимый печатает…

Любимый: Моя ж ты крошка-клубничка. Ты вообще хоть представляешь, как я по тебе с ума схожу?

Я: Нет. Но если ты продолжишь так меня называть – я начну пищать, как морская свинка

Любимый: Хрррррр. Это ты? Моя свинка с мятным носиком

Я: Ты сам мята! Мята с корицей. И с обнимашками

Любимый: Съешь меня?

Я: В два укуса. Сначала шею. Потом губы

Любимый: Ты как будто в курсе, где у меня слабые места…

Я: Подумаешь. Просто прочитала тебя, как открытую книгу. Она называется «Усталый мишка требует любви»

Любимый: Я не мишка. Я волк. Молчащий, страдающий. И голодный

Я: Волк? Угу. Волк, который просит фотку моей пижамки

Любимый: И целует макушку

Я: Мой ты… обнимательный зверь. С лапами и сердцем

Любимый: А ты мой бутербродик с Юниной. Тёплый. Мягкий. Без других ингредиентов

      Юнин глупо-влюблённо хихикает в подушку. У неё уже всё лицо красное от этих глупостей, и даже пальцы на ногах ёрзают под одеялом. Любовь Тэхёна всегда была, как первый снег – хрупкой на вид, но способной остановить весь мир. Она снова утыкается лбом в подушку, пытаясь задушить смех, который лихорадочно рвётся наружу пузырьками радости.  Я: Слушай, а если я сейчас назову тебя «котлета» – это будет мило или оскорбительно?

Любимый печатает…

Любимый: Если ты будешь рядом, я согласен быть хоть котлетой, хоть пельмешкой, хоть кастрюлей супа

Я: Я тебя съем. Сперва – ушки

Любимый: Только не уши… я же ими тебя слушаю

Я: Я буду шептать тебе, как ты прекрасен. Целыми днями

Любимый: Обещай

Я: …

Любимый: Клянусь, котёнок. Я ж тебя потом в кольцо закатаю

      Юнин сжимает телефон двумя руками, как будто от этого сообщения у неё всерьёз подкосились колени, хотя она уже лежит. Я ж тебя потом в кольцо закатаю. Вот так просто. Вот так внезапно. Её щёки горячи, как грелка. Она перекатывается с бока на бок, бьёт ногами по матрасу и утыкается лицом в матрас. А ещё она вдруг осознаёт, что улыбается ровно так, как мама перед свадьбой на старых фотографиях – до боли, до слёз, до морщин у глаз. И пусть. Пусть каждую морщинку потом он назовёт картой их счастья.  Я: Так. Подожди. Ты сейчас просто шутишь… или «в кольцо» это как… как «в кольцо-в кольцо»?

Любимый: А ты как думаешь? Я просто так называю свои серьёзные намерения кулинарными терминами?

Я: …Я буквально хрюкнула в подушку. Что ты со мной делаешь…

Любимый: Готовлю. Медленно. С любовью

Я: И подаёшь на завтрак вместе с кофе и поцелуями?

Любимый: Каждое утро. И в перерывах между проектами

Я: А на обед?

Любимый: На обед ты лежишь у меня на груди и ворчишь, что я тёплый и дышу громко

Я: Это ложь. Мне нравится, как ты дышишь

Сообщение прочитано

      Юнин уже не может. Она дёргает ногами под одеялом, хнычет от переизбытка чувств, как будто ей шесть лет, и мама разрешила ей съесть шоколадное мороженое на ночь. Я: Ты делаешь из меня существо без костей. Я расплавилась

Любимый: Ты будешь моим желейным пирожком. Мягким, сладким, любимым

Я: Ну всё, я обиделась. Я котлета, пельмешка, пирожок, желе и мандаринка. А ты кто?

Любимый: Я твой. Всё, что хочешь. Хочешь – папоротник. Хочешь – твоя левая подушка

Я: Хочу, чтобы ты был моей тёплой футболкой. Той самой, что пахнет тобой. В которую я лезу, когда скучаю

Сообщение прочитано 

Любимый печатает…

Любимый: Ты уже в ней. Всегда была

      Пауза.

