blurred lines

Все, что происходит, напоминает Жану затянувшийся и изнурительный бой. Каждый раз, когда Жан пытается сделать что-то, его словно сбивают с ног, утягивая вниз, на самое дно. Его мозг делает ситуацию еще хуже, постоянно напоминая Жану, что все это — его вина. Его бесконечная глупость, позволившая ему заключить тот договор с Джереми, стала причиной того, что он застрял в ужасной ловушке без возможности выбраться; он был достаточно глупым, чтобы поцеловать Джереми Нокса, решив, что это просто поцелуи, ничего большего. Однако ничто, связанное с Джереми, никогда не бывает простым. Секс никогда не бывает просто сексом. Его улыбка никогда не бывает просто улыбкой. И Жан чертовски ненавидит Джереми за это.

***

— Почему ты прекратил это? Этот вопрос застаёт Жана врасплох. Он поворачивается, чтобы взглянуть на Джереми, не отводящего взгляда от телевизора; то, что парень не следит за происходящим на экране, тут же выдают его глаза, лишенные даже малейшего проблеска интереса. Челюсть Джереми непривычно сжата, и Жан знает парня достаточно хорошо, чтобы понять — этот вопрос зарождался в его голове несколько дней. — Прекратил что? — осторожно спрашивает Жан. — Ты знаешь. То…то, что у нас было. — Я сказал тебе, почему, — отвечает он, стараясь звучать непринужденно. Жан несколько недель боялся, что они вернутся к обсуждению этой темы. — Но я не понимаю. — Это не то, чего ты хотел, Джереми. — И что ты, блять, знаешь о том, чего я хочу? Жан удивлённо моргает в ответ. — Извини, я не хотел грубить, — печально вздыхает Нокс, потирая переносицу. — Нет, все в порядке, — говорит Жан, не разрывая зрительного контакта, даже когда чувствует мурашки искрящегося в воздухе напряжения, пробегающие по его коже. — Ты можешь злиться. — Я не злюсь, — отвечает Джереми, хмурясь. — Я просто… разочарован. «Разочарован» кажется Жану не самым подходящим словом, но он никак не комментирует слова Джереми. Вместо этого он продолжает смотреть телевизор, даже несмотря на то, что какое-то шоу — последнее, что волнует его сейчас. Никто из них не говорит друг другу ни слова, даже когда пальцы Жана слегка пробегают по запястью Джереми.

