Часть 1
25 июня 2020 г., 00:21
Уджин находился здесь уже несколько дней.
С тех пор, как он очнулся, он наблюдал за восходом солнца и луны, следя за осколками света, проникающими через маленькое окно на уровне земли в подвале, в котором его держали. В первые дни он попытался взобраться наверх, добраться до солнца и позвать на помощь, но стены были высокими, а его изогнутые, вывихнутые крылья мёртвым грузом за спиной. От падения на бетонный пол он сломал руку и крылья, а когда проснулся, небо снова погрузилось во тьму.
Он потерял счет времени после этого.
Уджин проклинал свое быстрое исцеление, видя, что лучевая кость руки приняла уродливый угол. Свежие синяки расцветали каждый день от того, как торчащая кость травмировала мышцу или разрывала кровеносный сосуд, и боль от этого не позволяла ангелу абстрагироваться. Его крылья, возможно, были большей проблемой, чем рука; они тяжестью свисали на хрупких суставах: кости и мышцы зажили так плохо, что едва держались вместе.
С усталым вздохом Уджин лег на маленький островок солнечного света, позволяя ему согреть спину. По крайней мере, у него было это, подумал он. Он был голоден, изранен и слабел с каждым днём, но у него было это маленькое чудо.
— Спасибо, — прошептал он небу, и ему показалось, что стало немного теплее.
Дверь подвала скрипнула, и Уджин поднял взгляд. В глазах помутнело — так случалось, если он двигался слишком быстро. Он не был уверен, зачем посмотрел, ведь он точно знал, кто пришёл. Это была своего рода рутина, которая навряд ли прервётся в ближайшее время.
— Ты проснулся? — голос, прозвучавший рядом с ним, казался холодным, несмотря на теплоту, придаваемую акцентом. Уджин не успел ответить. — Ты мне поможешь? — последовал ещё один вопрос.
Уджин поднял голову, на этот раз немного медленнее, и встретился взглядом с Чаном. Он не помнил, когда узнал имя человека. Имена позволяли ангелам в каком-то смысле «читать» людей, чувствовать намерения их сердец. По какой-то причине с Чаном этого не произошло. Уджин не мог понять почему, пока человек не объяснил свое затруднительное положение. У Чана не было души.
Он потерял её, рассказал он Уджину обычным, почти будничным, пустым тоном. Отдал её по кусочкам, пока не остались только клочки, а затем и те были потеряны от горя и скорби. Поэтому он похитил ангела: призвал его письменами, нанесёнными кровью ягненка и лавандовым маслом, стащил его с неба сетью из сухожилий и коры ивы, брошенной окровавленными липкими руками. Он притащил Уджина домой, не заботясь о полученных ангелом травмах, и оставил в подвале.
Уджин не помнил большую часть этого. Он просто очнулся тут, и с тех пор Чан каждый день задавал ему одни и те же вопросы.
— Я не в силах тебе помочь, — говорил он каждый раз. — Есть божественные законы, которые не позволяют мне создать душу, — и каждый раз Чан сидел неподвижно рядом с ним с пустыми и мёртвыми глазами, почти вырывая свои волосы, пока Уджин не тянулся к его запястьям, делая все возможное, чтобы человек не вредил себе.
По сравнению с его, кожа Чана была белой, словно фарфоровой, увитая венами, бегущими по нему так ярко, что Уджин даже мог представить, как они распускаются на его предплечьях. Чан становился все тоньше, и осознание этого ослабляло решимость ангела. Неужели так неправильно исцелить настолько сломленное существо? Сделать кого-то целым?
Сегодняшний день проходил по тому же сценарию: Чан и Уджин стояли на коленях друг перед другом. Уджин аккуратно прижимал руки Чана к груди, лоб Чана покоился на его плече. Человек дышал так часто, словно всхлипывал, хоть слезы и не текли. Уджин не думал, что те, у кого нет души, могли плакать.
