Вернуть Эми

— Слушайте, но это же ужас! Я раздраженно выдыхаю и с громким стуком ставлю кружки с виски на стол. — Осторожней, киска, — цедит Мерл, — разливать пойло — не дело. Я только злобно смотрю на него. Но старшему Диксону, как всегда, на мои взгляды плевать. Он сидит, развалившись, у стола и выглядит очень довольным собой. Счастливым даже. Его брат, как и положено законченному мерзавцу, невозмутимо курит и щурит на меня холодные хитрые глаза. Я невольно вздрагиваю каждый раз, когда ловлю на себе его обещающий взгляд. Кого-то заводит опасность и перенесенный стресс. И этот «кто-то» — не я. Меня до сих пор колотит. Вот как началось с арены, будь она проклята, так и бьет до сих пор. А, пожалуй, и сильнее, учитывая то, что проклятые Диксоны только сейчас изволили открыть рты и поведать мне прекрасную традицию этого города — отдавать все, на что у ребят-добытчиков глаз упадет, им. Тряпку, еду, оружие, машину… Женщину. В разумных пределах, само собой. И то, что не пригодилось Губернатору. Если на вещь было желающих больше, чем один, и, если они не могли договороиться друг с другом миром, то устраивали вот такое вот субботнее шоу. Мерл Диксон принимал участие стабильно. Именно так он и нож свой здоровенный, который крепит на протез, выиграл. Гадостный обычай. Мерзкий. Особенно в том, что касается живых людей. Женщин. В этом новом мире нам пришлось хуже всех. Нежные растения, продукты высокоразвитой цивилизации, не умеющие ни защищаться, ни приносить хоть какую-то пользу. Господи, да я, например, даже готовить не умею! В той, прошлой жизни, были кафе и рестораны, доставка и магазины с замороженными полуфабрикатами. Я на девушек, умеющих, например, испечь яблочный пирог, смотрела, как на отсталых, застрявших в патриархальном мире особей. И защищать себя я тоже не умела. Вернее, думала, что умею, но реалии нового мира быстро это ошибочное суждение опровергли. И вот теперь, в этом городе собрались те, кто выжил в первые жесткие месяцы. Кто понял, что почем в новом мире, кто умеет стрелять быстро, бить, не раздумывая и не париться по всяким моральным поводам. Как и следовало ожидать, большинство таких людей — полные и окончательные отморозки. Негодяи и подлецы. И главный подлец — Губернатор. Тот, кто все это воплотил в жизнь, кто придумал эти людоедские правила. — Но что, если женщина не хочет? — Тогда женщина идет за ворота. — Мерл прикусывает зубочистку, щерится, уже не особо весело, — не все, Барби, такие боевые, как ты. В основном, бабы, попадая оттуда — сюда, за ворота, настолько боятся, что их вышвырнут, что делают все, лишь бы остаться. Среди добытчиков ты — вторая женщина. Потому на тебя сучка Рэйчел так и пялилась. — А кто еще? — Ну как это, кто? — Черт! Саша! Конечно! — Ага, черная кошка. Они с брательником и в городе-то не бывают. — Ааа… Если бы ее кто-то вот так… Захотел? — Барби, ты — дура. — Мерл смеется, потом смотрит на недовольно заворчавшего Дерила, — не, братух, ну чего вопросы тупые задавать? Ну кто ее будет хотеть, когда она при брате? Я вспоминаю огромную, горообразную фигуру Тайриза и киваю. Ну да, тут без вариантов. — Да она и сама кому хочешь по щам надает так, что мало не покажется. Не, тут любят нежных цветочков, таких, как ты, конфетка. Но ты при Диксонах. Так что, можно не волноваться. — Но как же… Как ты вообще здесь… Как вы можете? Зная, что это практически рабство? Это же… Боже… — Ну да, блонди, это не по-людски. Но пока что так. Здесь много зверей, и их надо сдерживать. И давать им