Вернуть Эми

— Стой, где стоишь, Дерил Диксон. Я постаралась вложить в этот приказ всю свою уверенность, всю свою злость. Наверно, маловато было того, или другого. Потому что Диксон и не подумал останавливаться. Кошка, муркнув, отпрыгнула в сторону, а я, уже в легкой панике, оглянувшись, сделала шаг назад. Черт с ним, пусть стоит возле двери. Я, если что, сейчас убегу или к Жюли, или к Саше… Каким образом он так быстро дошел до меня? Как я так не заметила даже? Кажется, моргнуть не успела, у он уже рядом. И на меня обрушились воспоминания, флэшбэки прошлого. Наш первый секс в поле. Жёсткий. Практически насилие, принуждение. Его взгляд, постоянный, ощутимый на физическом уровне, волнующий, запускающий такую дрожь по всему телу, что даже не по себе было. Теперь не дрожь. Теперь — волны просто, ураганище! И это он еще не коснулся! Эми! Где ты потеряла стыд? Где ты потеряла достоинство? Он пришел к тебе от Керол! Он вообще, может, не думает об этом! Или опять легкого быстрого жесткого траха захотел… И как то, что должно отвращать, возбуждает? Как? Я отшатнулась, стремясь сохранить хотя бы часть себя, хоть немного, чуть-чуть… Но Диксон протянул руку, преграждая мне отступление, качнулся, прижимаясь всем телом, распластывая меня по стенке. И какая-то, самая похотливая, самая развратная часть меня растеклась мягкой кошкой в его руках, зазвенела мурчанием, заставляя чуть ли не тереться о нравящегося ей мужчину, чтоб пометить его, оставить на нем свой запах. И я не смогла ее сдержать. Он гад, он сволочь, он изменщик! Но как он пахнет… Диксон тоже времени не терял, наклонился и укусил меня за шею! Это вместо поцелуя, надо понимать! — Сучка… — тихо и бешено забормотал, по-звериному прикусывая и зализывая моментально покрасневшую кожу на шее и ключице, — какого хера… Дура… Вот дура… Еле нашел же… Ужасные, оскорбительные слова! Но ноги дрожат, губы сохнут, руки, напрягшиеся, чтоб оттолкнуть, ослабевают, пальцы хватаются за кожаную жилетку, поднимаются к шее, загривку. Я вцепляюсь в его волосы на затылке… Зачем-то. Наверно, хочу все же оттолкнуть. Но через мгновение просто уже держусь, стараясь не упасть, потому что он все делает быстро, с привычной, отработанной многократными тренировками, сноровкой. А я даже не сразу соображаю, что он делает. Вот только, кажется, шею мне кусал, только шептал свои грубые, горячие слова… «Он меня искал? — постепенно доходит до воспаленного мозга, — искал? Да?» И уже руки его на голой коже, как ожог, грубый, до кости, сжимает за талию, разворачивает, и я в панике, которая прорывается через морок похоти, (, а это именно похоть, плохая, Эми, плохая девочка!) понимаю, что он ведь меня сейчас прямо в коридоре общем поимеет! И ему будет откровенно плевать на то, что тут люди ходят. А у меня и так слава не особо приятная! Но вырваться из его рук невозможно. Я пытаюсь что-то сказать, возразить, поворачиваю к нему голову, даже рот открываю. Который он тут же затыкает грубым поцелуем. И я замираю, как бабочка, пришпиленная к дереву булавкой. От него пахнет дорогой. Пылью. Костром. Виски. Сигаретами. Мамочка моя! Я умираю. Я не смогу сопротивляться, мамочка! Не смогу! Его руки… Они везде, они жаждут, они меня буквально рвут на части, я слышу, как трещит моя одежда, этот треск так отдается в ушах, что больно становится. Хотя мне больно от всего. От его рук, от его губ, от его грубости. И от моего подчинения, моей бесхарактерности, моей слабости перед ним. Мне больно. Но я ни за что этого не прекращу. Где-то стучит дверь, раздаются разгульные голоса. Диксон замирает. Грязно ругается. И подталкивает меня к двери моей комнаты. А я… Я иду. Замок открывает он сам. Я не могу, руки дрожат, он за спиной жарко дышит, целует, сводит с ума. До кровати мы не доходим. И если я