— Освободи меня, — прошептал он. — Я не могу помочь тебе. Освободи меня.
— Нет, — проговорил Чан в его плечо.
Слово было таким резким, что Уджин вздрогнул, вызвав новую волну головокружения. Он прежде не чувствовал этой ярости в Чане, не думал, что тот способен на неё. Должно быть, это последний клочок души, подумал он, вспыхнул словно метеор, прежде чем сгореть дотла.
— Я не хотел этого делать. Я действительно не хотел, — Чан попытался отстраниться, но Уджин крепко держал его за руки.
— Что? — спросил ангел твердым голосом с достаточно горящими глазами, чтобы Чан отвел взгляд. — Что ты планируешь? — должно быть, они представляли странную картину, отдаленно подумал он: ангел со сломанными крыльями цеплялся за руки человека с пустотой во всех его началах.
— Я заставлю тебя помочь, — тихо сказал Чан.
Уджин едва мог смотреть ему в глаза, испуганный глубиной пустоты в них. Это было похоже на движение под вековыми неприступными льдами. Чан вырвал руки из хватки Уджина и отступил, когда ангел потянулся к нему. Резкое движение видимо сдвинуло кость, вызывая острую волну боли по истерзанным нервам.
— Чан, — взмолился он, но дверь уже захлопнулась, и он услышал, как каждый замок с грохотом вернулся на свое место.
Каждый из них был заговорен. Когда Уджин в первый раз очнулся и попытался открыть дверь, он обжёг свою руку так сильно, что на излечение ушло больше суток, он тогда едва отодрал ладонь от заколдованного дерева.
Прижав ладони к глазам, Уджин вздрогнул. Что он сделал? Отказавшись помочь, что он натворил? Он останется в неведении еще некоторое время, предположил он. Но мысль грызла его, зудом текла от сломанных перьев его крыльев, и он знал, подползая к уменьшающемуся островку света, что сон его не придет легко.
________________________________________
Уджин проснулся от звука отворяющихся замков, грубого голоса Чана на фоне, бормотавшего не дергаться и молчать. Он поднялся на ноги, едва способный встать из-за слабости в конечностях, попытался инстинктивно расправить крылья и упал на колени от боли, пронзившей его спину. Ему казалось, что он почувствовал, как в колене что-то сломалось; его кости стали такими хрупкими. Дверь открылась, когда он встал на колени, упираясь одной рукой в пол, его сломанная рука вяло свисала сбоку. Но он забыл о боли. Потому что в дверях стоял Чан и кто-то еще. Чан крепко держал молодого паренька, прижимая его рукой к своей груди и, не обращая внимания на прерывистое дыхание того, приставил уродливое лезвие к его шее. Это был кухонный нож для разделки мяса — он не был предназначен для деликатной работы, такой, как перерезание горла. Уджин почувствовал вкус желчи от подступающего приступа рвоты. — Чан, — медленно сказал он, глядя на испуганного мальчика. Он был совсем худой, с торчащими скулами и острыми чертами лица, глядел на Уджина так, как будто это он был чем-то ужасным, а не человек позади него. У Уджина промелькнула мысль о том, как он, должно быть, выглядел: грязные изломанные крылья, волочащиеся за ним; тело, покрытое уродливым пурпуром синяков; ребра и кости, выпирающие из-под окровавленной кожи и огромные глаза над впалыми щеками. Едва ли ангельский образ. Медленно он протянул руку. — Чан, отпусти его, — проговорил он. Чан двинулся, пальцы сжали рукоять ножа, и мальчик зажмурился. — Сотвори мне душу, — приказал Чан. — Сотвори мне душу, или он умрет, Уджин. Я не лгу. Он говорил серьезно, понял ангел. В его голосе была твердая, непреклонная честность, как и всегда. Если Уджин не поклянётся сотворить Чану душу, этот мальчик не доживет до следующего рассвета. Он