куски, чтоб не вздумали рвать когти, понимаешь? Защита города — это тебе не кот начихал. Это ресурс. А еще и ездить надо, добывать еду, одежду, медикаменты… А кто захочет постоянно в эту срань вылазить? — Но подожди… А вот девушка, что была с тобой на воротах, тогда? — А кто тебе сказал, что она не при мужике? Просто она стрелять умеет, херово, правда, но умеет. И шустрая. Вот и на воротах. А на вылазки ее не выпнешь. — А ее тоже… Так? — Ну, а как же? — Черт… — Эй, кукла, ты тут революционные мысли прекращай. — Все же этот гад слишком проницательный, ему не положено быть таким! И вообще, братья Диксоны совершенно неожиданно открылись с совершенно другой стороны. Хотя, про Дерила я давно поняла, насколько он непрост, но вот про Мерла — прямо открытие. — Я просто… — Ты просто маленькая глупая птичка. Вот сиди и не чирикай. — Мерл, пасть завали. — О, сестренка очухалась моя патлатая. А я уж думал, уснул ты. А если не спишь, какого хера твоя баба еще не молчит? Нет способа ее заткнуть? Или мне тебя и этому учить? — Слушай, ты… — Дерил вскакивает, сжимая кулаки, надвигается на Мерл, но тот только ржет, поднимая руки вверх. — Ладно, ладно… Я проверил просто… Уймись. И ты, Блонди, не принимай близко к сердцу. Я ж так… — Говнюк. — Бурчит Дерил, садясь обратно и залпом выпивая виски. — Не без этого. Мерл салютует и тоже пьет. А я смотрю на это безобразие, не имея сил вообще хоть как-то реагировать. За окном ночь черная, мы вернулись с арены, где, оказывается, на кону была я. Прекрасную новость мне сообщили на обратном пути, так, походя. Типа, ничего необычного. Ну могла ты достаться Мартинезу, на волоске буквально висела, хоть Мерл и утверждает, что все продумал и предусмотрел. И еще, оказывается, он такое проделывает не в первый раз. И совсем недавно так же спас девушку, на которую претендовал Мартинез. Просто спас, оставив ей лаг для того, чтоб она смогла сама принять решение, с кем ей быть. Чтоб не насильно. Благородный он, типа. На мой закономерный вопрос, что бы произошло, если б Мерл проиграл, старший Диксон завопил, что такого никогда не произойдет, и он — непобедим, а младший только посопел сердито. Прекрасно. Просто прекрасно. Я дуюсь, никакого желания находиться с ними в одной комнате нет, но уйти некуда. На улице сейчас что-то вроде комендантского часа, а в общую кухню и общий душ я в жизни больше одна не зайду. Потому просто отхожу в сторону и усаживаюсь в уголок кровати. Братья Диксоны продолжают сидеть за столом, лениво переговариваясь и выдыхая клубы дыма. От этого всего комната начинает напоминать ночлежку начала двадцатого века, я про такие читала когда-то, когда в колледже брала курс литературы. Я укладываю голову на мягкое изголовье кровати и раздумываю о том, в какую ловушку попала. Мы попали. Я ведь не смогу. Просто не смогу тут жить. Эта мысль приходит неожиданно, разрушая мнимое спокойствие, появившееся от сытости и ощущения безопасности. Я в безопасности. Меня не тронут, потому что рядом Диксоны. А, учитывая, что Дерил, наверняка, будет ездить за продуктами и таким образом попадет в разряд привилегированных, то и в доме моем наступит определенный достаток. Еда, одежда, медикаменты… Это все так важно для выживания. Но вот вопрос: как я смогу спокойно жить, зная, что происходит за пределами моего дома? И люди, новые люди, которые приходят сюда… Они же будут приходить… И попадать таким образом в ловушку… Тайриз и Саша знали, куда меня ведут. Но не предупредили. Потому что в этом случае я бы не