Любимый: А давай видеосвязь? Хочу тебя видеть. Сейчас

      Пак замирает. Потом в панике оглядывается по комнате, как будто камера уже включилась. Я: Ты с ума сошёл? Уже почти час ночи! У меня все спят! Я шепчу тут, как мышь под подушкой. Если Тэквон проснётся – ты за него завтра в садик идёшь!

Любимый: Я согласен. Всё же лучше, чем на работу. Только покажись на одну секунду. Мне нужно видеть, что ты реально вся такая тёплая и растрёпанная

Я: Я не растрёпанная. Я в стадии эстетического разрушения. Как изюм на подоконнике

Любимый: Вот именно таких я и люблю. С взрывом на голове и в пижаме с ёжиками

Юнин: Во-первых, на моей пижаме не ёжики, а зайчики. Во-вторых – нет

Любимый: Да. Одно мгновение. Обещаю молчать. Смотреть. И потом снова писать

Я: Ты хуже Тэквона, когда он выпрашивает ещё одну серию перед сном

Любимый: Тэквон у меня этому и научился

      Юнин закатывает глаза, прячет лицо в ладонях, тихо поскуливает в подушку. Натягивает одеяло до подбородка, вдруг осознавая, как тело помнит его объятия – не вес, а тепло, не давление, а чувство дома. Даже воздух в комнате кажется гуще, слаще, точно наполненный невидимыми частицами их разговора. Когда Тэквон за стеной ворочается во сне, Пак замирает, судорожно сжимая телефон. Но нет – только ветер поёт свою колыбельную за окном, и луна, как преданный союзник, продолжает освещать этот тайный мир из двух человек.       Потом Юнин всё же пишет: Я: Ладно. Одну минуту. И не смей сохранять скриншоты, понял?

