Can you hear my heart / Слышишь ли ты мое сердце

      Эта тревога изматывает.       Она периодически настолько лишает дыхания и сил, что оставляет после себя пустую оболочку, которая механически совершает какие-то привычные действия.       Потому что а вдруг не получится.       Вдруг его опять откинет в то пустое беззвучное пространство, где единственный шум — это его собственный внутренний голос, который он уже начал забывать за столь длительное время.              Из этого состояние его вытягивают терпение и злость Галфа.       Первое — потому что этот нонг умудряется столь длительное время выносить все его капризы.       Второе — потому что когда тот начинает злиться, Мью понимает, что это уже предел — и надо сворачивать придирки и нытье, в которые он сваливается из-за страха.              Да, конечно, это из-за страха дыхание замирает, стоит только увидеть влажную после душа кожу, которую сосед небрежно промакивает полотенцем, выходя из ванной этим вечером. И только скудное освещение спасает, скрывая вспыхнувшие розовым щеки и непрошеный комок в горле, который Мью вынужден сглотнуть.              Это из-за страха темный пристальный взгляд вызывает мурашки по всему телу. Вот зачем так смотреть? Так спокойно. Так уверенно. С такой болью и нежностью.       Этот взгляд царапает сердце и бередит раны, которые никак не затянутся.              Только из-за страха случаются проблемы с координацией, стоит им только столкнуться в ограниченном пространстве возле в ванной. Вот почему Галфу нужно было выйти именно в тот момент, когда Мью проходил прямо возле двери? Конечно, от неожиданности он отшатнулся и немного потерял равновесие.              Из-за страха рука дрожит, потому что ее под локоть подхватывает этот человек осторожно!, чтобы на мгновение забыться и застыть вот так, глаза в глаза.       Аккуратно придерживая и не давая упасть.       Настолько бережно, что от этого хочется плакать.       А потом с виноватым видом отпустить.       Хотя об этом никто не просил.              Они оба замирают, потому что боятся сдвинуться и разрушить то непонятное, что вязкими нитями тянется между ними.       Это напряжение убивает.       Оно изматывает их обоих, но никто так и не набирается смелости разрубить паутину сомнений, в которой они оба запутались.              Почему они сейчас рядом друг с другом?       Что нужно Галфу?       И что нужно ему самому?       Зачем он изо дня в день позволяет длиться этой бесконечной пытке и исследовать выдержку на прочность?       Зачем яростно отрицает ту необъяснимую связь, что возникла между ними и не разрушилась даже после того ада, через который они прошли.       Вместе прошли.       Вместе.              Оповещение о входящем видеозвонке разрывает молчание — и Мью даже жалеет, что сейчас он может слышать. Потому что в противном случае он мог еще хоть несколько секунд безнаказанно смотреть в эти глаза, утягивающие его куда-то на самое дно души, где нет места притворству и лжи, а только голые эмоции.              Отодвинуться, чтобы больше не слышать легкий лимонно-мятный аромат геля для душа.       Отвернуться, чтобы разорвать визуальный контакт       Протянуть руку, чтобы увидеть имя контакта, вызывающего его на диалог.              — Это мама, — хрипло, потому что волнение сковало горло.              — Она еще не знает?              — Нет.              — Так может пора уже ей сказать? У тебя значительный прогресс с фильмами…              — Я…              — Ты боишься, — это не вопрос, а утверждение.              — Да, — нет смысла врать, потому что это не первый их такой разговор.              Почему-то Галфу не стыдно в этом признаться. Как будто он поймет и не осудит.              — У тебя все получится — не переживай. Ты уже намного дольше непрерывно можешь использовать аппарат. И почти без головных болей впоследствии.              — Да, я знаю, но…              — Может все-таки попробуешь? Она будет очень рада.              Дрожащая рука тянется, чтобы принять звонок. А вторая хватает ладонь уже начавшего двигаться в сторону выхода из комнаты парня:              — Останься… пожалуйста.              