Нянька

      — Удиви меня.       И Сережа, преисполненный духом веселья и радости в тот день, вытаращился возмущенно на Мишу, нахально ведущего себя буквально с первых секунд своего появления.       — Не понял сейчас, — загробным тоном произнес парень, глядя на то, как демон поджал губы, чтобы не засмеяться, и развел руками в стороны.       — Посидеть с собакой? Помочь найти носок? Купить продуктов в магазине?       Мишель не был против всего того, что сам же перечислил. Он бы не отказал в помощи, даже если бы Сережа вызвал его, чтобы принести стакан воды с кухни. Возможности лишний раз увидеться с ним и с Полькой Бестужев-Рюмин не упускал и с первой космической спешил на вызов. А после того, как Сергей выздоровел, демон рассказал ему небольшой секрет о том, как вызвать его, не жертвуя своей крови, потому что смотреть на изрезанные ладони было почему-то невозможно, вопреки тому, что Миша и не такое за свою жизнь видел.       — У меня даже нет собаки.       — Тогда самое время завести, не думал? — спросил Бестужев, бесстыдно улыбаясь.       Настроение у него было необычайно игривым: он сверкал своими глазами, улыбался, не показывая клыков, крутился на месте, не находя себе места. Сережа за эти пару встреч синхронизировался с ним настолько, что заряжался энергией демона на раз-два, поэтому сейчас зеркалил взгляд Мишеля, но на крючок не велся.       — Я позвал тебя немного отдохнуть. Ну, насколько это вообще возможно в такой ситуации.       Миша только сейчас оглядел гостиную. На столе валялись разноцветные ленты и огромные ножницы, на полу лежало пару надутых шаров, а у самого Сережи в волосах сверкали серебряные блестки. Мишель аккуратно обошел шары, не до конца понимая, что все это значило, и зарылся пальцами в смольные волосы, чтобы отряхнуть их. Сережа заулыбался ярко.       — А что происходит? — поинтересовался Миша, смахнув с широких плеч Муравьева блестки. А потом, не сдержавшись, поднялся на носочки и чмокнул быстро в нос. Парень обхватил его за талию осторожно и прижался своим лбом к чужому, прикрыв глаза в удовольствии. Мишель же только наблюдал пристально за тем, что сделают дальше.       Ласки казались ему странными от непривычки, но менее приятными оттого не становились. Это просто было так необычно, что порой Миша не знал, куда деть свои руки и волновался, волновался, волновался. Сережа выглядел куда более уверенным, милуясь с ним, невзначай касаясь, смотря чуть дольше, чем обычно, улыбаясь по-откровенному широко и счастливо. Мишель не то чтобы не умел, скорее не мог сравниться с теми жестами, что делал ему парень. И тот факт, что они четко не обозначили границы дозволенного, сильно тормозил демона.       — У Ипполита день рождения сегодня, — наконец заговорил Сережа, не отпуская Бестужева.       — Ипполита?       — У Поли.       — Я никогда не слышал полного имени, — удивленно воскликнул Мишель. — Я думал, его так и зовут Поля. По-женски почему-то.       — Ради бога, Миш, по-женски? Это просто имя. Мы могли назвать его Аленой, и он все еще был бы мальчиком.       Бестужев неопределенно повел плечами и отлип от парня, вновь оглядываясь по сторонам и стараясь понять, что от него требовалось сегодня. На полу лежал большой пакет с не надутыми еще шарами, а на кофейном столике открытой лежала книжка с картинкой какого-то шоколадного торта. Миша подумал, что точно останется.       — А кто будет? — вдруг повернулся к Сереже демон.       Мишель точно не знал, как люди праздновали свои дни рождения, но видел как-то раз большую компанию, смех и звон стаканов. Он видел цветные шарики с глупыми надписями, знал, как их надувать и что именно нужно кричать имениннику. Однако все его знания были лишь картинками, постановочными или плохо нарисованными. Миша своего дня рождения не знал и не чувствовал необходимости знать.       — Мы вчера с Полей немного поссорились на этой почве… Он сказал, что не хочет праздновать с друзьями. Я не знаю, почему. То есть, есть ли у него проблемы с друзьями в шесть лет? Или… это другая причина? Я думаю, что скорее… — Сережа замялся, и Миша попытался поймать его встревоженный взгляд, но тот все не смотрел. — В общем, может, мы хотя бы просто посидим?       — Втроем? — И Мишель не знал, что за тон был вложен в этот вопрос. Он просто удивился, но как-то по-радостному, и едва мог сдержать улыбку, расползающуюся по всему лицу.       — Да, втроем, — осторожно глянул на него Муравьев, и Мишель решил больше ничего не спрашивать, чтобы окончательно не закончиться в середине дня.       Процесс обещал быть веселым по скромному мнению Миши. Ему нравились эти ленты, хотя он еще долго спорил с Сережей, утверждая, что они ни к чему; нравились эти пестрые воздушные шары, особенно надувать, а потом отпускать их летать по всей комнате. Больше всего, конечно, ему нравилось делать что-либо вместе с Муравьевым, потому что не было ни одной причины не улыбаться ему в ответ.       Сережа был каким-то внеземным, наверное, потому что людей Миша не жаловал. Сережа с каждым новым словом, с каждым новым взглядом и самым незначительным действием западал Мишелю в сердце все глубже и глубже без возможности вернуться обратно. Они просто поладили с первых секунд, даже когда Сергей повел себя столь безрассудно, оставляя младшего брата на демона; даже когда Мишель разозлился на такую выходку. Наверное, потому Миша и остался. Согласился поиграть с Полькой и убрать осколки разбитой вазы, согласился задержаться, чтобы застать хоть немного времени наедине с Сережей. Мише вдруг так понравилась эта легкомысленность, когда все просто подхватило течением и понесло куда-то, что только поспевай. Мише вдруг так понравилось готовить, заботиться и перекидываться шутками вместо того, чтобы убивать и исполнять какие-то грязные желания. Мише понравилось вместо души просить поцелуй с Сережи, понравилось и когда они целовались, не связанные договором.       Просто понравилось. И это было настоящим аргументом.       — Полька обожает тебя, — сказал ему Сережа, когда они сидели на полу в комнате младшего брата и надували шары.       Мишель заулыбался, смущенный, и передал желтый шарик парню в руки. Дуть ему нравилось больше, чем завязывать, да и не получалось у него узлы делать, еще и такие маленькие.       — Я рад, что вы поладили, правда, — продолжил Сережа, наблюдая за тем, как Миша надул щеки. Зеленый шар в его руках быстро рос. — Он хороший, но иногда полный придурок. Мне жаль, что я иногда… знаешь, я иногда требую от него то, чего он априори еще не может, потому что ему шесть лет. И я забываю, что он ребенок.       — Ты стараешься, — подбодрил его Миша, потому что верил, что тот старался. — Ты классный брат.       Сережа прыснул со смеху, отмахиваясь от комплимента, и забрал очередной шар из рук демона.       — Это тяжело. Дети — это кошмар.       — Поддерживаю, — перебил его Бестужев, чтобы вдохнуть побольше воздуха.       — Но они порой милые.       — Все люди милые, если не делают то, что раздражает тебя, — подытожил Миша и не посмел вернуться к своему занятию, как споткнулся о взгляд Сережи. Замер, прислушиваясь к чему-то, как кошка, и завертел шестеренками в своей голове. Муравьев молчал, завязывая узел, и выглядел как обычно. Но Миша этот взгляд видел, хотя и не знал. Было в нем что-то такое… — Ты хочешь поговорить об этом?       Мишелю уточнять не нужно было, чтобы Сережа его понял. «Это» могло значить все, что угодно, но демон имел в виду именно то, что не знал, но то, что крутилось в голове ненавязчивой мыслью.       Парень пожал плечами, словно сам не зная, хотел ли говорить, но не настойчиво, аккуратно начал:       — Я думаю, Полька не хочет праздновать, потому что теперь все немного по-другому. Потому что теперь, чтобы день рождения не был одиноким, я предложил ему позвать кого-то к нам из его друзей. Он сказал, что я так родителей заменяю.       