быстро, как мог, рассмотрел последствия: он никоим образом не был достоин создавать душу. Его наказанием станет изгнание или даже конец существования в качестве ангела. Он никогда больше не увидит друзей с которыми рос, которых считал семьёй и домом. Но то, как мальчишка дрожал, пока кровь тонкой струйкой стекала из свежего пореза… Холодный, словно острие ножа, безжалостный взгляд Чана… К черту законы. — Я сделаю это, — сказал он. — Отпусти его, и я клянусь тебе, я сделаю это, — Чан на мгновение замер, задержав нож рядом с адамовым яблоком паренька. Возможно, он не ожидал, что это сработает. Возможно, он думал, что ему придется пролить больше, чем несколько капель крови. — Ты сделаешь это? — спросил он. Уджин кивнул, двигаясь медленно, чтобы не спугнуть Чана. — Мне нужно, чтобы ты принес мне ингредиенты для заклинания. Но я обещаю, что сотворю тебе новую душу. Нож упал на пол, и Уджин, и мальчишка оба сморщились от звука, слишком громко пронёсшегося по подвалу. Чан словно не слышал, он быстро потащил подростка обратно за дверь, пока тот едва держался на ногах. — Я скоро вернусь, — сказал он. – Расскажешь, что нужно. — Стой! — позвал ангел. Чан остановился с пустым выражением на лице. — Как тебя зовут? — он спросил мальчика. Без ножа у горла мальчику стало легче дышать, но его голос все ещё был едва слышен. — Чонин, — хрипло сказал он, широко раскрыв глаза от ужаса, который Уджин хотел бы облегчить. Уджин медленно кивнул. — Я узнаю, если он не выйдет отсюда, — сказал он Чану. — Теперь, когда я знаю его имя, я узнаю, — Чан не ответил, потянув Чонина через дверь и заперев ее, не говоря ни слова. Оставшись наедине с собой, Уджин свесил голову. Он знал, что нужно для сотворения души, поэтому сейчас он концентрировался на Чонине, следил за биением сердца-колибри, пока тот поднимался по лестнице. Вскоре он почувствовал глоток свежего воздуха, сияние звездного света на его лице. Он сосредоточился, чувствуя, как Чонин уходил все дальше и дальше. Он был жив. Он был в безопасности. Уджин мог расслабиться. Чан появился немного позже. Он выглядел болезненно, заметил ангел; не так ужасно, как сам Уджин, но он будто бы был слишком растянут и тонок, его волосы и глаза казались темными на фоне его бледной кожи. — Что тебе нужно? — спросил он. Едва различимое отчаяние в его голосе обрушилось на грудь Уджина и укрепило его решимость. Он не мог поступать неправильно. Его решение не могло быть неправильным. — Цветы дуба, ракитника и таволги, — медленно сказал он. — И прялка. Молчание последовало за его словами. — Это все? — Это все. — Если ты лжешь мне... — Я не лгу, — мягко сказал Уджин. — Я бы не стал. Еще одна тишина, на этот раз мягче. — Хорошо, — проговорил Чан в конце концов. — Я принесу тебе твои цветы. Уджин стиснул зубы, когда Чан отвернулся. — Сначала мне нужно кое-что еще. Чан оглянулся через плечо. Уджин почти ожидал, что тот нахмурится, но выражение его лица было таким же пустым, как и раньше. — Что ты хочешь? — Я не могу… Я не смогу прясть нить с такой рукой. Мне нужно, чтобы ты сломал её, чтобы она зажила правильно, — он не хотел просить об этом, он знал, что будет больнее, чем в первый раз, особенно, если Чан не сломает ее правильно. — Это место, здесь. Это то место, где она сломалась в прошлый раз. Чан долго смотрел на него, прежде чем приблизиться и опуститься на колени, чтобы осмотреть руку Уджина. — Здесь? — спросил он. Кончиками пальцев он коснулся выпуклого уродливого места на растянутой коже руки. Уджин кивнул. А потом он закричал. Чан не дал ему ни предупреждения, ни отсчета, просто схватил его за