Can you hear my heart / Слышишь ли ты мое сердце

      Мью приоткрывает глаза, морщится от головной боли, вызванной ярким светом, и понимает: что-то не так. Он не в своей комнате в общежитии университета. И не дома у родителей. Глаза уже почти привыкли к освещению, и парень начинает догадываться, что, судя по обстановке, это больница. Он опускает взгляд на руку, в вену которой вставлен катетер, закрепленный намертво пластырем, потом в поле его зрения попадает капельница, соединенная с ним сетью трубочек. Свободной рукой он тянется к голове, которая просто раскалывается, кажется, даже от того, что он просто дышит, и пальцами нащупывает повязку, которая туго сдавливает череп.              Ох, так все плохо?.. Но что случилось? Как он тут оказался? Последнее, что он помнит — это как с друзьями шел в кафе и переходил дорогу. А потом вспышка боли и темнота.              Очень хочется пить. Такое ощущение, что кожа губ сейчас треснет от сухости, поэтому он пытается откашляться и кого-то позвать, кто принесет ему воды и объяснит, что же все-таки произошло.              Тишина. Давящая десятитонная тишина. Вот, что не так в этой комнате. Мью пытается прислушаться, но до него не доносится ни одного звука. Он что, полностью изолирован от мира? Но зачем? Обычно такое делают в психиатрической больнице, но он же не сошел с ума, правда?              — Эй, кто-нибудь?              Тишина.              ТИШИНА.              Он не слышит ничего, даже свой голос.              — Эй, помогите!!! — парень максимально напрягает саднящие связки так, что иссушенное горло начинает сильно болеть.              Ничего. Ни звука.              Дверь в палату открывается, заходит медсестра, которая бросает взволнованный взгляд на пациента и тут же скрывается, чтобы через минуту появиться уже вместе с врачом, который деловито подходит к постели и беззвучно шевелит губами.              Мью с ужасом смотрит на него, потом на медсестру, которая делает то же самое. И кричит.       Кричит так, что от боли у него текут слезы.       Кричит, стискивая голову руками.       Кричит, выдирая катетер из руки и пытаясь встать, чтобы выбежать из палаты, где точно есть нормальные люди, которые не будут над ним так издеваться.       Кричит, когда его удерживают руки персонала, не давая ему покинуть это место.       Кричит, но не может разрушить эту оглушающую тишину.       

