Компот

      Мы взяли попутчика. Едем втроём уже третий день, и мне всё меньше нравится эта идея. А тебе, кажется, всё больше. Вы болтаете, не переставая. Выискиваете общих знакомых и знакомых знакомых, смакуете детали прошедшего митинга, звоните с каждой заправки какой-то крикливой активистке, которая координирует следующий, и пытаетесь уговорить меня на него пойти. Нет уж.       С прошлого едва удалось унести ноги — стартанули с пробуксовкой и ещё несколько кварталов неслись на пределе, опасаясь погони. Парень, который запрыгнул в бусик вместе с нами, радостно сообщил, что ему рано выходить, что он доедет с нами до озёр, а потом, может быть, осядет в тамошней коммуне. Мне хочется, чтоб осел. А ты встречаешь его с радостью. В принципе, давно пора разбавить наш дуэт. Мы слегка надоели друг другу, да и личного пространства отчаянно не хватает. Возможно, коммуна — не такой плохой вариант. Другая какая-нибудь.       Ты не пишешь вот уже третий день. И не от того, что не можешь. У тебя просто нет времени отвлечься от болтовни. Плюс — он учит тебя плести макраме и ты задумываешь соорудить гамак. Тренируетесь, правда, пока на каких-то малых формах. Мне не видно из кабины, потому что машину вести всё это время у тебя тоже нет времени. В конце концов, я не выдерживаю и загоняю тебя за руль. Надо было сказать раньше. Сейчас это выглядит беспричинной истерикой и мне стыдно.       Перебираюсь назад. Наш попутчик — имя его совершенно вылетело из головы — сидит на твоей кровати и зашивает сиреневой толстой ниткой порванное красное пончо, обкусывая её зубами и слюнявя кончик, чтоб вдеть новую. Мне такое варварское сочетание цветов кажется намеренным плевком в сторону прекрасного, но, кажется, от моей объективности за эти пару дней остались одни ошмётки. Он смотрит исподлобья и задаёт максимально неудобный вопрос:       — А вы, типа, вместе, да?       Тишина, которая разливается по салону, прежде чем мы в два голоса отрицаем это, затапливает меня радостью, и следующие полдня я провожу с нелепой улыбкой на лице. Меня греет эта пауза. Ты не сразу даёшь однозначный ответ. Ты сомневаешься. Не исключено, правда, что это всего лишь мои фантазии.       — А, ну понятно, — отвечает наш попутчик, будто ему и вправду всё понятно. Но подкатывать к тебе не прекращает. Ты не отшиваешь его. Теперь вы тарахтите не в жилой части бусика, а в кабине. Я пытаюсь убедить себя, что зря злюсь и даже делаю пару его портретов на полароид. Он выходит некрасивым. Камера всегда чувствует, как ты относишься к тому, что суёшь в её объектив. Отдаю фото и надеюсь, что нигде и никогда не всплывёт моё авторство.       Я не хочу ехать ночью, но вы торопитесь. Собираетесь на какой-то пикет, смысла которого, кажется, даже сами не понимаете и уж точно не можете объяснить мне. Ты садишься за руль после недолгой дневной дрёмы, а он вызывается следить за твоей бодростью и развлекать тебя болтовнёй. Я сомневаюсь, что усну в такой обстановке, но проваливаюсь в тяжёлый обволакивающий сон без сновидений.       Проснувшись, я не понимаю, в чём дело, сажусь на кровати и тупо вращаю головой. В окне мелькают фары проезжающих автомобилей. Мы стоим как-то криво, из кабины доносится храп и тихие всхлипы. Всё ещё не понимая ничего, бросаюсь туда. Штурман спит, запрокинув голову назад. Ты сидишь, закрыв лицо руками, и плачешь. Мне хочется двух вещей одновременно: обнять тебя и убить его. Я понимаю, что это не его вина — многие засыпают ночью на пассажирском, но злюсь почему-то только на него. Даже не на себя.       Ты убираешь руки от лица и я вижу, что у тебя разбит нос. Сон окончательно скатывается с меня и становится видно, что на приборной панели горит какое-то неправильное количество лампочек, что фары освещают какие-то густые кусты. Что разбудил меня отчаянный гудок дальнобоя. Я подхожу и обнимаю тебя, позволяя уткнуться окровавленным лицом в мою майку. Глажу трясущиеся плечи и молчу. Я не знаю, как полагается утешать человека, только что избежавшего смерти и чудом не убившего ещё двоих.       На спине у тебя есть выпуклая родинка где-то на крыле дракона. Сейчас я легко скольжу по ней пальцами. Тонкая ткань майки не скрывает её и я могу касаться. Можно почувствовать, как её минует сначала один палец, затем другой, третий. Потом снова. Это очень красивая родинка. Мне немного стыдно, что мысли свернули в ту сторону, но не всё ли равно, что происходит в голове? Важно, что вылетает из неё наружу. Слова важны, поступки.       Мы решаем не ехать больше никуда до утра. Хрен с ним, с пикетом. Надо выспаться. Ложимся на одной кровати и я ещё долго глажу твои волосы, перед тем как сон милосердно обрушивается на твою уставшую голову. Иногда во сне ты всхлипываешь. Это очень странно — поменяться ролями с тобой и охранять от кошмара. Где-то уже под утро я слышу, как наш попутчик шаркает в салон и укладывается досыпать на твою кровать.       Утром нас будит дорожная полиция и долго-долго выясняет, что произошло. Ты ходишь с ними вокруг бусика, отвечаешь на вопросы, заполняешь какие-то бумаги, даже не умывшись. Кровь по большей части уже стёрлась с твоего лица, но всё равно кое-где видны неаккуратные бурые пятнышки. Под конец всей этой эпопеи копы вытягивают нас из кустов. Это очень кстати, потому что машина не заводится. Даже кондиционер включить не получается.       Мы стоим на обочине, а мимо нас проносятся машины. За следующие два часа мы отправляем нашего попутчика дальше с какими-то девицами на кабриолете, получаем несколько ценных советов от проезжающих доброхотов и, наконец, находим себе тягач. Я в спешке сворачиваю навес, плитку и прочие приготовления к обеду и мы едем в очередной сервис. Я боюсь задавать вопросы, но по твоему лицу кажется, что это ранение Росинанта окажется смертельным.