руку по обе стороны от перелома и надавил. Он почувствовал, как два конца кости коснулись друг друга, осколки кости вонзились в мягкие ткани, кровеносные сосуды лопнули в пустые пространства под кожей. Слезы текли по его лицу, когда Чан встретился с ним взглядом. — Это было то место? — спросил он. Уджин кивнул. Несмотря на отголоски боли в груди, он чувствовал, как кость срасталась, нервные окончания сплетались и формировали старые пути. — Да, — сказал он, переведя дыхание. — Оно. — Хорошо, — сказал Чан. Уджин подумал, что уловил едва заметный оттенок сочувствия в его голосе. Время от времени Чан выражал намеки на что-то человеческое, так что Уджин забывал, кем он был на самом деле. Пустым. Без души. Ненадолго.________________________________________
Чан настоял на том, чтобы оставаться с Уджином во время работы. Ему потребовалось три дня, чтобы собрать достаточно цветов. Уджин большую часть этого времени спал, не в силах оставаться в сознании. Для него огромные кучи цветов появились из ниоткуда. Их запах был головокружительным. Уджин работал так быстро, как мог. Тихо пел, пока работал, чтобы сделать нить чем-то большим, чем просто прядь из раздавленных лепестков. Он чувствовал на себе взгляд Чана, пока длина нити росла, и её цвет менялся от приглушенного бежевого в ярко-белый. В конце концов, после того, как Уджин упал с охапкой таволги, Чан начал помогать, принося цветы ближе к ангелу. Он не говорил, позволяя шуму вращающегося колеса и затруднённому дыханию Уджина заполнять тишину. Уджин чувствовал, как силы покидают его, как постоянно дрожали руки, и ему было интересно, сможет ли он убедить Чана сыграть ему какую-нибудь музыку. Этого было бы достаточно, чтобы он продолжал работать. Но один взгляд на выражение лица Чана отбросил эту мысль. Этого никогда не произойдет. Он оставался в живых, пока работал. Это было всё, что он должен был сделать. — Как ты потерял свою душу? — спросил он, когда очередная волна истощения ударила его. Ему нужно было отвлечься. Так он мог оставаться в сознании, игнорировать слабость своих конечностей и пульсацию боли в суставах крыльев. — Я говорил. Я отдал ее. — Кому? — Людям, которых я любил. Людям, которые не любили меня так сильно, как я думал. — Расскажи мне о них, — тихо попросил Уджин. Неважно о чем говорил Чан. Он просто должен был доделать свою работу. — Они были для меня всем, — начал Чан. В словах его не было грусти, только констатация факта. — Они страдали, и я узнал, как это прекратить. Я знаю немного о магии. — Так ты узнал, как меня найти? — Да. И так я узнал, как снять их боль. Ритуал заключался в том, чтобы отколоть немного своей души для кого-то другого, чтобы дать им силы. Это должно было быть временной мерой. — Но они не вернули тебе душу? — Они ушли. Больше у меня никого не было. — У тебя есть я, — Уджин не знал, что сподвигло его сказать это. Это было взбалмошное заявление. После всего этого он уйдет, прячась от небес, которые будут охотиться за ним за совершение преступления. И, кроме того, Чан похитил его. Он держал его в клетке, заморил его голодом, не предлагая ему и толики доброты. Как мог Уджин после всего этого говорить, что он ему друг? Но он был ангелом, не так ли? Вот каким он должен был быть. Относиться ко всем с милостью, с добротой. Прощать. Не ему судить людей. Чан пострадал за свою доброту, и теперь он просто хотел снова быть самим собой. В этом не было ничего постыдного. Уджин мог простить его. — Сколько еще времени это займет? — спросил Чан, прерывая их момент. Уджин огляделся вокруг. Цветов осталось всего ничего. Первую кучу он оставит на заключительные этапы процесса. Две других должны быть вплетены в нить. — Еще один день, — ответил ангел. — Остальная часть нити не займет много времени. — Хорошо, — сказал Чан, поднимаясь на ноги. Он направился к двери, прежде чем, поколебавшись, пододвинуть оставшиеся цветы ближе к Уджину. — Я вернусь завтра. Уджин вздохнул. Это будет долгая ночь с трясущимися руками, влажными от слёз глазами и болью, всегда болью. Но это был почти конец.________________________________________