У Миши во рту мгновенно все пересохло. Стало отчего-то не по себе, тревожно, и это состояние липло к его коже. Он захотел отвлечься сейчас же, но Сережа начал и закончить нужно было вместе с ним, не иначе.       Муравьев-Апостол молчал недолго, меньше минуты, рассматривая зеленый шар в руках, и Мише показалось, что продолжать тот не намерен, но он вновь заговорил:       — Они живы, не смотри на меня с такой жалостью. Все нормально.       Он усмехнулся тяжело, но Мишелю легче не стало. Бестужев совершенно не знал, что ему делать: поддерживать разговор или позволить ему остаться монологом? стоит подбодрить как-то или просто слушать и не смущать своим взглядом? Миша был впервые в такой ситуации, где ему открывались и доверяли. Миша чувствовал себя невероятно беспомощным и жалким.       Он осторожно придвинулся к Сереже и неуверенно дотронулся своими пальцами до его, мягко касаясь, обхватывая. Мишель не знал правильно вот это все, что он делал, но даже задержал дыхание, чтобы Сергей мог продолжить.       — Все не очень хорошо было, наверное, с моих шестнадцати. Просто постоянные ссоры и крики. У нас не было насилия в семье, разве что над нервами. Я почти застал их развод, но оказалось, что мама беременна Полькой. Решили подождать, — и он словно вердикт вынес: так твердо произнес, что у Миши мурашки по спине пробежались. Он инстинктивно сжал пальцы парня сильнее. — Лучше вообще не становилось. Я сначала обрадовался, потому что думал, что Полька заставит их в себя прийти, но Поля только еще больше проблем доставил. Я имею в виду, нет, я люблю его, боже, это мой брат, хорошо? Я люблю его. Но мать и отец просто с катушек слетели, еще чаще ссорились. Я их понимаю, ребенок — это никогда не просто.       Сережа раскинул руками, подчеркивая положение, в котором оказался. Он прекрасно понимал, что с детьми сложно. Сам сидел с Ипполитом, и, помимо каких-то домашних обязанностей, он всегда должен был помнить, что Поля — ребенок. Поля не мог многого из того, что мог Сережа, и не требовать с него чего-то, что он не умеет в силу своего возраста, было куда более сложной задачей, чем казалось. Тем не менее, отношения у братьев были хорошие: никаких ссор, разве что перепалки, которые заканчивались довольно мирно. Общий язык им искать даже не пришлось. Братьями они были, и этим все сказано. Даже пятилетний Поля понимал, что к чему, как лучше сказать, где промолчать, что правильно, а что нет.       Сложно все равно было, потому что Сереже только двадцать два. У Сережи еще вся жизнь впереди, но на нем одном целый ребенок, которого бросать не то что нельзя — не хотелось.       — В общем, они разошлись почти год назад, — не стерпел Муравьев. Перешел к сути сразу, потому что устал очень. Миша не понимал, что тот чувствовал, но очень хотел бы взять хотя бы половину на себя. — Я-то в норме. Типа просто развод. Было бы куда хуже, если бы они остались вместе. Разлюбить, наверное, тоже можно. Такое бывает. Но Поля вообще не понимал, что происходит, и до сих пор, наверное, не понимает.       — Вы вообще не видитесь? — обронил Миша прежде, чем успел прикусить язык. Ему почему-то казалось, что встревать не нужно было. Сережа бы сам все рассказал.       — Конечно, видимся. Редко только. Поля все еще под опекунством матери, но как видишь, он ей не особо нужен.       Сережа вновь усмехнулся тяжело, по-грустному, и у Мишеля внутри что-то сжалось судорожно. Он подумал, что это, наверное, ужасно грустно, когда ты не нужен кому-то, в ком сам нуждаешься. Бестужев и знать не знал, но очень хотел сейчас Польку зацеловать всего и заснуть в обнимку, чтобы как-то восполнить всю нежность и любовь, что он потерял.       — А отец… просто не в его пользу все рассудили. Да и ладно. Мы созваниваемся иногда, он предлагает помощь. Иногда принимаю, иногда нет. — Сережа наконец поднял взгляд, тут же встречаясь с сочувствующим мишиным. Тот поджал губы, совсем не зная, какие слова были бы правильными, и прижал руку Сережи к своей груди ближе. — Я справляюсь.       — Я вижу.       Пресловутое «мне жаль», говорить отчего-то не хотелось. Оно Мишелю не нравилось, хотя прекрасно умещало в себе все то, что он испытывал. Сережа сидел на полу напротив него, завязывал шарики, шутил и откровенничал, и Бестужев, если честно, разрывался от острой любви, расцветающей где-то глубоко-глубоко внутри. Ее хотелось выкопать и всю Сереже с Полей отдать, чтобы у них хранилась. Им нужнее.       — Брось шарики. Вставай, — вдруг оживился Миша, поднявшись с пола и потянув за ладонь парня. Мысли вертелись в его голове, создавая полный хаос. Сережу хотелось немного отвлечь, чтобы затмить все то, что он сейчас вспомнил. — Давай, давай! Пойдем готовить торт. Украшения к черту, еда в тысячу раз круче. Польке понравится. Я обещаю.       И Сережа никогда не готовил торты, не украшал комнату и не продумывал день рождения брата. В каком-то смысле он доверял Мише, который сам вообще не разбирался в этом. Однако у демона по-радостному глаза горели в предвкушении, и вел он себя так, будто знал толк в хороших праздниках. И праздник правда обещал быть хорошим, потому что они втроем собирались его отметить.       Готовка шла полным ходом, но не в том смысле, что оба носились по кухне профессионалами, а скорее в смысле общих стараний разобраться в том, что и как смешать, насколько оставить, как украсить. Мишель все подворовывал сладкое тесто, слизывал его с ложки, пока размешивал в огромной миске, и просил Сережу не есть шоколад, иначе не хватит для украшения. Они вслух читали рецепт по тысячу раз, проверяли ингредиенты каждые пять минут, чтобы знать, что еще не успели съесть, и говорили почему-то об инопланетянах. На кухне было жарко и сладко до ужасной ленивости.       — Мне кажется, мы что-то забыли, — вновь и вновь повторял Сережа, задумчиво глядя на тесто в миске. Миша зачерпнул немного муки из мешка и сдул ее прямо в лицо парню. Тот перехватил чужие запястья, пока демон смешно шипел и наводил еще больший беспорядок. — Муки достаточно, дурачок. Не балуйся.       Мишель осторожно прильнул ближе, будто не до конца уверенный в том, что делал, и уложил свою голову Сергею на плечо. Его обняли за лопатки и заставили замереть вот так, испачканным посреди кухни. Миша затаил дыхание, боясь спугнуть не самого Сережу, а скорее момент, неосязаемый, а оттого и хрупкий такой. Готовить, играть в приставку и совместно учить историю было так же здорово, как и молча обниматься, и уж точно лучше, чем бегать с одного вызова на другой к озлобленным и обиженным. Одни и те же лица, одни и те же желания. В этой стабильности не было ничего успокаивающего, что держало бы на плаву. Зато было в Сереже и догадках, что он попросит в следующий раз.       — Я люблю тебя, — неосторожно обронил Миша в тишину и обмер. Белые пальцы похолодели, будто насовсем примерзнув к лопаткам Муравьева. Время растянулось медом.       Мишель на мгновение подумал, что глупо сейчас вот так, обнимаясь, волноваться насчет реакции Сережи. То есть, он ведь мог отказать ему во всех поцелуях, в сексе и в этих милостях с переплетением пальцев, в совместной готовке и в прочем. Сережа из робких не был: если ему что-то не нравилось, то он говорил об этом. Мише позволял тянуться и вполне заметно тянулся в ответ.       Однако сейчас он замолчал надолго, но не отстранился, ласково зарываясь пальцами в золотые кудри. Провел ладонью успокаивающе, без стеснений — так, как себе волосы поправлял, словно и границ уже никаких не было. У Мишеля защипало в глазах больно, мурашки от самой поясницы к затылку поднялись, где Сережа трогал, и он оторвался от шеи только для того, чтобы, не взглянув даже в светлые глаза, спрятать лицо в груди.       — Я люблю тебя, — повторил Бестужев, и это признание вышло таким сдавленным и отчаянным, что Сережа чмокнул его в макушку громко и притянул к себе ближе, хотя казалось куда еще. Мишу захотелось в себя вобрать, съесть целиком — так сильно воспалилась любовь в сердце. Сережа не знал, что сделать нужно, чтобы хоть немного весь тот ураган внутри утихомирить.       