Любимый: Честное волчье. Только в сердце

      Экран мгновенно загорается – «Видеовызов от: Любимый».       Юнин замирает, как будто ей только что позвонил сам Будда и предложил личную карму пересчитать. Она смотрит на экран, потом на своё отражение в чёрном стекле и… вскрикивает.       — Ч-чёрт. Подушка, уйди! Волосы! Где резинка?!       Она сбрасывает вызов. На несколько секунд. Ловит своё отражение в выключенном экране. Вид – как будто только что ползала под кроватью за потерянной душой: лохматая, без макияжа, глаза сонные, рубашка с зайцами. О, какой позор! Но губы – улыбаются. Широко, по-идиотски. Юнин быстро приглаживает петухи на голове, потом понимает, что всё равно ни один Тэхён не верит в её «природную гладкость по ночам».       Снова звонок.       Видеовызов от: Любимый.       — Окей. Просто покажись и молчи, — шепчет Пак сама себе. — Как олень в тумане, — и принимает вызов. Экран делится пополам – и на его половине появляется он. Тот самый. Чуть взъерошенный, в серой домашней футболке, волосы лежат как попало, но глаза… тёплые. Как чай в ладонях.       — Ну привет, зайчонок, — говорит Тэхён с той самой улыбкой, которую нельзя подделать, и подкладывает локоть под голову. Его голос звучит сквозь экран, как тёплый дождь по оконному стеклу, а тени от лампы рисуют на его лице золотистые узоры, точно кто-то рассыпал звёздную пыль.       — Я тебя ненавижу, — выдыхает Юнин, чувствуя, как щёки горят даже в полумраке. Её пальцы непроизвольно теребят край одеяла, а под грудью трепещет что-то маленькое и беспокойное, словно пойманная бабочка. — Я выгляжу как половина пельменя, забытая в морозилке.       — Тогда я – твоя вторая половина. Только горячая, — усмехается Тэхён. Пак смеётся, уже не пытаясь прикрыть рот ладонью. Её смех звенит, как колокольчик, затерявшийся в ночи, и даже луна за окном, кажется, придвигается ближе, чтобы услышать.       — Ты спишь сто процентов в чём-то приличном. А я тут, как капля лени.       — Как раз наоборот, — он приподнимает камеру, и свет лампы выхватывает одеяло, скомканное в хаотичную гору, похожую на спящего дракона. Тени пляшут по стене за ним, будто ожившие чернильные кляксы. — У меня тут локальный бардак. Я тоже старался для встречи. Ничего не вышло.       — Почему я тебя так люблю? — Юнин прижимает подбородок к коленям, укутывается ещё плотнее и смотрит на Тэ снизу вверх, в то время как экран телефона становится порталом в параллельный мир, где расстояние – всего лишь иллюзия.         — Потому что ты попала в ловушку. Слишком поздно убегать. — Пауза. Его взгляд тяжелеет, становится глубже. — А я – тебя. Больше, чем когда-либо. Даже когда ты вот такая… енотичная.       — Енотичная? Ты сейчас изобрёл новое слово? — Юнин поднимает бровь, и непослушная прядь волос падает на лоб, словно специально, чтобы Тэхён захотел её поправить.       — Да, — подтверждает он. — Это когда у тебя лохматая макушка, блестящие глаза и выражение лица «Обними меня или убегу в шкаф».       — Угадал.       Они смотрят друг на друга молча. Просто смотрят. Мгновение, два. Экраны между ними уже не кажутся холодными. Это просто окно. Почти окно домой. А где-то за настоящим окном Юнин слышит, как ветер перешёптывается с листьями, повторяя: «Ты его, он твой, ты его, он твой».       — Я люблю, что ты теперь у меня подписан как «Любимый», — говорит Пак, будто признаваясь, и её палец водит по экрану, обводя невидимые контуры его лица.       — У меня ты всё ещё «Моя». Просто. Потому что даже без лишних слов всё понятно.       — Придумай мне что-нибудь. Ласковое. У тебя хорошо выходит.       — Мм… — Тэхён делает вид, что думает. — Моя лунная крошка.       — О, Будда.       — Влюблённый мозг работает по-другому. Прими это.       — Я тебя съем.       — Только осторожно. Я хрупкий внутри.       