are we fated, faithful or fatal?

Так странно, что они почти никогда не говорили о дружбе и всей этой человеческой ерунде, когда все было в порядке. Когда все эти слова, все эти мгновения доверительной близости – когда все это имело значение, и принесло бы улыбку, и счастье, и радость. Когда все это не несло за собой «похоронный» оттенок, и не думалось почему-то о поцелуе лба усопшего, и не приходилось бы одергивать себя на мысли о неизбежности и необратимости происходящего. Будто все уже сделано, и ничего не исправить, и никогда уже все не будет по-прежнему – остается лишь принять и полностью отдаться речному потоку. Не сопротивляться. Не барахтаться. Не дергаться. Будешь дергаться – неизменно пойдешь ко дну еще быстрее. Расслабиться и позволить потоку отнести тебя прочь. Куда-нибудь. Куда – все равно. Природа всегда берет верх. Так зачем с ней бороться? Люди часто умирают. Людей сбивают машины, люди гибнут в несчастных случаях, люди заболевают и умирают долго и мучительно, людей застреливают в неблагополучных районах и люди накладывают на себя руки по ряду всевозможных и выдуманных причин. Джон, возможно, даже хотел бы, чтобы он умер. Все равно мы все умрем. Лучше бы нам всем умереть прямо сейчас. Он выныривает из своего сознания – подобно лунатику, обнаружившему себя в нескольких километрах от дома. Потерявшийся, запутавшийся в своей растерянности и совершенно не знающий, как он дошел до этого места. Он прикасается к своим губам, лишь бы убедиться в их сухости, в ирреальности произошедшего в его голове, и отдирает с них корочку обгрызенной кожицы. Он помнит, как переступил порог в доме в день похорон. Каждая вещичка, будь она тронута или нет, каждая деталь, каждая одернутая занавеска или небрежно брошенный на спинку стула зеленый пиджак – все это неизбежно напоминает о днях минувшего прошлого, и вот уже думаешь зачем в мире так много зеленого цвета, почему так много. Попроси его – с точностью бы воссоздал портрет друга. Человека, на которого он тратил годы своей жизни. И еще несколько лет – на попытки избавиться от его образа в своем сознании. Но он смог, определенно получилось бы – он помнит родинки на его теле, помнит вихры его волос, мимические морщины на лице. Помнит, как отдавали волосы запахом крапивы; помнит сухость его кожи в зимнее время года. Люди приходили и уходили из жизни, оставляя за собой смутные образы и воспоминания о былых днях; Эдвард ушел, но метафизично поселился в самой кромке его внутреннего мира. Он не мог избавиться от него. Мог лишь подавить и закопать, мог прикрыть воспоминаниями и мыслями об ином; мог прикрыть темным покрывалом – словно неразобранные коробки на чердаке, — но он знал и знает: он все равно там. Никуда от этого не денешься. Не важно, что он чувствует к нему. Важно лишь, как беспардонно много Нигмы было в его жизни. И как беспардонно мало его сейчас. Его вообще нет. Попроси его – с точностью бы воссоздал портрет друга. Но никто не просит его. И он не воссоздает. Мысли о Загадочнике не посещают его довольно продолжительное время. Они приходят к нему, вяло тормоша его за грудки его соломенного одеяния неловкими, мучительными снами; но они – эфемерны, их – можно прогнать суетливыми движениями, можно зарыться носом в подушку до легкого удушья и думать: все в порядке. Фотографии, заметки, воспоминания. Все меркнет, шрамы заживают. Защитный механизм точен как часы. Мир не сошел с ума, город не изменился. Тут все по-прежнему: убийства, насилие, детская порнография, поджоги, ограбления, грязные полицейские, алчные врачи. Тут можно достигнуть состояния абсолютной, перманентной, стерильной пустоты. Он видел сотни смертей, но только одна заставила чувствовать себя живым. Ему хочется убивать, травить, пугать и прожечь оставшиеся несколько лет, не вспоминать ни о чем и ни о чем не заботиться. Каждый раз, думая о жизни одним днем, он соглашается. И каждый раз это согласие растягивается на года. Он зачем-то раз в год рассказывает об этом темной матовой плите с выгравированном знаком вопроса на окраине города. И оставляет сухие желтые ковыли.