***

      — Сынок, ты и правда хочешь продолжать учебу после… всего этого? — мама парня максимально деликатно подбирает слова, которые она произносит очень медленно и четко, повернувшись лицом к Мью. — Может сделаешь перерыв? Возьмешь академический отпуск?              Он напряженно всматривается, прищуривая глаза, спрятанные за толстыми линзами очков, чтобы потом медленно ответить немного высоким голосом, который то ли ломается, то ли прерывается:              — Да, мама, — парень пытается мягко улыбнуться, чтобы успокоить. — Ты же знаешь: мы не можем себе позволить академический отпуск, потому что я потом не смогу претендовать на стипендию.              — Знаю, милый, но как…              — Как видишь, за эти месяцы я смог сдать экстерном пропущенную часть курса, учась дистанционно. А теперь я даже… почти нормальный, потому что могу читать по губам и даже говорить, — Мью горько усмехается. Почти нормальный… Он прекрасно понимает, что никогда уже таким не будет, но пока не может отказаться от надежды, что еще сможет жить как все остальные люди. Не как калека.              Первое время после того, как он очнулся после аварии, его держали на успокоительных, потому что он не мог совладать с отчаянием, из-за чего отказывался есть, отказывался от лекарств и обследований. Из-за того, что ему приходилось общаться при помощи листа бумаги и карандаша, у него начиналась истерика, переходящая в приступ безумной злости. Нет, не на виновника аварии он злился, а на себя, что стал такой обузой для родителей, которые отдают последние сбережения, чтобы он мог находиться в больнице и консультироваться у лучших врачей. И только осознание этого факта и жесткий приступ стыда из-за своей никчемности помогли ему успокоиться и принять решение: он сделает все, чтобы как можно быстрее выйти из больницы, чтобы вылечиться.              Но прогнозы врачей оказались весьма неутешительными: вследствие удара была повреждена часть мозга, отвечающая за слух. И восстановится ли когда-нибудь у него способность слышать — никто не знает… Лекарствами сняли отек, но невозможно убрать последствия аварии, даже при помощи операции. И никто не дает никаких гарантий, что Мью сможет когда-нибудь слышать. Он узнал, совершенно случайно, что вероятность всего 1% — и это вогнало его в жесточайшую депрессию, но все же он настоял на том, чтобы еще раз обсудить эту ситуацию с врачом и получить от него хоть какие-то комментарии. Хоть малейший намек на надежду.              — К сожалению, это так, — врач печально смотрит на плачущую маму парня, тот же в это время тщетно пытается понять, что происходит. И по слезам матери, и по сочувствующему взгляду врача он понимает, что ему вынесли приговор.              Приговор его мечтам заниматься музыкой.       Приговор его нормальной жизни.       Приговор надеждам на счастье.              И после периода полной апатии и саморазрушения в нем просыпается злость, почти ярость: он не смирится с тем, что случилось — просто не может. Он порвется на клочки, но сможет хотя бы облегчить жизнь своих родителей, чей когда-то подающий надежды сын теперь стал инвалидом.              Мью упрашивает родителей, чтобы его как можно скорее выписали из больницы — и правда, чем доктора теперь помогут кроме рецептов на лекарства, которые снимают постоянные головные боли и головокружения. И он полностью погружается в изучение методик, которые позволят ему хоть как-то функционировать, не становясь обузой для окружающих. За рекордно короткие сроки он осваивает чтение по губам — это ему кажется самым важным, потому что так он сможет слышать других. Да, не все слова он угадывает сразу, но все же это намного лучше, чем общаться на языке жестов — так по крайней мере считает Мью. Он не хочет, чтобы над ним насмехались или показывали пальцем, поэтому хочет максимально раствориться в толпе.              С этой же целью он полностью пересматривает свой гардероб, извлекая из его закромов объемные мешковатые вещи серо-бежевых цветов, которые как будто прячут его от окружающих — так он чувствует себя более защищенным, более спокойным. Из-за головных болей он теперь не может носить контактные линзы, поэтому очки в толстой роговой оправе — его самый “модный” аксессуар, который окончательно превращает парня в серую мышь или ботаника, кому как угодно назвать. А Мью и все равно, какое прозвище ему дадут окружающие: все равно он этого не узнает.              Парень с радостью обнаруживает, что даже может говорить, несмотря на то, что себя не слышит. Его родные и друзья стараются делать вид, что все нормально и не обращают внимания на его странный голос — за это Мью им очень благодарен, потому что это позволяет ему верить, что хоть немного, но он сможет наладить свою жизнь.              От грустных воспоминаний его отвлекает рука мамы, которая опустилась ему на плечо. Он вздрагивает от неожиданности, но поднимает глаза и видит улыбку на родном и любимом лице:              — Милый, уже приехал Майлд — давай будем вывозить твои вещи, если ты не передумал. Он поможет тебе сегодня заселиться в общежитие.              Мью улыбается в ответ, кивает и встает, чтобы поприветствовать своего лучшего друга, который учится с ним вместе уже много лет: сначала в школе, а теперь уже и в университете, правда, на разных факультетах.              — Эй, Мью — да ты просто чудесно выглядишь! Мне нравится это выражение твоего лица: наконец на нем не просто депрессия, а всего лишь уныние, — вот за что парень любит этого засранца, так это за чувство юмора, пусть даже сейчас его шуточки почти черные. Но именно это не дает ему полностью растечься в жалости к себе, а наоборот: бодрит и заставляет огрызаться в ответ:              — Это чтобы уравновесить твой бесконечный оптимизм, от которого всем уже тошно, — и тепло обнимает товарища, которого он и правда очень рад видеть.              — Ну хорош обниматься — давай уже тащи свои вещи. Опять сто кило книжек напихал небось? — Майлд озирается и демонстративно хватается руками за голову, видя коробки с “макулатурой”, как он называет сокровища Мью — его коллекцию книг.              Тот в ответ усмехается, потому что понимает: его приятель пытается так поднять настроение, поэтому не обижается на такие слова, а поднимает первую коробку и идет к машине, чтобы загрузить ее в весьма вместительный багажник-кунг пикапа, чьего объема, как оказалось, хватило впритык для всех вещей Мью. Майлд еще для вида побурчал, что всякий мусор надо перевозить, но только для вида, потому что он понимает, как важно для друга быть в окружении привычных для него вещей, пусть даже это всего лишь книги, потому что они дают ему ощущение, что ничего не изменилось.              Парень нежно обнимает маму на прощание — он и правда будет по ней скучать. Та смотрит со слезами на глазах, проводя руками по топорщащимся непослушным волосам своего дитя:              — Ты в любой момент можешь вернуться, родной — помни об этом. Не нужно геройствовать.              — Я не герой, мама. Я просто хочу жить жизнью обычного студента — в этом нет ничего примечательного, — Мью грустно улыбается в ответ, но надеется, что его порыв понятен. Потому что для него крайне важно быть нормальным. Обычным. Среднестатистическим. Просто парнем, одним из миллионов таких же.              Но пора выдвигаться в путь, поэтому он крепко-крепко обнимает эту чудесную во всех смыслах женщину и спешно выходит из дома, чтобы она не заметила слезы, которые скопились в уголках глаз и грозятся вот-вот хлынуть, сразу умножая на ноль его решительность. Майлд, к его чести, не говорит ни слова о том, что заметил это, а берет на себя роль радиоприемника, болтая всю дорогу до университета. И Мью очень надеется, что его друг не вспомнит о том, что он не слышит ни слова, потому что не может читать по губам, когда приятель сидит вот так в профиль к нему… Поэтому он старательно периодически кивает и улыбается, чтобы дать понять, как он ценит такую поддержку.       