пошла. Наверное. Или пошла? В любом случае я их винить не могу. Они спасают людей, приводят их в безопасное место. И там уже только решение самого человека, на что он готов, чтоб выжить. Как именно готов прогнуться. А Жюли? Меня выбрасывает из сна. И какое-то время даже не могу понять, как умудрилась уснуть вообще? Диксоны все так же сидят за столом. Им, кажется, очень комфортно вот так вот, в таком положении. Могут сутками сидеть, выпивать, есть, курить, разговаривать… Или мне это только кажется? Они все же давно не виделись, соскучились, наверно, друг по другу. — Мерл! А как же Жюли? — Чего вскочила-то, коза? Спи давай. Или, если не спишь, состряпай нам с братухой сандвичи, хоть какая-то мне польза от тебя. А то, понимаешь… Дрался, кровь, понимаешь, проливал… И даже не попользуешься толком, Дерилина — хитрый скот, и тут успел вперед… — Мерл! — я настойчиво прорываюсь сквозь этот бред, — а как же Жюли? Она в курсе? — Да чего ты заладила? Он с досадой отворачивается, прерывая словесный понос. — Она с Губером. Она в порядке. На его баб никто не предъявит. Мерл выпивает еще виски, закусывает сигаретой. Лицо его совершенно бесстрастно. И именно поэтому Дерил говорит: — Ну, может она еще не… — Да че там «не»? Че «не»? — рычит Мерл, поворачиваясь, — ты видал, как она его под ручку? А? Все там уже «да»! Понял? Такие, как она, умеют, устраиваться! — Не надо так, Мерл… Он разворачивается ко мне, открывает рот, чтоб что-то сказать, судя по всему очень злое, но смотрит с пару секунд… И ничего не говорит. Еще курит. И мне его в этот момент почему-то жаль. Наконец, Мерл выдыхает, щерится опять нагло и весело: — Ну че, братух, пошел я, не подведи тут, давай! А то зря я, что ли, бабу тебе отвоевывал? — Да пошел ты… — привычно тянет Дерил. — Только не особо громко, а то я спать собираюсь, а не дрочить. Мерл подмигивает мне и выходит, громко хлопая дверью. Я только рот успеваю открыть, чтоб обругать его за грубость. Но уже некого. В душе остается какая-то печаль, тревога. За него. Чужого, грубого мужчину, который неожиданно показал краешек того, что можно назвать человечностью. Меня так когда-то Дерил поразил. Он тогда спас меня, на дороге, полной трупов. Спас. Укрыл собой. Грубый и жестокий, он оказался смелее и человечнее многих. Да, братья Диксоны — сплошная загадка. Они полностью приспособлены к выживанию в этом новом мире. Среди оживших мертвецов и выживших тварей, плюющих на то, что они когда-то были людьми. В Диксонах есть все для того, чтоб хорошо устроиться и даже преуспеть в мире постапокалипсиса. Кроме одной крохотной детали. Неожиданно проявляющейся человечности, какой-то внутренней правильности, не позволяющей поступать, как тварь. Дерил вполне мог оставить тогда меня на дороге. Не рисковать. И вообще, мог уехать прочь, бросив беспомощных женщин и испуганных и пока что не умеющих их защитить мужчин одних. Я больше чем уверена, что Рик и покойный ныне Шейн не смогли бы спасти людей. Просто они жили еще по времени и законам цивилизации. А Диксон — нет. Он тогда бил этого парня, которого поймали возле фермы, только потому, что нужна была информация. И надо было это сделать, чтоб спасти людей. А Рик и Шейн не стали. Правильные и хорошие. Оставили грязную работу грязному реднеку. Он убил мужа Керол. Потому что тот угрожал не самой Керол даже, а всей группе. И, наверно, если б была его воля, он бы оставил его где-нибудь в лесу одного. Потому что это вопросы выживания. Не только его. И в то же время он помогал беременной