Это сложно понять самому.       И еще сложнее объяснить соседу.       Но ему нужна сейчас поддержка и опора в виде человека, на которого он может положиться.       И именно в такие моменты осознание, что этот человек — Галф, особенно четкое и ясное.       Без логического обоснования — просто чистая интуиция, которая предательски шепчет ты можешь ему доверять.              И Галф остается.       Без вопросов и возражений.       Не разнимая рук, а только тихо садясь рядом и теснее переплетая их пальцы, пока Мью отвечает на звонок.              — Привет, мама.              — Сынок, — этот теплый голос даже сквозь искажения звука доносит любовь, что излучает эта женщина. — Я так по тебе скучаю.              — Я тоже, мама, — ну вот, не получается ровно и спокойно говорить, дрожь выдает подступающие слезы.              — Что случилось, милый? — она явно встревожена таким эмоциональным состоянием сына.              — Я могу тебя слышать… — это признание, такое желанное, но такое волнующее и даже пугающее, наконец исторгается из его уст. И потом взахлеб рассказывать все то, что с ним случилось с момента, как ему предложили попробовать использовать аппарат.              Плакать от радости вот так вместе, пусть и находясь на расстоянии — разъедает слезами душу, но это светлое чувств, сродне эйфории, когда сильные радостные эмоции соседствуют с печальными. Но эта грусть скорее о тех временах, когда все было пусто и безрадостно.       Когда не было руки, что вот так тепло и трепетно сжимает ладонь, успокаивая и поддерживая: все будет хорошо, Мью, пока я рядом.       

***

      Все больше и больше, все чаще и чаще охватывает ощущение, что время — это песок, который утекает сквозь пальцы. И сколько бы Мью ни пытался наполнить пригоршни этими кусочками окисленного кремния, у него не получается.              Потому что уже невооруженным взглядом виден его прогресс в занятиях с Галфом, которых становится все меньше. И если в первые дни этот факт бы его порадовал, то сейчас он вызывает лишь все большее напряжение, потому что снова и снова подкатывает страх одиночества. Так как он помнит то обещание. Что Галф оставит его, как только убедится, что он восстановился.              Нельзя сказать, что Мью об этом ранее не думал — каждый день эта мысль назойливой мухой зудела где-то рядом, чтобы напоминать: что в этом мире ничто не вечно, никто с ним рядом не остается навсегда. Он думал, что когда-то давно с этим уже смирился, но вот сейчас болезненные укусы раздражающего насекомого снова об этом напоминают. И расчесы, возникающие от постоянных обдумываний, только усугубляют ситуацию.              Иногда ему кажется, что установившееся хрупкое равновесие — это навсегда.       Когда они почти соседи.       Почти приятели или даже друзья.       Почти связаны не только договором об опеке, но и чем-то большим.       Тем, что заставляет чувствовать присутствие другого в комнате даже спиной.              Но потом снова неловкий момент, когда их руки случайно (или нет) соприкасаются во время совместного завтрака, и Галф отдергивает ладонь с болезненной гримасой, которую тщательно пытается скрыть. Но Мью не слепой, пусть даже какие-то вещи он бы предпочел вообще не замечать.       Потому что так спокойнее и безопаснее.       Но нет: он видит это все.              Он видит, как зажигается радостью взгляд человека, которому он предлагает вместе пообедать (ну потому что так удобно же — ничего более). Или как довольно улыбается его сосед, когда Мью делает очевидные успехи во время совместных занятий. И этой заразительной улыбке невозможно сопротивляться, поэтому он вынужден в смущении отворачиваться, чтобы Галф не узнал, что так влияет на него.              И тем не менее: тревога накатывает все чаще. А нонг появляется в их комнате с каждым днем все реже. Мью даже как-то спросил у Майлда, что за нагрузки на этом курсе, когда студенты фактически сутками в университете пропадают. На что товарищ недоуменно пожал плечами и сказал, что не знает, потому что это самый лайтовый период обучения из всех и он в это время вообще только и делал, что тусовался с друзьями.              