Тэхён зевает, закрывая рот тыльной стороной ладони, и откидывается на подушки. Камера немного наклоняется, становится видно, как он вытягивает ноги под одеялом. Свет в его комнате приглушён, только настольная лампа где-то сбоку даёт золотистый отблеск на щеке. Юнин прижимает телефон к груди, как будто он теплится от его голоса. Потом снова подносит экран к лицу.       — Ты сонный, — улыбается она, и её голос звучит мягче облака. — Тебе нужно спать, а не со мной болтать.       — Не мешай мне быть счастливым, — отвечает Тэхён и лениво улыбается в камеру. — Сон подождёт. Ты – нет.       — Это потому что ты знаешь, что я могу убежать в шкаф.       — Или под кровать. Или стать паром.       — Тогда я была бы чаем.       — Тогда я пил бы тебя медленно. Без сахара. Только губами.       Юнин хихикает, кутаясь сильнее в одеяло и пряча под тем половину лица.       — Ты невозможный, — шепчет она. — И всё равно – мой.       Тэхён поворачивает голову набок, подбородок прижимает к плечу, и его взгляд становится таким близким, что Пак хочется прикрыть глаза.       — Покажи руку.       — Что?       — Просто покажи.       Юнин вытаскивает из-под одеяла правую ладонь, раскрывает на свету. Бледные линии на коже мерцают в лунном свете, как карта неизведанных дорог.       — Что ты видишь? — спрашивает он.       — Мою руку. Пальцы.       — А я вижу свою. Хочу держать. Так, чтобы больше не отпускать.       Юнин сжимает пальцы в кулак, прижимает его к щеке. Всё внутри неё тает.       — А ты покажи мне своё ухо.       — Моё ухо?       — Да. Ну же!       Тэхён послушно поворачивает голову, и камера ловит его растрёпанные волосы, мочку уха с крошечной родинкой – ту самую, которую Юнин целовала вчера… или сто лет назад? Время спуталось, как нитки в волшебном клубке эмоций.       — Так.       — Просто убедилась, что ты настоящий. А то вдруг я тебя придумала.       — Слишком поздно. Даже если придумала – теперь я навсегда.       Юнин смеётся в голос. Потом прикрывает рот, вспоминает, что всё-таки на дворе – уже за полночь и что за стенами её квартиры спят другие люди.       — Я не хочу, чтобы ты засыпал.       — Тогда давай спать вместе. Просто не клади трубку, — Тэхён уже ложится набок, утыкаясь лицом в подушку. Камера под наклоном показывает его волосы, щёку, руку, лежащую под головой. Свет гаснет почти полностью, остаётся только тусклое сияние экрана. — Ты там? — полусонно шепчет Тэхён. Юнин тоже укладывается, ставит телефон рядом с собой, так, чтобы видеть его лицо.       — Тут.       — Моя маленькая.       — Только мой…       Тишина. Юнин смотрит, как его веки дрожат, пытаясь удержать последние крупицы бодрствования. Её палец тянется к экрану, гладит пиксели, из которых сложены его ресницы. Где-то за окном пролетает сова, шурша крыльями. Два дыхания по обе стороны экрана. И никакой Сеул уже не мешает. Камера всё так же включена. Юнин почти развалилась в подушках, Тэхён лежит боком, смотрит прямо на экран, локоть под щекой.       — Ты вообще знаешь, насколько ты сейчас секси? — говорит он. — Волосы врозь, щёки красные, глаза сверкают… Ты меня дразнишь специально?       — Я лежу тут, как капля лени, — фыркает Юнин, делая пафосное выражение лица. — На мне ночнуха с зайцами. Единственное, что во мне сейчас сексуально, – это то, что я разговариваю с тобой.       — Ошибаешься, — ухмыляется Тэхён. — Ты сексуальна во всём. Особенно в том, как ковыряешь ногой под одеялом. Я вижу, между прочим.       — Перестань! — шипит Юнин и натягивает одеяло в белом пододеяльнике в синий горошек до подбородка. — Ты слишком внимательный. Мне страшно.       — Ну конечно. Страшно, что я угадаю, где у тебя родинка?       — Не смей!       — На бедре. Слева. Почти у линии…       — Тэхён! — Пак зажимает рот рукой и смеётся в подушку. — Ты ужасный, — шепчет она. — Но мне нравится.       — Я могу быть ещё ужаснее, — брови Тэхёна ползут вверх. — Хочешь, скажу, о чём думаю сейчас?       — Нет. Хотя… да. Хотя нет. Хотя… да. Только тихо!       — Думаю, как ты выглядишь, когда только просыпаешься. Та, которая хмурится, лезет ко мне под одеяло и говорит: «Не разговаривай со мной до чая».       — Я вообще не понимаю, как мы с тобой дошли до этого, — Юнин закусывает губу, стараясь не улыбаться слишком открыто и широко.       — До чего?       — До ночных видеозвонков, в которых ты признаёшься, что хочешь обниматься и нюхать меня.       — Хочешь, скажу пошлее?       — Осмелишься – получишь подушкой в нос при встрече.       — Значит, встреча уже планируется?       — Умник.       Тэхён смотрит на неё, не отрываясь. Мягко. Медленно. Серьёзнее, чем секунду назад.       — Если б я сейчас был рядом, я бы не шутил.       — А что бы ты делал?       — Сначала – обнял, — Тэхён подаётся ближе к экрану. — Потом – перевернул. Потом… прижал, чтобы ты не убежала.       — А потом?       — А потом молчал бы. Потому что, когда ты в моих руках, мне больше ничего не надо говорить.       Юнин замирает. Пальцы крепко сжимают край подушки. И только улыбка всё равно вырывается наружу.       — Я всё равно укушу.       — Жду с нетерпением. В районе ключицы. С изюминкой, да?       — С душой.       Юнин дёргает кончиком пальца край одеяла, прячет подбородок, потом медленно поднимает глаза на экран. Несколько минут они лежат в полной тишине. На той стороне – всё тот же Тэхён – ленивый, тёплый, в полутьме, но, кажется, чувствует, что она чего-то не договаривает.       — Ты чего такая тихая? — шепчет он спустя две минуты, и его голос, приглушённый расстоянием, кажется шелестом листьев за окном. — Устала?       — Нет… Просто думаю, — Юнин ёрзает под одеялом, словно пытается найти позу, в которой мысли перестанут жужжать, как пчёлы в стеклянной банке. Внутренняя сторона щеки поддаётся зубам – сладковатый привкус крови смешивается с тревогой.         — Опасное занятие в нашем положении.       Пак хихикает, звук вырывается из неё, как пузырёк шампанского, и тут же снова замирает, будто испугавшись собственной откровенности. Её пальцы медленно рисуют круги по простыне – спирали, которые могли бы стать картой их будущего, если б смелости хватало на большее.       — Я… можно я задам странный вопрос?       — От тебя мне любой нравится. Давай.       — А… ты когда-нибудь… занимался… виртуальным сексом?       Тишина. Даже дыхание по обе стороны экрана становится другим. Не тяжёлым, но внимательным. Тэхён чуть приподнимает брови, не издеваясь, а просто удивляясь, что это прозвучало от неё.       — Так. Ну-ка, — он подозрительно улыбается, — кто это там у нас стесняется, но всё равно спрашивает?       — Я серьёзно! — возмущается Юнин. — Просто… ну… ты взрослый, опытный… А я не знаю даже, как это… происходит. Что люди делают? Что говорят?       Тэхён мягко смеётся – не громко, не насмешливо, просто от того, что Пак Юнин – такая.       — Кто тебя надоумил?       — Никто, — бурчит она, и её щёки вспыхивают румянцем, словно на них пролили гранатовый сок. — Просто я подумала… вот мы сейчас так переписываемся, шутим, и всё вроде как близко. Но есть же люди, которые это делают… ну… реально. Не в шутку.       — Да, есть, — соглашается Тэхён. — И я… ну, когда-то пробовал. Один раз. Давно.       — И как это?       — Холодно.       — Холодно? — удивляется Юнин, и её брови взлетают к потолку, точно испуганные птицы.       — Потому что когда ты хочешь человека, а можешь только представлять, это как пить воду, когда хочется кофе. Гасит, но не греет.       Пак задумчиво молчит. Потом опускает глаза, и её ресницы бросают решётчатые тени на щёки – клетка для чувств, которые не решаются вырваться.       — А со мной… ты бы… смог?       Тэхён улыбается, но не торопится с ответом.       — С тобой… я бы не хотел играть в замену. Я бы хотел дождаться, когда ты будешь под моей рукой. В моей кровати. С настоящими поцелуями, с теплом кожи. Но если ты хочешь попробовать – я буду очень бережным.       — Я не знаю, хочу ли, — осторожно шепчет Юнин. — Просто… я начала об этом думать. Потому что скучаю. Потому что ты далеко, на другом конце города. Потому что я как будто горю, а прикоснуться не к кому.       — Я всегда рядом. — Рука Тэхёна касается экрана, и на миг кажется, что стекло растворяется под его пальцами. — Даже если пока только в экране.       Юнин кивает. В её глазах немного стыда, немного смущения, но больше – доверия.       — Спасибо, что не посмеялся.       — Никогда.       Пак всё ещё смотрит в камеру, а её пальцы, сжатые в кулак под одеялом, будто удерживают тысячу ненаписанных сообщений. На щеках – цвет, которого не бывает у обычного румянца – не розовый, а персиковый, с дрожью у висков, словно под кожей танцуют огоньки. Она смотрит на Тэхёна, потом отводит глаза к окну, где луна висит, как белая запятая в предложении их ночи, потом снова смотрит, уже без страха, только с вопросом, висящим прямо на кончике языка.         — А… ну… — она запинается, и язык будто становится ватным, непослушным. — А вообще… как это делают? Ну, типа… люди. Когда занимаются этим… виртуально.       Тэхён не смеётся. Просто чуть сдвигается, в сторону, поправляет подушку, будто чувствуя, как сильно ей неловко спрашивать о том, в чём хочется разбираться хотя бы на уровне общей теории.       — По-разному, — спокойно отвечает он. — Кто-то пишет, кто-то говорит. Кто-то снимает видео. Кто-то – фото. Кто-то присылает… части тела. Кто-то – только голос.       Юнин вжимается глубже в подушку.       — Части тела?..       — Ну, типа… «Вот моя рука», «Вот твой любимый участок». Или… прямолинейнее, — Тэхён приподнимает бровь. — Хочешь, я покажу, как это бывает… без оголения? Просто в теории?       — Н-нет… я… ну… просто… — Юнин прижимает руку к лицу. — Я даже не знаю, как на это реагировать. Это всё звучит так… дико. И смущающе.       — Всё нормально, — Тэхён тепло улыбается, и его глаза нежно сужаются. — Ты просто не привыкла думать о себе так. А я привык. Мне тебя хочется, даже когда ты в кофте до колен и с бантом на голове. Даже когда ты ворчишь, что руки у меня холодные.       — Я реально ворчу, — Юнин смеётся в ладонь.       — Знаю. И это возбуждает, кстати.       — Ты невозможный.       — Зато честный.       — Значит… пишут. Говорят. Показывают. И ты… ты правда делал это?       Тэхён кивает.       — Один раз. Давно. С девушкой, которая жила в другом городе. — Его взгляд теряется где-то за кадром, в памяти, где пылятся обрывки прошлого. — Не то чтобы мы были близки, скорее… эксперимент. Без души. Просто потому что были далеко, — он замолкает, потом добавляет: — С тобой я не хочу играть в это просто ради возбуждения. Только если ты сама будешь хотеть. Не потому что так делают. А потому что нам так хочется.       Юнин глубже зарывается в одеяло. Только глаза видны: блестящие, тёплые, немного растерянные – два уголька в пепле ночи.       — Я не знаю, чего хочу.       — Я знаю, — Тэхён подпирает голову рукой и дразняще проводит языком по контуру губ. — Хочешь, чтобы было по-настоящему. А не на расстоянии.       — Да… — стеснённо шепчет Пак. — Хочу.       — Тогда подожду. До настоящего. А пока – просто буду любоваться. Моей зайкой. В пижаме. С глазами, которые спрашивают больше, чем рот решается, — Тэхён улыбается. Медленно, сдержанно, как будто бережёт её тишину. Юнин, всё ещё уткнувшись носом в подушку, хмыкает. Но теперь в её взгляде нет той растерянности, которая была минуту назад. Только тепло, разливающееся, как чай в кружке, и решимость, мягкая, как первый снег. Она медленно поднимает глаза к экрану, и в них отражается луна – круглая, полная, как обещание, которое не нужно произносить вслух.        — Знаешь, а я ведь… правда тебя хочу.       На той стороне Тэхён замирает. Не смеётся. Не ухмыляется. Просто смотрит – так, как будто всё в мире остановилось ради этой фразы.       — Не просто люблю. Не просто скучаю. А вот… именно хочу, — она глотает и продолжает: — Физически. Телом. Рядом. Тебя.       — Юнин…       Пак опускает взгляд и почти смущённо шепчет:       — Просто… ты лежишь там, весь тёплый, такой… настоящий. И я чувствую, как сильно мне тебя не хватает. Не просто как человека. А… как мужчины.       Тэхён проводит рукой по волосам, сдерживая дыхание.       — Ты даже не представляешь, как звучишь сейчас. Я бы всё отдал, чтобы быть в двух метрах от тебя. Чтобы не слова, а руки. Не экран, а кожа.       — Я бы не оттолкнула, — тихо, чуть хрипло говорит Юнин. — Не как раньше. Не потому что боюсь, что станет «слишком быстро» или «не вовремя». А потому что ты нужен мне. Потому что я хочу тебя. Очень сильно…       — Я хочу тебя с той секунды, как мы начали переписываться. Но сейчас… — Тэхён подаётся ближе к экрану. — Сейчас я хочу не сорваться. Потому что ты – не то, что берут. Ты – то, что получают, если умеют ждать.       Юнин вздыхает. Кулак сжимается на одеяле.       — Я бы позволила тебе всё. Просто… если бы ты был здесь.       Тэхён отвечает почти мгновенно:       — Я буду. А пока, — добавляет он, — скажи ещё раз.       — Что?       — Что хочешь меня.       Юнин смотрит прямо в камеру.       — Я хочу тебя, Ким Тэхён.       — Тогда я твой.       И Юнин улыбается – не резко, не широко, а так, как улыбаются, когда внутри горит слишком тихий огонь, чтобы кричать о нём вслух. Она прижимает щёку к подушке, взгляд направлен в экран. Тэхён лежит напротив, тоже без движения, только глаза живут – в ней, для неё.       — Ты мой, — шёпотом повторяет она. — И даже если б ты не сказал этого сейчас, я бы всё равно так чувствовала.       — Но я хочу, чтобы ты это знала. Не думала, не чувствовала, не надеялась, — говорит Тэхён. — Я не просто принадлежу тебе. Я сам выбрал быть твоим. До конца. И даже если ты когда-нибудь снова испугаешься – я останусь.       — Не испугаюсь, — выдыхает Юнин. — Я уже испугалась всего, что только можно. Больше не осталось.       Тэхён смотрит в экран. Потом медленно протягивает руку к камере, касаясь стекла.       — Тогда разреши мне хотеть тебя не на словах.       — Разрешаю, — одобряет Пак. — Всё разрешаю.       — Я бы подошёл сзади. Обнял. Провёл ладонью по твоей талии, наклонился к уху, — улыбается Тэхён. — Я бы не спешил. Просто слушал, как ты дышишь. Как ты дрожишь. Я бы держал тебя за бёдра. Просто ладонями. Чтобы ты помнила, где я. Я бы не просил. Я бы спрашивал глазами.       — А я бы отвечала без слов, — судорожно лепечет Юнин. — Потому что тело бы всё сказало за меня.       — Я бы шептал тебе на ухо. Ты моя. Только моя. И никто больше тебя не тронет. Никогда.       — Я хочу, чтобы ты это сделал по-настоящему, — грустно вздыхает Пак. — Не в камеру. Не словами.       — Будет. Всё будет, — Тэхён слегка прикрывает глаза. — Но сейчас – ты уже в моих руках. Даже если пока только мысленно. — Юнин улыбается. Глаза блестят. Сердце колотится. Тэхён снова чуть приподнимается, опираясь на правый локоть. — Завтра я заеду за вами.       — За нами? — сонно улыбается Юнин, моргая тяжелеющими ресницами. — В смысле?       — За тобой и за Тэквоном. Утром. Без споров. Без «Я сама». Его в садик. Тебя – куда скажешь. Хоть на Марс.       — А ты не забыл, что завтра ты вообще-то тоже работаешь?       — Ну так я и собираюсь начать день правильно, — Тэхён криво улыбается. — С тебя и нашего сына.       — Хорошо. Только не забудь, что у меня с утра, возможно, опять будут волосы, как у енота. Не пугайся.       — Если я испугаюсь енота, какой же я тебе волк? — хмыкает Тэхён. — Ты красивая даже в состоянии катастрофы.       — Сладко поёшь, — зевает Пак. — Ладно. Только приезжай не раньше восьми. Тэквона если разбудить слишком рано – он тебя тапком ударит.       — Приму как благословение.       — И кофе не забудь.       — Латте с карамельным сиропом?       — Ты меня знаешь, — еле слышно щебечет Юнин, уже почти засыпая. — Это опасно.       — Я знаю. И всё равно приеду.       Перед тем как обрывать связь, Юнин вдруг приподнимает голову с подушки и смотрит в экран.       — Слушай… — начинает она напоследок, голосом чуть сиплым от сонливости, — я вот тут подумала…       — Да?       — Я же у тебя в телефоне записана всё ещё как «Моя», да?       — А ты проверяла, что ли? — Тэхён улыбается, приподнимая бровь.       — Нет. Но ты сам сказал.       — Ну и что не так? Разве ты не моя? — усмехается тот, устало откидываясь на подушки.       — Моя – это как… — Пак задумчиво щурится, подбирая правильные слова, — как стикер на холодильнике. Вроде тёпленько, но формально. А я теперь, между прочим, твоя официально. Твоя девушка, как бы… отношенчески.       — Ох ты ж, — Тэхён притворно вздыхает. — Началось. Ты хочешь громкое имя?       — Я хочу красивое. Нежное. Особенное. Чтобы никто другой так не был подписан. Чтобы если кто-то увидит твой экран, сразу понял – всё понятно, это она.       — Хорошо. — Мужчина смотрит на неё несколько секунд и потом мягко соглашается. — Тогда завтра ты проснёшься, и я уже придумаю. Назову тебя так, как никого в жизни не называл.       — С угрозой в голосе, — смеётся Юнин. — Только без «Булочка» и «Пельмень». Я всё читаю между строк.       — Ладно. Обойдусь без гастрономии. Ты заслуживаешь имя уровня хочу обнять и не отпускать. Или просто любимая жизнь. Но это слишком поэтично для контактов.       — Тогда удиви меня. Завтра. А пока – просто приезжай утром, — Юнин улыбается, уже совсем сонно, и кутается в одеяло по самую макушку.       — Приеду. За любимой жизнью.       — Доброй ночи, любимый.       — Доброй ночи, любимая.       Связь мягко обрывается, экран гаснет, и Юнин остаётся в полутемноте, с тишиной, которая больше не кажется одинокой. Она смотрит на чёрный сенсор ещё пару секунд, словно тот всё ещё греет. Потом медленно переворачивается на спину, закидывает одну руку под голову, а другой прижимает телефон к груди. О, Будда Шакьямуни. Ну всё. Меня накрыло окончательно. Она улыбается в потолок, как сумасшедшая. Даже не просто улыбается – она светится. Изнутри. Где-то под рёбрами происходит что-то абсолютно невозможное: тепло, дрожь, какое-то еле сдерживаемое «Аааа», только немое. Потому что кричать нельзя – Тэквон спит, Чимин спит. Потому что кричать стыдно. Потому что она – взрослая. А внутри – девчонка, которой только что любимый человек по видеосвязи пообещал заехать утром и переименовать её имя в телефоне. Как вообще возможно быть таким? Таким добрым. Таким тёплым. Таким смешным, дразнящим, терпеливым, честным. Таким родным.       Она закусывает губу и беззвучно смеётся в подушку. Пятки нервно дёргаются под одеялом, – всё, не держится уже. Пак Юнин, тебе двадцать три, а ты ведёшь себя, как будто тебе шестнадцать и тебе только что написали «Я тебя люблю» в блокноте под партой. Она прижимает телефон к губам. Бережно целует его. Один раз. Просто потому что по-другому не может. Потом ставит будильник, кладёт телефон на тумбу, выключает светильник и ныряет обратно под одеяло. И всё равно улыбается. Потому что она – влюблена. Глупо. Совсем. До корней волос, до кончиков пальцев, до самого-самого навсегда.