На следующий день начались заключительные этапы. Когда пришел Чан, Уджин выдергивал перья из крыльев: руки его дрожали так, что он едва мог их схватить. Они были грязными, очины перьев были ломкими, опахала отщеплялись от недостатка чистки. Он едва мог найти достаточно подходящих перьев и держал их так, будто они могли развалиться в любой момент. Это сработает. Это должно было сработать, несмотря на его угасающую силу. Нить, которую он сплел, источала слабое свечение в тусклом свете подвала. Уджин потянулся к ней и начал медленно обматывать её вокруг первого пера. Он вырисовывал петлевые узоры, крепко держа перо, остановившись только тогда, когда свет от нити начал проникать в его стержень. Он осторожно положил рядом с ним следующее перо и продолжил. Чан наблюдал, как он работал. Уджин хотел бы сказать, что его лицо было обнадёженным, но он не думал, что Чан был способен на это. Сконцентрирован, пожалуй, было лучшим словом; в течение нескольких недель или месяцев это было единственным, чего он хотел, и сейчас это происходило на его глазах. Уджин вплел третье и четвертое перо, изгибая их, чтобы сформировать круг. Из-за деликатной работы у него затуманилось в глазах, и он отдаленно задался вопросом, не умрет ли он, как только закончит. Чан явно провёл исследование об ангелах. Если бы ему было не все равно, он, вероятно, знал бы, как позаботиться о нём. Но станет ли он, даже с душой? Это душа, созданная во тьме, перьями, взятыми из сломанных крыльев, сплетённая грязными дрожащими руками. Кто знал, каким Чан будет с такой душой? Уджин оплёл последнее перо, связывая рисунок обратно к первому. Корона светилась. Осталось сделать одну вещь. Медленно он использовал остатки нити, чтобы вплести оставшиеся цветы в обруч. Цветы дуба и ракитника сияли золотом, таволга — мягким серебром. Прилагая все усилия, чтобы руки не дрожали, Уджин завязал последнюю часть нити. Его страхи были беспочвенны, понял он, когда свечение её прояснилось. В этой душе была мягкость: это сделает Чана тем, кем он был раньше, без темноты. — Это душа? — спросил тихо Чан. Свет короны отбрасывал на него странные тени, оживляя его глаза. Он был прекрасен, подумал Уджин, как могли бы быть герои прошлого: полые глаза и полные губы, острая, как лезвие, челюсть. — Да, — тихо ответил ангел. — Подойти ближе, — Чан шагнул вперед, становясь на колени, как будто собирался быть посвященным в рыцари. Осторожно Уджин положил корону на его тёмные кудри, свет тёплого луга осветил их. Он был похож на статую, ожидающую в темноте музея солнечного света. Уджин наклонился ближе и мягко прижался губами ко лбу Чана. — Flore, — прошептал он. Цвети. В последовавшей тишине он услышал вздох Чана и слабо улыбнулся. Сработало. Он отодвинулся назад, наблюдая, как Чан посмотрел на него широко раскрытыми глазами. Теперь в них был свет, которого не было раньше. Они были мягкими, испуганными и полными удивления. Они были человечнее. Это было последнее, что увидел Уджин, прежде, чем он соскользнул со стула, падая без сознания и тяжело приземляясь на сломанное крыло. Он не чувствовал боли.