***

— Жан, — говорит Джереми, растягивая слова. Они приятно повисают в воздухе, заставляя Жана изо всех сил бороться с тянущимися вверх уголками губ. Джереми невероятно здорово — нет, потрясающе — выглядит в сиянии закатного солнца, проливающего свет на россыпь веснушек на его щеках. — Джереми, — отвечает он. Они обмениваются улыбками, сидя на пляже и пропуская песок меж пальцев. — Я люблю тебя, — говорит ему Джереми, выглядя просто идеально со своей глупой улыбкой от уха до уха и ямочками на щеках. — Я люблю тебя… так сильно. Жан широко улыбается без тени смущения; он не помнит, когда последний раз так улыбался — улыбался ли он так вообще. — Я тоже люблю тебя. И тогда он целует Джереми, пальцами скользя по его щекам. Его губы кажутся непривычно… холодными, словно у призрака. Будто все это не по-настоящему. По-настоящему, тем не менее, в его лицо врезается подушка, пробуждая Жана ото сна. Он тут же подпрыгивает, сжимая руки в кулаки в готовности защищаться; его захлестывает паника, и все внутри него кричит Рико Рико Рико, не переставая. Однако все, что он видит — это веснушчатое лицо, взирающее на него снизу. Джеймс никогда не был нежным — ни на поле, ни за его пределами. — В чем, блять, — кричит Жан, — твоя проблема? — Сейчас девять утра, придурок. Через полчаса тренировка, — отвечает он. Когда Моро никак не реагирует в ответ, Джеймс вздыхает, взъерошивая свои волосы нелепого рыжего цвета — они всегда были растрепаны спереди и странно прилизаны сзади, и Жану его прическа кажется просто невероятно глупой. — Ты меня отвозишь. — Я не помню, чтобы я на это соглашался. — Ты согласился, чувак, — пожимает плечами Джеймс. — Капитан вчера не вернулся, так что ты моя единственная надежда. — Джереми не вернулся? — спрашивает Жан, напрягаясь, когда слышит эти слова. — Неа. Я всегда подозревал, что он занимается чем-то гейским с тем футболистом. — Футболистом, — тупо повторяет он, не обращая внимание на оскорбительный комментарий. — Ага. Макуайд или как его там. Парень хорошо играет, но… — Джеймс пытается найти подходящие слова, но бросает эти попытки, пожимая плечами так, словно все это неважно. Однако эта новая информация заставляет Жана пылать от одной мысли о том, что Джереми нашел кого-то другого. Он никогда не считал себя глупым, и прежде мозги никогда не подводили его, однако сейчас… Честно говоря, сейчас он чувствует себя тупым. — Они вместе? Джеймс морщится, и попытки сдержать гомофобные комментарии почти отражаются болью на его лице. Жан даже рад, что парень не знал о их с Джереми договоре, иначе он бы уже переехал. Отсутствие Джеймса не было бы какой-то трагедией, но все же. — Может быть. Я не знаю. — Понятно, — отвечает Жан, стараясь не звучать чересчур заинтересованно. Тем не менее, слова срываются с его губ, прежде чем он успевает подумать. — Как часто Джереми видится с… Макуайдом? К счастью, Джеймс не блещет особым умом и даже не замечает взволнованность Жана, лишь пожимая плечами, и, судя по всему, думая о собственных заботах. — Несколько раз в месяц, может. Одевайся, чувак, нам пора ехать. Жан не перестает думать о возможных отношениях Джереми с Макуйадом на протяжении всего их пути.

***

Жан делает что-то очень глупое. В запасном вратаре Троянцев, Максе, всегда было что-то странно привлекательное; в его внешности не было ничего странного или отталкивающего, однако также ничего миловидного. Его подтянутая фигура и блондинистые волосы очень сильно напоминали о ком-то очень знакомом — и Жан решает притвориться, выкидывая из головы всякие мысли о Джереми, когда он наклоняется и целует Макса. Он на вкус как пиво, а его язык чувствуется очень странно. Он никогда не мог выкинуть Джереми из своей головы раньше, не может и сейчас — Нокс проник под его кожу, не давая Жану ни малейшей возможности забыть о нем. Даже если бы Моро переехал за тысячу миль и сменил свою личность, какая-то предательская часть его разума все равно напоминала бы о мускулистых бедрах, карих глазах, звонком смехе и насмешливой ухмылке Джереми. Он трахает Макса той ночью. Макс узкий и обжигающий, и он чувствуется нормально. Однако «нормально» — понятие растяжимое. По их коже не бегут мурашки, когда они соприкасаются. Никто не выдыхает и не стонет «Ты потрясающий, ты так хорош». Ничто из этого не похоже и никогда не будет похоже на Джереми. Даже не близко.

