Компот

      Ты предлагаешь остановиться в той небольшой чахлой роще, хоть ещё и не время для обеденного привала. Говоришь, что вид бесконечной равнины, который день тянущейся вдоль шоссе, сводит тебя с ума, что ты уже ненавидишь колючки. Поверь, я тоже не в восторге. Затея пересечь континент была моей, но не встретила возражений. Тебе нужно было закончить книгу и убежать от фанатов, мне — набрать материал для выставки и примирить себя с новой реальностью после большой потери.       Старый бусик, скрипевший всем своим нутром ещё на Вудстоке, громко вздрагивает железными боками, когда ты сворачиваешь с асфальта. Кажется, что каждую деталь этого динозавра ты знаешь лично. Вы познакомились и чинно представились друг другу в лавке старьёвщика или на блошином рынке, или на свалке. Я не знаю, где ещё можно находить подобные раритеты. С тех пор все они — твои закадычные друзья, которые поддерживают работоспособность механизмов чисто из хорошего к тебе отношения.       Однажды мы встали намертво ночью посреди пустыни. Что-то непоправимо умерло в утробе нашего Росинанта. В той глуши не ездили машины. И ни одной антикварной лавки на сотни миль вокруг. Надежда только на твои золотые руки и дар убеждения. Могу поклясться, что мне не примерещилось, как ты уговариваешь и шантажируешь машину, залезая к ней то под капот, то под днище. Черт, да если б мне кто таким голосом обещал ништяки, получил бы мою душу, задницу и почку. И нежный взгляд вслед. И у тебя получилось. Мы не умерли на следующий день от зноя под боком раскалённой тачки, а весело катили дальше, подпевая магнитоле во всю глотку под струями абсолютно инородного в этом автомобиле кондиционера.       Наши вещи аккуратно упакованы по коробкам. Ты думаешь, что это аккуратно. Я молчу. Мне достаточно, что малярный скотч с подписями не обманывает меня. Я не люблю залезать в коробку с посудой и находить там сланцы. Чистые, конечно. Ты никогда не упустишь случая навести чистоту, но вот порядок — не твоя сильная сторона. В том городке, пока ты эмоционально общаешься со своим менеджером в ржавой и наполовину занесённой песком телефонной будке, я беспорядочно пополняю наши запасы консервов, специй и алкоголя. Мне нравится иллюзия изобилия, хоть я и понимаю, что всего этого мы вдвоём и за год не съедим, но рассматривать банки, выбирая и фантазируя, что будет на ужин, мне нравится.       Ты звонишь ему из каждого городка. Говоришь, что он не доверяет тебе, боится, что ты не сдашь книгу в срок, хоть и отправляешь ему большие пухлые конверты с каждой попадающейся по дороге почты. Мне кажется, ты немного обманываешь и меня, и себя. И его. Иначе почему твои руки каждый раз дрожат, когда ты пытаешься подкурить сигарету после этих разговоров? Впрочем, это не моё дело. Я просто подношу тебе спичку и улыбаюсь, глядя как ты расслабляешь свой комок нервов с первым выдохом.       Я не люблю нашу плитку и это взаимно. С первого раза она загорается только в твоих руках, мне же приходится чиркать поджигом многократно, прежде чем моё упорство бывает вознаграждено коронкой синего пламени. Я достаю сковороду и начинаю нехитрую бытовую ворожбу — превратить консервы и полуфабрикаты во что-то вкусное. Ты ставишь в тень шезлонг, открываешь пиво и принимаешься стучать по клавишам. Я люблю этот звук. Мне нравится всё, что сопровождает процесс. Поскрипывание парусины под твоей нетерпеливой попой, когда удаётся ухватить кокетку-музу; задумчивый взгляд вдаль и жонгляж карандашом, когда не получается оформить мысль в слова; периодические «твою мать», если ты находишь некрасивое место или противоречия. Я люблю тебя за работой.       Не представляю, что творится в этой светлой голове, как работает твоё творчество, но очень люблю слушать, как вечером ты читаешь, что родилось за день. Или не родилось. Тогда ты берёшь гитару. В любом случае, наши вечера наполнены твоим голосом. Когда ты поёшь, то ничто не связывает тебя с внешним миром — даже глаза закрываешь. Я часто фотографирую, как блики костра раззолачивают твоё вдохновенное лицо. Из этих снимков можно, наверное, составить отдельный цикл выставок. Если люди увидят, сколько в этой поездке снято материала по теме моего проекта, а сколько твоих портретов, неизбежно пойдут слухи.       Я бросаю недожаренные сосиски и бегу в кабину за фотоаппаратом. Ты удивлённо косишься на меня, но продолжаешь выстукивать ритм своего вдохновения. По краю нашего навеса от солнца висят разноцветные флажки и лучи сейчас пробиваются сквозь них так, что на щеках твоих румянец совершенно немыслимого оттенка, а выбившийся из хвоста локон кажется персиковым. Я поправляю опору тента и ты прищуриваешь один глаз на мгновение, когда в него попадает солнце. Всего пара кадров. Мне достаточно.       Изнутри бусик увешан пучками сохнущих трав, украшен пластинками, прибитыми к стенам, а потолок оклеен плакатами. Вместо занавески у нас флаг какой-то забегаловки, который мы с великими предосторожностями украли ночью пьяные и ржущие на всю округу, а пол устлан абсолютно пошлым ковром с длинным ворсом. Это твои слова «абсолютно пошлый ковёр», но ты любишь зарываться в него пальцами ног и не любишь собирать рассыпавшиеся по нему чипсы.       Стопы твои я тоже люблю. Несмотря на твоё стремление ходить по большей части босиком, они не огрубели и… их я тоже снимаю чаще, чем было бы прилично. И висюльку в виде чего-то пернатого, которая позвякивает на фенечке, оплетающей твою лодыжку. На одной заправке, мы купили одинаковые круглые очки от солнца. Тебе с жёлтыми стёклами, а мне с синими. Я надеваю их, когда сажусь за руль, а ты носишь, не снимая. Только ночью вешаешь их на стену, продев дужку в дырочку одной из пластинок. Дорз, кажется.       — Тебе приходилось когда-нибудь купаться голышом в лунной дорожке? — ты перестаёшь печатать и смотришь на меня своим жёлтым взглядом. Хоть я и знаю примерную линию сюжета, привыкнуть к таким неожиданным вопросам до сих пор не получилось, — тут недалеко река. Давай сегодня съездим? И у тебя что-то горит.       От сковороды валит дым. Я фотографирую и его. Обед всё равно испорчен, а мир сквозь серые клубы смотрится очень необычно.