Лори, вытаскивал из огня Бет, ходил на охоту и никогда не возвращался пустым. И Мерл, прячущий за внешней грубостью странную… Не ранимость, нет… Но что-то человеческое. При этом, я вообще не сомневаюсь, что он может для своего благополучия и спасения жизни убить мужчину. Но не женщину. И не ребенка. И, наверно, если бы здесь, в Вудберри, оскотинились до такой степени, что стали бы детей разыгрывать… Он бы что-то сделал. Скорее всего. Но что делать дальше? Как быть? Я поворачиваюсь к Дерилу, чтоб поговорить с ним серьезно, раз уж мы в кои-то веки одни. И тут же выясняю, что Диксон на разговоры не настроен. Потому что он оказывается рядом, очень близко, так, что неожиданно перекрывает дыхание. Прижимает меня к двери, резко дергает полы рубашки в разные стороны. Оглядывает довольно открывшийся ему вид, взгляд скользит ниже. — Джинсы. Сама. — Командует тихо, — а то порву нахуй. — Но Дерил, — протестую я, пытаясь отстраниться, немного привести его в чувство, — нам надо поговорить… На мои губы ложится жесткая ладонь, его лицо еще ближе: — Чшшш… Мерл же просил не шуметь… Грубые пальцы рвут ремень, я слышу, как отлетают металлические заклепки, и взволнованно выдыхаю. Пробую опять что-то сказать, цепляюсь пальцами за руку, зажимающую мне рот, но Дерил неумолим. Он смотрит мне в глаза, закрывает рот, наощупь и быстро разбирается с ремнем и застежкой джинсов, сдергивает их с попы, затем резко разворачивает меня лицом к двери, в одно движение освобождает одну ногу от штанины. Я все это время лихорадочно шепчу, чтоб остановился, уже не надеясь на положительный эффект от своих слов. Просто… Ну надо же что-то говорить? Он ведь совершенно не слышит меня! Он ведь думает только о своем! Он даже не посоветовался со мной насчет сегодняшнего происшествия, просто поверил брату, а я… А как же я? И теперь… Мы не поговорим, мы опять не… Жесткие пальцы нагло лезут прямо в белье, над ухом раздается удовлетворённое хмыканье, а затем тело продирает током, потому что я неожиданно влажная, и он легко размазывает мою влагу так, чтоб было легче брать. Меня. И когда я успела возбудиться? И, самое главное, отчего? От взгляда этого грубияна? Он его запаха? От, как всегда, совершенно не ласковых действий? Черт… — Ноги шире, — хрипит он, наваливаясь на меня всем телом, выбивая воздух из груди. И я подчиняюсь. Просто подчиняюсь. Как всегда. Он входит резко. Больно. И тут же закрывает мне рот опять. Потому вместо крика я мычу. И сильнее упираюсь ладонями в дверь. Потому что цепляться не за что совершенно, а Дерилу на это плевать. Он держит меня, практически на весу, и жестко берет, так, что все внутри дрожит и в пружину сворачивается. Это совершенно невыносимо, больно, сложно терпеть… Но, черт, я мокрая. И хочу, чтоб сильнее. Чтоб больнее. Чтоб резче. Я хочу ему про это сказать, но в сексе Диксону не нужны приказы. Он прекрасно справляется и так. Потому что меня трясет, колотит, выгибает. Потому что я опять кончаю раньше него. И, пока он, что-то одобрительно хрипя, размазывает сперму по моим ягодицам, я пытаюсь прийти в себя и думаю, что мы с Диксоном нашли друг друга. Оба сумасшедшие. Он — неразговорчивый грубиян, привыкший делать то, что сам считает нужным, и трахаться, как животное. И я, похоже, тоже животное. Потому что противостоять ему не могу ни в чем. Я хочу сказать ему об этом, но Диксон уже отрывает меня от двери, рывком сдирает джинсы, болтающиеся на одной ноге, и тащит в постель. Черт… Ну вот какой смысл говорить ему то, что он и так знает?