Мишель едва ли не умер. Волнительно и страшно было до того, что стоя жарким днем на кухне с прогретой духовкой, он натурально замерз и мелко дрожал в чужих руках. Прижался сильнее, потому что Сережи оказалось катастрофически недостаточно, и хотелось вообще не отлипать от него, чтобы кожа к коже. Миша вдруг понял, что вот такого никогда не было: сердце, о существовании которого Бестужев готов был спорить, дрожало внутри от нестерпимой любви. Он-то думал, что больно может быть только от насилия, но никак не от того, что хотелось кого-то целовать, держать за руку, оберегать, все свое время тратить. Миша и не знал, каково это — не играть в игры больше.       — Я люблю тебя.       Мишель и не сразу понял, кто это сказал: он, просипев глухо в теплую грудь, или Сережа, оставив детский поцелуй на волосах. Оказалось, что оба. Демон взгляд поднял наконец и ахнул тихо от удивления: в светлых глазах Сережи было все то же самое, что и у него самого. Можно было быть такими разными, но чувствовать абсолютно одно и тоже в одинаковой степени. У Миши в голове не укладывалось, как вообще это произошло. Надо же было влюбиться в человека, в клиента своего, которых всегда презирал.       — Ты сейчас заплачешь, — протянул смешно Сережа, глядя в мокрые глаза Миши, который и не моргал даже. Он обхватил его лицо ладонями и наклонился, чтобы оставить поцелуй на лбу. Миша ожил в его руках, шмыгнул задушенно и потер глаза. — Все хорошо же. Что случилось, солнце?       И Сережа с таким волнением в голосе спросил, что Бестужев поплыл только сильнее. Сжал зубы до подступающей тошноты и замотал головой, крепко держась за запястья парня. Сережа его и правда любил. Миша мог это в его взгляде увидеть, почувствовать кожей, как к нему прикасались, как дышали. Сережа так открыто любил его, нараспашку, что демону и в голову залезать не нужно было, чтобы знать это.       Мишель, бесспорно, был привлекательным. Встречал он в своей жизни людей, которые любили его. И жизнь его такой длинной была, что, казалось, он все виды любви застал: и симпатию, и влюбленность, и влечение, и одержимость. И никогда ему ничего из этого не нужно было. Он отказывался с высоко поднятой головой. Демону да любовь? Как будто других развлечений не было. А сейчас Миша пытался держать себя в руках и поверить не мог, что сердце едва ли не трещало от такой нужды в Сереже. Ему время общее нужно было, смотреть на Сережу хотелось, каждую эмоцию улавливая. Интересно было. Ему хотелось, чтобы Муравьев так же сильно, как и он, желал держать под боком и быть настолько родным, чтобы без неловкости волосы поправлять, плечом касаться; знать, что тебя любят всего: плохого, хорошего, занудного порой, эмоционального, грустного, чересчур веселого, возбужденного. И Сережа любил, и Мише не верилось, что так быть может.       Бестужев поднялся руками к щекам парня и притянул к себе, чтобы в губы чмокнуть по-детски, а потом еще раз и еще. Мише казалось, что вот такие поцелуи самые искренние и могут быть только в порыве мучительной нежности, терзающей бедное сердце. Выдерживало оно такого Сережу только потому, что должно было биться вечно, а иначе Мишель умер бы на месте.       Муравьев прикрыл глаза, заправил мишины непослушные кудри за уши и позволил лицо свое расцеловать. В конце фыркнул смешно и остановил мягко разошедшегося демона.       — Я люблю тебя, — прохныкал Мишель, в глаза заглядывая, и Сережа тепло улыбнулся ему в ответ. — Умру сейчас, не могу.       — Полька бы расстроился, — шепотом ответил ему парень, наконец отпуская Мишу. Тот завозился на месте, от пришедшего холода на смену горячим ладоням. Сережа извиняюще произнес: — Нам бы успеть к его возвращению.       Бестужев глянул на часы на холодильнике и ойкнул, хватая со стола формочку для торта.       — Конечно! Я совсем забыл… — Миша смущенно пожал плечами.       И Сережа, если честно, тоже.

