Компот

      К вечеру жара спадает, пыль оседает на траву, а мошкара будто улетает куда-то на ночёвку. Мы лежим прямо на земле в самодельном кинотеатре и смотрим какой-то запутанный документальный фильм. Проектор классически светит на натянутую между ветвей простыню. Натянута она криво, поэтому на лицах героев иногда появляются не предусмотренные природой складки.       В бусике кто-то громко занимается любовью. Периодически ты морщишься и стучишь по его железному боку. Туда, где облупилась краска нарисованной мной радуги. Внутри хихикают и ненадолго снова становится слышно, о чём говорят люди в кино. Судя по их лицам, что-то важное, но я даже не слушаю — разглядываю тех, кто смотрит фильм вместе с нами и жалею, что вставать за фотоаппаратом совершенно лень. Ты сидишь, широко расставив ноги и облокотившись о чей-то рюкзак, а я облокачиваюсь о тебя. Ты обнимаешь меня сзади и иногда что-то тихо шутишь о происходящем на экране. Мы стараемся не выдать своего веселья. Есть вероятность, что тогда нас выгонят с позором.       Утром мы заехали сюда, чтобы передать что-то кому-то от кого-то. Я не вникаю, мне достаточно того, что ты в курсе. Не думаю, что ты согласишься на что-то опасное. Хотя, пикеты, митинги и почти готовый план, как пронести на смотровую площадку небоскрёба и разбросать над городом несколько сотен листовок, добавляют сомнений.       Прошлые два дня мы жили в сквоте на окраине промзоны какого-то сурового и серого города. Откровенно говоря, мне его серость показалась даже пугающей, будто стоит выйти на улицу, и сам потеряешь краски, а жизнь стечёт с тебя в ливнёвку, оставив вместо человека только функцию. В моём случае — фотографа. Летописца и репортёра, призванного сохранять мгновения, детали, подробности, из которых, как известно, строится полотно жизни. Повинуясь давлению города, в фотоаппарат словно сама собой проникла чёрно-белая плёнка. Снимки должны получиться графичными, контрастными, окончательными. Без репетиций, примерок, эскизов. Правдиво и вызывающе несовершенно.       Сейчас у меня под рукой стоит миска с виноградом. Большая часть ягод раздавлена, и пальцы, которыми я ищу целые, чтоб отправить их тебе в рот, уже липкие от сока. До этого мы точно так же ели персики, нарезанные кусочками. Я не знаю, как рядом оказываются миски с фруктами, но в этом поселении какая-то добрая фея явно хочет утилизировать в нас несколько вагонов размягчевших от спелости плодов.       Ты перебираешь мои отросшие за лето волосы своими тихими длинными пальцами и, кажется, плетёшь беспорядочные косы. На экране лица и сцены сменяют друг друга, совершенно не задерживаясь в моём сознании. Люди на поляне напряжённо вглядываются в происходящее, некоторые качают головами, некоторые бесстрастны, пара-тройка спят. Ты шепчешь, что фильм настолько скучный, что будет уместным, если кто-то захрапит. Пока тихо.       В сквоте тебе пришлось плотно засесть за машинку. Кажется, дедлайн прошёл пару недель назад, твой агент в ярости приезжал выкрикивать угрозы лично, а нам грозило безденежье. Яростный стук клавиш, изредка прерывающийся на отчаянное «твою мать», и хруст порванных листов выгнали меня на улицы в конце концов. Городские пейзажи поначалу захватили, закружили в парадоксальном вихре прямых линий, но наскучили столь же быстро своей неизменной однообразностью. Несколько снимков серьёзных неулыбчивых лиц на фоне Росинанта вряд ли можно назвать шедеврами, но для выставки я раскрашу его на фото вручную.       Закончившие свои грязные делишки люди тихонько крадутся прочь из бусика, будто им есть дело, что они мешают смотреть фильм. Который идёт уже четвёртый час, судя по моей затёкшей заднице. К нам подходит девушка и виновато признаётся, что они случайно сорвали со стены несколько пластинок, и я спиной чувствую, как ты сатанеешь. Наверное, и лицо у тебя соответствующее — она поспешно добавляет, что в извинение что-то отдаст тебе. Мне не слышно, но чёрная туча твоей ярости существенно слабеет.       — Если они целы, я прибью их обратно, не переживай, — на всякий случай предлагаю я.       — Да, надо было прибить, — отвечаешь ты нарочито злобным тоном, но я чувствую, что напряжение совсем ушло, и мы продолжаем зачем-то мучиться просмотром.       На второй вечер по возвращении в сквот мне удалось застать тебя в редком сочетании возбуждённости и усталости. На матрасе рядом с машинкой развалилась стопка заполненных текстом листов, а пепельница была избыточна, как полотна Караваджо. Её фото тоже оказалось на той чёрно-белой плёнке вместе с солнцем, высветившим пыль, дым и легчайший пепел. Хорошей идеей было потащить тебя гулять. Закат мы встретили, считая разноразмерные и кое-где вздыбленные шпалы заброшенной железной дороги. Кажется, раньше она вела к соляному озеру, но мы не стали проверять. Слишком далеко. Слишком устали.       Сегодняшний вечер тоже проходит возле железной дороги, шпалы покрылись сединой соляного налёта, рельсы кто-то давным-давно спёр, иначе и на них бы росли мельчайшие кристаллики. Конечно, дорога та же. Конечно, два противоположных конца максимально контрастны. Сомневаюсь, что мне удастся передать этот контраст на фото. В один кадр не уместишь людей, здания, палатки, разговоры. Разве что взгляды. Я поднимаю лицо и смотрю на тебя снизу вверх. Ты улыбаешься, а за твоей головой на небе виден бледный серп месяца.