blurred lines

Жан не знает, когда он перешёл черту. Он не знает, когда повседневный секс стал для него чем-то большим; когда у него появились чувства. Он знает лишь о том, что сначала Джереми был лишь способом снять стресс, обычным сокомандником, которого Жан трахал, потому что мог. Они оба одиноки, оба Троянцы, и каждый знает, как Джереми привлекателен — так что Жану более чем нравилось заниматься чем-то настолько приятным, удобным и не требующим обязательств. Когда Джереми называет их друзьями с привилегиями, Жан думает, что друзья — не подходящее слово, и они, скорее, товарищи по команде с привилегиями или вроде того. Но так было сначала. Со временем их дружба крепнет — она расцветает медленно, но верно, подкрепляя себя многими ночами, которые они проводят вместе, теряя себя в друг друге и прижимаясь как можно ближе. Это не делает их лучшими друзьями — даже не близко. Жан иногда заливается смехом, когда Джереми шутит, и Нокс отвозит его, когда ему куда-то нужно, но на этом все. Джереми буквально солнце в обличье человека, всегда веселый и лучезарно улыбающийся. В некоторые дни его просто слишком много, и кому-то настолько закрытому и замкнутому в себе, как Жан, легче иногда и вовсе не разговаривать с парнем. Иногда Жан кажется Джереми резким. Деструктивное мышление, характерное Воронам, глубоко укоренилось в сознании Жана, оставив несгладимый шрам, и как бы отчаянно он ни пытался стать похожим на Троянцев, это оказывается напрасным. Они как белое и черное, свет и тьма, кошка с собакой — полные противоположности, предназначенные для разных миров и жизней. Жан мрачный, сдержанный и сломанный, а Джереми невыносимо нежный. Но, тем не менее, они каким-то образом уживаются вместе, не ругаясь. Единственное, что они делают — это кидают мрачные взгляды, когда думают, что один из них не смотрит, но на этом все. Они никогда не говорят друг другу что-то, что может ранить или обидеть, никогда не делают что-то жестокое намеренно. Джереми не Рико. У Джереми доброе сердце, и он безжалостен лишь во время игр, вновь становясь собой, как только ступает за пределы стадиона. Рико был ублюдком, и теперь он мертв. Джереми добр до мозга костей, и он здесь. В любом случае, их споры всегда может разрешить хороший секс. Раздражительность Джереми исчезает, когда Жан внутри него, цепляя его за лодыжки и двигая бедрами так, что Нокс издает самые невозможные звуки. Гнев Жана утихает, сменяясь приятной болью, когда Джереми впивается в его спину ногтями. Когда они заканчивают, устало растягиваясь на кровати и пытаясь собрать последние остатки самообладания, вся злость давно пропадает без следа. Однажды все рушится. Джереми сверху, и он переплетает их с Жаном пальцы, пока двигается на его члене в быстром, но не таком неистовом темпе, как если бы им овладел адреналин или отчаянность после матча. Джереми держит обе руки Жана, которыми парень, в противном случае, касался бы Нокса везде, где бы только мог, путешествуя по чужому телу. Вместо этого, Жан наклоняет свою голову вперед, поцелуями исследуя шею Джереми и смягчая укусы посасываниями нежной и нетронутой кожи, которую он раскрашивает, словно холст. Парень сверху издает низкие гортанные стоны, и Жан сотрясается. В какой-то момент их неистовый и снимающий напряжение секс медленно перерастает во что-то более важное и значащее. Границы всегда были такими четкими, но теперь они расплываются. До этого момента Жану было удобнее не знать о том, что он живет во лжи. — Жан, — с трудом произносит он. — О боже. Жан, ты потрясающий, ты знал это? Жан не знает, как ответить на это, поэтому он слегка приподнимает бедра, наполовину входя в Джереми и вытягивая из него очередной стон. Когда Жан повторяет движение, он оказывается награжден самыми красивыми звуками, которые он когда-либо слышал в своей жизни. — Блять, ты т-так хорош. И пусть Джереми любит говорить во время секса, однако его словам не достаёт того привычного ему отчаянного тона, который в тот момент вдруг сменяется нежностью. О нет. Но Жан не может остановиться. — Блять, — он рычит, подкрепляя слово покусываниями шеи Джереми. Он скоро кончит, и каждое движение лишь приближает его к оргазму. Слова Джереми еще больше затягивают его в пучину, и уже слишком поздно — он тонет и ему глубоко плевать на это. — Жан, вот дерьмо, — Джереми стонет, задыхаясь. Даже когда они ускоряются, важность происходящего остается, преследуя каждое из их движений. Голос Джереми срывается на вой, на что-то, что звучит как «пожалуйста».. И Жан просто обязан отстраниться и посмотреть на него. Это оказывается ошибкой. Широко раскрытые карие глаза Джереми сверкают и кажутся почти черными, а губы замирают в беззвучном стоне наслаждения. Все те месяцы до этого дня, когда они только начинали спать друг с другом, Жану нравилось смотреть и ощущать тело Джереми. Это же нечто другое. Раньше это было способом трахнуть кого-то, и по счастливой случайности этот кто-то оказался настолько великолепным. То, что он спал именно с Джереми Ноксом, никогда ничего не значило. Однако теперь осознание того, что Жан занимается этим именно с Джереми важно, и, отчего-то, делает все в разы лучше. Товарищи по команде с привилегиями кажутся чем-то неподходящим. Даже друзья с привилегиями звучит неправильно, теряя в себе слова, которые Жан так отчаянно хочет сказать, но не сможет в ближайшем будущем. Ведь Джереми сразу обозначил, что все это не приведет к отношениям. Жан целует Джереми, пока они достигают пика. Жан кончает так сильно, что почти отключается, но ощущение рта Джереми возвращает его в реальность, когда они медленно приходят в себя. Поцелуй выходит обжигающим и неряшливым, говоря за себя обо всем, что Жан не мог обратить в слова. — Вау, — в конце концов выдыхает Джереми. Жан безмолвно соглашается. Вместе они засыпают, сплетаясь под одеялом Жана, и между ними нет ни лоскутка одежды. Они лежат рядом, и к тому моменту, когда каждый из них просыпается, лицо Жана скрывается в изгибе плеча Джереми, а его рука обвивает торс Нокса. Это непривычно, учитывая тот факт, что Джереми всегда возвращался в собственную постель - даже если ему требовалось несколько мгновений, чтобы вновь начать нормально ходить. Однако в ту ночь ничего не было нормальным. Они трахались с необузданной страстью и нежностью, прижимаясь друг к другу и целуясь с эмоциями, оплетающими их рты. Когда он приподнимает голову с плеча Джереми, то взглядом пытается найти остатки установленных и теперь разрушенных ими границ, но все оказывается таким же, как и прежде. Осознание приходит не сразу. Оно не ударяет его, словно кулаком, и не обозначает себя яркими эмоциями. Оно просачивается, неторопливо растекаясь, словно тягучий сироп, капля за каплей. Это происходит с такой осторожностью и спокойствием, что Жан не видит каких-то изменений. Ничего для него не меняется, пока Жан не оказывается полностью и абсолютно разъебанным, не способным сбежать. Все это время он погружался все глубже и глубже под воду, не осознавая, что тонет. И вот, где он теперь. Он влюблен в Джереми Нокса и ничего не может с этим поделать.