Компот

      Мы едем ночью. Фары освещают лишь небольшой участок вселенной перед бусиком и меня посещает шальная мысль выключить их вовсе, чтоб видеть её в свете звёзд. Но я боюсь, что тогда мы собьём какое-нибудь животное, не успевшее вовремя убраться с дороги. После стольких дней пути под палящим солнцем с задраенными наглухо окнами и шумом кондиционера ветер в лицо и тишина кажутся абсолютно нереальными. Будто все звуки исчезли. Остался только шорох шин и скрип пружин в сидениях.       Воздух врывается в кабину, ерошит наши волосы, заставляя то и дело отплёвываться от прядей, попадающих в рот во время разговора. Он пахнет остывающими камнями, скорым дождём и вечностью. За последние тысячи лет в окружающем пейзаже не поменялось практически ничего. Добавилась только недолговечная и зыбкая лента шоссе. Магнитола молчит. Мы негромко роняем редкие фразы, словно отмеряя ими километры, но по большей части наслаждаемся тишиной.       С концерта мы уехали намного позже, чем планировали. Намного позже, чем он закончился. Тебе повезло не встретить на нём поклонников, а мне повезло встретить. Хотя, вряд ли можно назвать поклонниками людей, которые помнят твоё имя и знают, чьё фото на обложке их альбома. Они неосторожно позвали нас в гости в свой вагончик перед выступлением. Там в углу на диване скромно лежал их звуковик и пускал счастливые пузыри из носа, обдолбавшись чем-то. Не сговариваясь, мы наврали им с три короба, и теперь у меня есть две плёнки фото с совершенно сумасшедшего ракурса. И слава талантливого звукорежиссёра, хотя пульт на протяжении всего выступления оставался вне зоны моего внимания.       Выходит луна. Она настолько огромная и светит так ярко, что нашим фарам с ней не тягаться. Вообще-то, стоит торопиться — уже завтра нас ждут на фестивале. Если бы мы не задержались отпраздновать выступление с теми ребятами, то в спешке не было бы необходимости. Но они очень настаивали. Я сворачиваю к обочине, глушу двигатель и выключаю свет. Ты спишь, уронив шляпу на лицо и сложив руки на груди. Мне лень идти за спальником. Он лежит поверх коробок и сушится. Мы облили его вином позавчера и так и не убрали, хотя он уже тридцать раз высох. Стараясь не разбудить, укрываю тебя своей курткой, за которой тянуться недалеко, и выхожу в потоки лунного света.       Меня не пугает дорожная пыль и здешний летучий песок, мне нравится тепло асфальта, которое я ощущаю сквозь джинсы, и даже запах покрышки, к которой прислоняется моя спина. Сидя на шоссе, я смотрю на скалы и равнину, на редкие кустики высохшей травы и на тонкие кружевные облака. На луну, даже прищурившись, смотреть не могу — слишком ярко.       Я не жалею, что мы задержались. Этим вечером после концерта случился совершенно безбашенный джем. Было потрясающе видеть блеск твоих глаз и услышать от тебя, что мои тоже блестят. Я понимаю теперь музыкантов, одержимых своим творчеством. Делать музыку руками — божественно. Есть в этом что-то первозданное, предмирное. Когда ещё не было ни слов, ни сюжетов, ни кистей, ни холстов, древний человек брал в руки палку и выбивал ритм по камню. Первобытный акт творения. Вторая ступень после освоения музыкального инструмента, дарованного нам с рождения — голоса. Вот чем человек отличается от животных, а вовсе не объёмом мозга.       С нами едут твоя гитара, моя губная гармошка, непонятно чьи маракасы, которыми никто из нас не умеет пользоваться, и ты уже вторую неделю проедаешь мне плешь про что-нибудь ударное, но ни в одном городке мы не нашли пока музыкального магазина. В принципе, глядя на объём нашего багажа, нельзя быть уверенным в том, что у нас нет с собой арфы, например. Везём же мы шезлонг, в конце концов.       Комплект спиннингов мы тоже взяли — я люблю рыбачить. Даже маршрут изначально шёл с учётом этого. Правда, так они и провалялись в чехле до того момента, когда нам пришлось расплатиться ими в одной из придорожных кафешек. Выбор был невелик: посуду мыть им не требовалось, на кухню помогать нас не пустили. Пришлось расставаться с наименее нужным. Зато на сдачу хозяин завернул нам с собой чертовски вкусный лимонный пирог. За то, наверное, что на чехле было вышито крестиком матерное слово. Не жалко, пусть радуется.       Твоё пение на джеме имело убедительный успех и к тебе клеилась чёртова прорва народа. Тебе было не жалко подарить им пару песен и пару поцелуев. После того как вы закончили переписывать слова и аккорды, твои губы были ощутимо пухлее и краснее, чем до. Я действительно не жалею, что мы задержались. Мне нравится видеть счастье на твоём лице. Лишь только машина тронулась, записки с номерами их телефонов полетели в окно и, немного покружив, добавились к мусору, усеивающему поле после концерта.       А вот о чём я жалею — так это о невозможности сфотографировать сумасшедшую эту луну. Несмотря на всё моё мастерство и опыт. Не изобрели ещё той техники, что передала бы этот звенящий свет на сухих травинках, эту пористую тень, прячущуюся за камнями. Я сижу и пытаюсь впитать пейзаж глазами. Художник из меня никакой, нарисовать не получится. Но так эта картина хотя бы будет всегда со мной. Я смогу доставать её из памяти и любоваться.       Тишину нарушает только потрескивание остывающего двигателя и пение цикад, но я всё равно не слышу твоих шагов. Наверное, ты опять босиком. Я не смотрю. Ты садишься рядом по-турецки и некоторое время молчишь, неспешно обшаривая взглядом равнину.       — А кто из них Риччи? — ты достаёшь из моей куртки, что сейчас наброшена тебе на плечи, записку с телефоном и протягиваешь мне. Я совершенно не помню, ни Риччи, ни даже, как эта записка попала ко мне в карман. Мне хочется услышать в твоём голосе недовольство, но его там, кажется, нет.       Я беру записку, комкаю и кидаю вдаль.       — Мне очень нужна песня про эту луну, — говорю я невпопад и слышу, как ты фыркаешь.