надеялась, что изменение места действия даст мне хоть немного времени, то зря. Меня просто прижимают к обратной стороне двери, опять животом, штаны дорывают прямо на заднице, хриплое рычание, сопровождающее это действие: «Навертела тряпок на себя, бля», совершенно не остужает, потому что я горю, везде, и особенно там, внизу, где терпеть уже невозможно. И ему, судя по всему, тоже невозможно, потому что никаких дополнительных реверансов не случается, меня тупо и жестко ставят в нужную позицию, дергают на себя и… — Сукаблянахер… Да! Диксон замирает на пару секунд, то ли давая мне привыкнуть к обжигающей резкости, тесноте, от которой слезы из глаз брызжут, то ли сам приходя в чувство. Если у него сейчас, как у меня, темно в глазах, то да, время на адаптацию нужно. Но этому зверю его явно нужно меньше, чем мне. Потому что, когда он делает первый жесткий толчок, я еще не в себе. И так в себя и не прихожу. В глазах темно, он стискивает до боли, он рычит что-то мне в шею, накрывает, обволакивает собой, и двигается, двигается, двигается… А я — уже не я. Я — просто мягкая, податливая глина, бессмысленный мычащий и стонущий кусок плоти. Я поддаюсь, выгибаюсь, позволяю делать с собой все это. И думаю… Хотя нет, не думаю я в тот момент. Просто мысль мелькает, отголосок, что я пожалею. И что Андреа бы… Но я не Андреа. Я не настолько сильная, не настолько цельная. Я — лишь испуганная девочка в мертвом мире. Легкая добыча для хищника. И, наверно, хорошо, что меня взял самый сильный из хищников. Эта мысль не отвращает, как должна. Нет. Я выгибаюсь сильнее, чувствую крепкие зубы на своем плече, звериное рычание, темнота накрывает с головой… И я кончаю. С криком, так и не прорвавшимся через его ладонь на моих губах. Чувствую, как он ускоряется, рычит уже что-то совершенно нецензурное, а потом замирает. Во мне. У меня подгибаются ноги. Если он меня сейчас отпустит, я просто позорно сползу к его ногам. И это будет финал этой глупой истории. И финал моей жизни, той попытки игры в свободную Эми. Я не справилась. Но Диксон меня не отпускает. Поднимает на руки, несет к кровати, раздевает, укрывает одеялом. Нависает надо мной. Смотрит. — А где Керол? Зачем я спросила? Ну вот зачем? Неужели правду от него дождусь? Нет же! — В душе не ебу, — усмехается он. И смотрит. Странно так. Хотя мне, после произошедшего, все кажется странным. — Я их оставил в паре километров отсюда. Захотят — придут. — Но как же ты… — Дура ты, Харрисон, — хрипит он, наклоняясь ко мне и целуя. В губы. Нежно. Диксон — нежно. Это надо пометить в календаре. И меня опять захлестывает знакомой уже волной дрожи. Вот как так? Он же так ничего и не объяснил мне, так ничего и не сказал… Пришел, без слов трахнул у двери, уложил в постель… И, судя по его действиям, собирается еще раз трахнуть… Так ничего и не объяснив… Какого, спрашивается, черта я так млею? Это же глупость. Это — полный бред и дикость… Я это все думаю, конечно, но сопротивляться и не планирую. Диксон ложится на меня, обнимает, и это уже без первоначального остервенения, жесткости, грубости. Он другой, совершенно. И меня этот перепад настроения доводит до безумия буквально в секунду. И Диксона тоже, наверно, потому что он сопит сильнее, сдавленно матерится, рвет с меня одеяло… — Ну вот че это за нахер! Братуха! Это моя баба! Хриплый развязный голос Мерла Диксона звучит настолько неожиданно, что Дерила буквально подбрасывает в воздухе, как кота. Я торопливо ныряю под одеяло, успевая заценить диспозицию. Мерл стоит, заложив большой палец крепкой ладони за пояс джинсов и демонстративно почесывая привернутым к протезу острием штыка щеку. И смотрит на Дерила. Тоже злого и напряженного. Недобро так. Очень даже недобро. И в этот момент мне, как маленькой, ужасно хочется спрятаться под одеяло.