***

      Самым веселым было украшение торта, потому что Миша узнал съедобные блестки, которые утром видел в волосах Сережи, и последний категорически отказывался отвечать, откуда они там взялись. Они вместе растопили шоколад, Бестужев обжег себе язык в попытке попробовать его, но в конце концов они вылили все это на еще горячие пышки, а сверху выложили сердечко из малины, найденной в холодильнике. Мыть посуду демон не давал до тех пор, пока не слизал весь шоколад и сладкое тесто с мисок.       После готовки парни вместе закончили с воздушными шарами: некоторые оставили на полу, некоторые Миша привязал ко всевозможным вещам, к которым можно было что-то привязать. Довольный, стоял посреди полькиной комнаты и чувствовал себя героем, невероятно уставшим, но счастливым.       — Миш, ты не мог бы забрать Полю? — крикнул ему Сережа, забирая ключи с полки и в последний раз глядя на себя в зеркало. Светлая макушка демона тут же оказалась в коридоре.       — Ты разве не за ним?.. — удивленно спросил Мишель.       — Хочу забрать подарок, — подмигнул ему Сережа и потрепал по волосам. Бестужев прикрыл рот ладонью.       — Я совсем забыл про подарок… что мне делать?       Муравьев подбадривающе улыбнулся взволнованному Мише и отнял его ладошку от губ, чтобы переплести их пальцы. Миша поддался вперед, навстречу раскрытым рукам, и уложил подбородок Сереже на плечо.       — Не переживай. Подарок это просто подарок. Поля знает, что ты его любишь. Он просто хотел, чтобы ты присутствовал. Не утруждай себя.       Миша зажмурился приятно очередному поцелую в макушку и тяжело вздохнул.       — Так ведь нельзя, — начал было Бестужев, но Сережа ласково обвел ладонью его щеку и приподнял за подбородок.       — Кто сказал? — улыбнулся легкомысленно. — Миш, не парься. Все в норме. Ты здесь. Спасибо тебе. Поля любит тебя. Я люблю тебя тоже.       Сережа скрылся за дверью, как только дождался ответной улыбки Мишеля. Демон, сам от себя такого не ожидая, прижал ладони к груди, где сердце трепетало, и замер так на пару мгновений, чтобы в себя прийти прежде, чем отправиться за Полей в сад.       Мальчишка признал в сережиных чертах лица Мишу и через всю игровую комнату бросился к нему на шею. Был у него взгляд особый, который выдавал в нем именно Мишеля, как бы сильно тот не старался со своими силами, чтобы на Сережу быть похожим. Ну и пахло от него по-домашнему, не горько, как от одеколона старшего брата. Польке безумно нравилось. Поля дом вспоминал, каким уютным и безопасным он может быть, если дом семьей был, а не четырьмя бетонными стенами.       — С днем рождения, — весело зашептал на ухо Миша и поднял мальчишку на руки. Полька был особенно тяжелым, когда не сидел смирно. — Как прошел день?       Поля переобулся в пестрой раздевалке, забрал три шарика, подаренные кудрявой девчонкой с его группы и попрощался с воспитателем.       — Скучно, но Мила подарила мне шоколадку. Это лучше, чем игрушка. Я и тебе оставил. — Ипполит достал из рюкзака яркую обертку и поделился плиткой белого шоколада. Мишель подумал, что у него сейчас лицо треснет — невозможно так широко улыбаться, но Муравьев-младший провоцировал безбожно. — Где Сережа?       — Ждет нас дома. Давай руку.       Они исчезли за поворотом в один из нелюдимых переулков, и Полю уже не тошнило от телепортации.       Сережа и правда уже ждал их дома. В ванной комнате горел свет и слышалась возня из-за закрытой двери. Поля озирался по сторонам в предвкушении, пытаясь что-то разглядеть или найти. Он поднял глаза на Мишу, уже ставшего самим собой, и будто спрашивал что-то этим взглядом.       — Сережа сказал, ты не захотел праздновать, — осторожно начал Бестужев и, не отпуская ладони Польки, повел его в комнату, — но шарики мы все равно надули и торт тоже спекли.       — Я люблю шарики, — отозвался мальчик, заскакивая в спальню и пнул осторожно зеленый шар ногой. Тот взлетел в воздух, и Миша толкнул его ладонью вглубь комнаты. — И торт я тоже люблю. Шоколадный?       Миша улыбнулся.       — Прости, подарка я только не подготовил.       Поля махнул рукой на него раздраженно и обнял, в живот лицом уткнувшись. Бестужев зарылся пальцами в темные кудри и мягко огладил их, чувствуя, что ни одного ребенка так сильно не любил. Польку, взбалмошного порой, неусидчивого, хотелось счастливым сделать на всю жизнь, чтобы не переставал улыбаться. Мальчик и вазы разбивал, и игрушки ломал свои, язык показывал, когда обижался, и Миша четко осознавал, что повезло ему с таким ребенком лично познакомиться, что такой ребенок любил его. Полька, который без отца остался, который и матери не особо-то нужен, нашелся у Сережи в квартире и сейчас у Мишеля в руках.       — Эй, — мягко позвал их Сережа, не смея в комнату войти. — Обратите на нее внимания, она обидится.       Миша по взгляду Поли понял, что уши надо закрывать прямо сейчас, иначе можно оглохнуть. Однако мальчик, как рот открыл, так и не закрыл его, молча уставившись на щенка, который неуклюже шел в его сторону. Его лапы скользили по паркету, когти тихо постукивали, и Миша был готов завизжать, потому что ну нет у него столько любви, чтобы и Сереже, и Поле, и вот этому чуду!       — Сережа, — несдержанно выдохнул Мишель, а потом наблюдал, как Муравьев-младший завозился с щенком. Он присел осторожно на пол, протянул ладони к черному носу, чтобы обнюхали все, облизали мокро, и просто не мог оторваться от почесывания за ушком и довольного сопения собаки.       — С днем рождения, Поль, — улыбнулся Сережа и присел рядом на корточки, чтобы погладить щенка. — Имя ей придумаешь?       Ипполит поднял мокрый взгляд на брата и закивал молча. Сергей потрепал его по волосам, наводя еще больший беспорядок, поцеловал в лоб и поднялся на ноги. Миша стоял в стороне, смущенно глядя на братьев, и неуверенно улыбнулся, когда встретился глазами с парнем. Он протянул ему руку, и Миша легко скользнул к нему, сжимая чужие пальцы в своих.       — Щенок — это действительно круто, — отозвался Бестужев, чувствуя руки на пояснице. Прошибло всего приятным током только от этого.       — Поль, пойдем покормим ее. Мы еще торт испекли.       Мальчик поднялся на ноги и позвал щенка за собой, чтобы сама ходить научилась нормально по скользкому паркету. Они вдвоем скрылись в коридоре, и было слышно только цоканье маленьких когтей.       Миша расплылся в счастливой улыбке и развернулся к Сереже лицом, обхватывая пальцами его щеки. Поцеловал трепетно в губы, из-под ресниц глядя, как парень глаза прикрывает в удовольствии. Муравьев задержал дыхание, не зная, куда вообще деть все эти чувства, что изнутри распирали всю клетку грудную. Миша из него веревки тянул в самом хорошем смысле, который только можно было придумать. Он, будучи демоном, такую жизнь в Сережу вселял, что казалось, еще чуть-чуть и совсем не иронично умереть можно.       — Ты останешься? — Сережа прижался своим лбом к мишиному, а потом не сдержался и оставил на нем мокрый след от поцелуя.       — Конечно, я тоже шоколадный торт люблю, — засмеялся Миша. Ну правда очень любил, особенно вместе с Сережей приготовленный.       — На ночь?       Мишель поджал раскрасневшиеся губы довольно и усмехнулся:       — Ты заказы на ходу накидываешь! Так нельзя.       — Смотри-ка, можно, — с вызовом бросил в ответ Сережа, наблюдая, как Миша раскрыл рот, чтобы возмутиться. — Мы, люди, играем в одну игру.       — В какую? — поинтересовался демон.       — Кто последний до кухни – тот моет всю посуду.       Сереже было двадцать три, Мише — несколько сотен лет, и они сорвались с места с невероятной скоростью, потому что мыть посуду не любили ни люди, ни демоны.