***

Прошло три месяца. Девяносто два дня. Две тысячи двести восемь часов. Жан никогда не был так раздражён. Ему кажется, что он будто отпустил красивую бабочку, и чем больше он бежит за ней, тем дальше она улетает. Джереми кажется недосягаемым. Они, конечно же, все еще разговаривают — но они только разговаривают. Они не целуются украдкой и не обмениваются намекающими взглядами — Джереми относится к нему как к другу. Просто друзья. Ничего большего. И это вина Жана. Это «ничего» слегка расплывается одной ночью, когда содрогаясь, Жан просыпается, задыхаясь, а в его голове и под кожей пульсируют воспоминания о Гнезде. Джереми клянется, что он уже не спал, но судя по его усталым глазам и отсутствию координации, его разбудил кошмар Жана. — Все хорошо? — Я буду в порядке. Ложись спать. — Это скорее просьба, чем приказ. Но Джереми не слушает. Он спускается со своей постели сверху, подходя к постели Жана и нависая над ним, нахмурившись. Как ему удается выглядеть так привлекательно, когда он хмурится? — Ты такой лжец. — Уходи. — Ты всегда говоришь, что будешь в порядке, и раньше я всегда тебе верил. Но завтра ты будешь пиздец каким уставшим на тренировке, потому что не сможешь уснуть. — Джереми хмурится еще сильнее, не отрывая взгляда от кровати Жана и принимая решение. Он принимает свой лучший голос в стиле «я твой капитан», когда говорит. — Двигайся. — Что? — Я сказал двигайся. — Когда Жан поднимает одну бровь, — скорее от шока, чем из-за чего-то еще, — Джереми вздыхает. — Ты не будешь спать один. — Нокс- — Это ничего не значит, — просто говорит Джереми. — А теперь двигайся. «Я бы хотел, чтобы это что-то значило», — думает Жан. Вместо этого он фыркает, бормоча короткое «ладно». Ему сложно почувствовать себя комфортно, но когда Джереми прижимается к нему сзади, огрождая его от всего, глаза Жана закрываются сами по себе. — Ты хочешь поговорить об этом? — Нет. — Ладно, — говорит он. И вот опять — никакого давления, никаких нарушений границ или ненужных вопросов. — Спокойной ночи, Жан. Ответ занимает у него какое-то время. Джереми, наверное, уже спит, когда Жан мягко шепчет: «Спокойной ночи».

***

Несколько ночей спустя, Жану вновь снится кошмар — в этот раз намного хуже предыдущего. Джереми вновь слезает со своей кровати, глядя на Жана с плохо скрываемой тревогой и заботой. Он залезает в кровать Жана, ложась позади него и крепко сжимая его в своих объятиях, стирая всякое воспоминание о боли и мучениях теплом собственного тела.

***

В третью ночь, когда Джереми проскальзывает в его постель, Жан лежит с широко раскрытыми глазами, слушая, как бьётся сердце Нокса. Он чувствует себя наркоманом, заявляющим, что бросит плохие привычки, а потом тещущим себя маленькими дозами. Все это позволяет ему представить, на что жизнь могла бы быть похожа: Джереми и Жан засыпали бы вместе каждую ночь, не только потому что Жан трясется от едких воспоминаний, решивших всплыть, а потому что могут. Потому что они вместе. Как пара. Как парни. Такая жизнь кажется ему такой полной и невероятной, и Жан ненавидит себя за мысли о том, как сильно хочет этого. — Нам нужно перестать это делать. — Он шепчет, думая, что только темнота услышит его слова. Меньше всего он ожидает услышать ответ от Джереми. — Перестать делать что? Его голос полон усталости и звучит невероятно низко, обжигая шею Жана. Моро думает о том, чтобы притвориться, будто он говорит во сне, однако не верит, что будет жалеть о сказанном. Он ищет в себе храбрость, прочищая горло. — Притворяться. — Притворяться? — Притворяться, что это ничего не значит. Эти слова кажутся резкими и болезненными, повисая в воздухе чересчур долго. Джереми, лежащий позади него, ворчается. — Жан, — говорит Джереми, теперь не звуча так сонно. Жан благодарит судьбу, что они не лежат лицом друг к другу, иначе все эти эмоции заставили бы его сделать что-то глупое — например, поцеловать Нокса. — Это плохо закончится. «Для меня, — мысленно добавляет он. — Это плохо закончится для меня. Это не у Джереми есть чувства, сжигающие все внутри него на постоянной основе. Джереми не придётся долго приходить в себя, в случае чего. Джереми будет в порядке, если все закончится — это Жан будет собирать себя по кусочкам. Он думает, что Джереми сейчас встанет, неловко извинится и вернется в свою кровать. Или, может быть, он останётся, не обращая внимания на последнюю реплику Жана, и уснёт. Жан даже не удивится, если Джереми вообще уйдет — к Макуэйду или еще куда-то. Но он не ожидает, что Джереми прижмётся ближе и скажет «Почему это вообще должно заканчиваться?». — Что? — выдыхает Жан, чувствуя, как мир вокруг него покачивается. — Я серьезно, Жан, — говорит Джереми, звуча невероятно искренне и слегка приглушенно из-за плеча Моро. — Ты закончил все, потому что думал, что я этого не хочу. Но что, если я этого хочу? Жан не знает, как ответить на такое. Он пытается успокоить бурю, накрывшую его сердце, но уже слишком поздно. Слова Джереми вызвали в нём взрыв чувств, с головой накрывая его безмерным теплом и знанием того, что Джереми хочет, чтобы они снова были вместе, занимающим все его мысли. Жан закрывает глаза, стараясь заглушить собственный разум и уснуть.