***

      — Ты точно справишься? Не хочешь, чтобы я остался? — Майлд с тревогой смотрит на старшего после того, как они притянули все вещи в комнату, где тот будет обитать в ближайший год.              — Эй, все в порядке. Я же не маленький, — Мью устало привалился к стене, потому что замаялся тягать все свои пожитки. Но зато теперь он будет жить самостоятельно — впервые после того, как все случилось. Он и боится этого, и рад, потому что теперь он может рассчитывать только на свои силы. Поэтому он решительно трясет головой, убеждая тем самым Майлда, что все хорошо. — Спасибо, что помог мне с вещами — теперь можешь ехать по своим делам. А я пока разберу вещи и схожу в деканат, чтобы отдать... документы.              Документы. Так Мью называет справки о состоянии его здоровья. Его диагноз. Его особенность. Бумажка о том, что он может продолжать учебу, но с некоторыми нюансами. Парень очень надеется, что никаких проблем не возникнет и его допустят к лекциям и практическим занятиям, потому что он собирается сделать все возможное, чтобы погрузиться в учебу — это практически единственное, что у него осталось.              Майлд хлопает его по плечу, привлекая внимание задумавшегося друга — и парень вздрагивает, потому что все еще никак не привыкнет к тому, как внезапно и резко для него это каждый раз происходит. Даже зная, что его друг находится с ним в одной комнате, он все равно никак не освоится с тем, что о приближении другого человека он узнает только тогда, когда до него дотрагиваются.              — Ну тогда… я пошел? — неуверенный взгляд дает понять, что Майлд не считает это хорошей идеей, но Мью непреклонен, поэтому парню не остается ничего кроме как ободряюще сжать плечо друга. — Держи хвост пистолетом, Мью! Если что — ты знаешь, кому звон… писать, — и исчезает столь же стремительно, как до этого появился в родительском доме парня.              Мью вздыхает, потому что иногда энергия этого электровеника может утомлять, но все же берется за дело: начинает разбирать коробки и расставлять их содержимое по полкам и шкафу.              — Эй!              Парень вздрагивает и в шоке оборачивается. Это… слуховая галлюцинация? Но с тех пор, как он очнулся, с ним никогда такого не было… Он с широко раскрытыми глазами изумленно смотрит на парня, который стоит в дверях с коробкой в руках и явно что-то говорит, потому что шевелит губами, но Мью слишком удивлен, чтобы прочитать, поэтому застывает безмолвным столбом. Видимо такое молчание напрягает гостя, потому что он хмурится и наклоняет голову.              — Прости, не мог бы ты повторить? — Мью все же приходит в себя и вспоминает, что нужно как-то среагировать.              — Я твой сосед. Меня зовут Галф Канавут, — он кивает на бумагу с именем, которая лежит на соседней постели, поэтому парню не составляет труда разобрать его в речи.              — О, привет! Я Мью Суппасит, учусь на третьем курсе инженерного, — он делает вай, приветствуя парня, нервно улыбается и ждет, пока сосед поставит свою коробку на пол, чтобы глубоко вздохнуть и выпалить. — И я не слышу. Вообще не слышу. Поэтому прости, если обидел тебя, не ответив сразу на твое приветствие. Думаю, что тебе стоит узнать это сразу, чтобы не было недоразумений в дальнейшем, — он с отчаянием смотрит на парня, надеясь, что такое откровение не вызовет брезгливость или жалость.              Глаза Галфа изумленно расширяются, делая его похожим на олененка. Очень милого удивленного олененка, который явно замирает в шоке и не знает, как реагировать на такое признание человека, которого он видит первый раз в жизни.