***

— Ты правда так думаешь? Слова выходят тихими, настолько тихими, что почти оказываются неуслышанными. Жан всегда был очень покорным, однако когда решался сказать о чем-то, то обычно звучал громко и ясно. Они не то, чтобы разговаривали в то утро. Эти слова были первым, что прозвучало в ледянящей тишине между ними — Жан решился растопить её этим вопросом, и теперь он следит за реакцией Джереми, стоящего у тостера. Он всегда выглядит так несправедливо красиво по утрам, со своими взъерошенными ото сна волосами и неряшливой одеждой. Жан привык бояться, однако этот страх другой. Этот страх невероятно болезненный и заставляющий его живот сжиматься от обжигающей тревоги, потому что вся их с Джереми дружба застывает, полностью завися от того, что сейчас скажет Нокс. Джереми смотрит на него впервые за все утро. — Да. Я правда так думаю, — спустя несколько секунд наконец говорит он. Тревога тут же исчезает, сменяясь облегчением, которое так сильно захлестывает Жана, что его голова почти кружится. — Спасибо блядскому Христу, — выдыхает Жан. Джереми встречает его на полпути. Они целуются так, словно тонут, словно им не хватает кислорода и каждый из них — последняя надежда на спасение. Они целуются, и это кажется правильным. После нескольких небрежных и неряшливых движений, Джереми утягивает Жана вниз, одной рукой зарываясь в его волосы, а другой сжимая его задницу. Отчаянные поцелуи сменяются чем-то более медленным — чем-то намного более простым, оживляющим и только их. В конце концов они отрываются друг от друга, но Жан продолжает крепко сжимать талию Джереми в своих руках так, словно умрёт, если отстранится. Ему нужно все это — эта близость, эта привычная теплота и особенная связь. — Я определенно так думаю, — говорит ему Джереми, тяжело дыша. — Ты потрясающий. Жан не думает, что заслуживает этих слов, но позволяет парню вновь поцеловать его. Вновь и вновь. Он надеется, что Джереми никогда не перестанет целовать его.

***

— Ты идеален, — шепчет Жан, целуя нежную кожу Джереми и чувствуя себя так, словно наконец обретает самое дорогое сокровище. Джереми издает странный звук, напоминающий мурлыканье, и ногтями впивается в спину Жана. Возможно, он оставит отметины. Жан всегда ненавидел саму мысль о том, что кто-то оставит на нём метки, однако сейчас, в очередной раз, он понимает, что Джереми единственное исключение. Вскоре Джереми достигает пика с мягким стоном, срывающимся с его губ, и отчаянно глотает воздух широко распахнутым ртом. Жан кончает следом, несвязно бормоча в кожу Джереми, пока сильными толчками врезается в него, выпивая наслаждение до последней капли. — Я люблю тебя, — выдыхает Джереми, пальцами пробегая по потному телу Жана. Слова выходят небрежными и бездумными, так что Жан отстраняется, чтобы посмотреть на Джереми с немым вопросом в своем взгляде — только для того, чтобы оказаться встреченным широкой улыбкой парня. — Правда? — Да, правда, — улыбается Нокс, подрагивая от оргазма. — Я люблю тебя, Жан Моро. Никто из них не обращает внимание на то, как Жан замирает, вслушиваясь в слова. — И я люблю тебя, — наконец отвечает он. И тот довольный звук, который издаёт Джереми, заслуживает всех страданий, через которые он прошел.