Но Галф продолжает почти каждый день поздно возвращаться в их комнату, иногда глубоко за полночь, уставший и тихий. И так же неслышно заваливаться в душ, а потом и на постель. Как и сегодня, обессилевший и молчаливый сосед лежит на кровати, уставившись в потолок, хотя это выходной: занятий точно нет, да и время раннее, чуть за полдень, правда Галф ушел рано утром.              И снова это дурное ощущение утекающего песка и ускользающих возможностей толкает к тому, чтобы произнести слова, которые удивляют их обоих:              — Может сходим сегодня вечером в кино… там вроде какой-то интересный фильм в прокате, — черт, надо было хотя бы погуглить название, чем вот так мямлить.              Эти широко распахнутые глаза явно демонстрируют, насколько Галф не ожидал такого предложения от соседа, поэтому Мью спешит уточнить, уже коря себя и желая соскочить:              — Если ты свободен, конечно…              — Я свободен, — и снова это яркое сияние, что озаряет лицо и делает его невероятно красивым. Настолько, что хочется прикрыть глаза, лишь бы оно не слепило. — Но ты сможешь высидеть весь сеанс? Там достаточно сильный звук будет. И много людей.              Вот об этом Мью как-то позабыл, поэтому на секунду завис, но потом решительно тряхнул головой:              — Да, вполне. Думаю, что это можно также назвать тренировкой в полевых условиях, приближенных к боевым.              — Тогда… я закажу билеты?              Чувство дежа-вю столь сильное, что вызывает дрожь, но Мью хочется думать, что в этот раз все будет совсем по-другому: без лжи и скрытых мотивов. Хотя про себя он сейчас так сказать не может, потому что даже себе не готов признаться в том, что хочет раздуть этот маленький огонек надежды в стабильное сильное пламя.              — Да, на твое усмотрение, — всеми силами показать, как ему все равно, используя демонстративно равнодушный тон. Только бы не догадался, что холодно-горячая змейка счастливого предвкушения ползет внутри.              Галф тут же начинает искать в телефоне, с задумчивым видом листая страницу сайта с фильмами:              — О, через 50 минут сеанс — это комедия, не должно быть очень громких спецэффектов. Гоу? Успеем?              Мью кивает, прикусывая нижнюю губу, чтобы сдержать невольную улыбку из-за чьего-то радостного нетерпения. Это что… свидание?       Нет.       Нееееет.       Просто двое… приятелей идут в кино — ничего особенного.       Как говорила его психотерапевт: просто отпусти ситуацию и поступай так, как тебе кажется правильным.       Но кто объяснит это его глупому сердцу, которое колотится так, что, наверное, Галфу это тоже прекрасно слышно.              — Успеем, только переоденусь — пара минут.              И он, конечно же, не замечает те самые взгляды, которые обжигают его голую спину, стоит ему только стянуть майку и начать рыться на полке в поиске не самого мятого экземпляра на смену.              — Идем?              В ответ Галф, отвиснув, кивает и поднимается с кровати, захватывая со стола ключи. Но открывая дверь, тот обнаруживает вместо пути к вечеру, полному удовольствия, препятствие.              — Санни, — Мью от удивления застывает, потому что не верит своим глазам.              — Мью, — до боли знакомое красивое лицо нерешительно улыбается ему в ответ. Весь силуэт застывшей в проходе девушки как будто какое-то видение, а не реальный человек.              — Как ты тут оказалась… — он все еще ничего не понимает.              — Моя мама услышала от твоей, что у тебя получилось восстановить слух — вот я решила навестить тебя, чтобы узнать, как дела.              — Это?.. — голос Галфа возвращает Мью в реальность, но он все еще в затруднении, как представить эту неожиданную гостью.              — Это моя приятельница — Санни, наши семьи давно знакомы.              — Девушка, — звонкий голос разбивает вдребезги напряженную тишину между парнями.              И боковым зрением Мью видит, как дергается его сосед. Поэтому спешит повернуться, чтобы увидеть искаженное лицо Галфа и уточнить:              — Бывшая.              — Это недоразумение легко исправить, Мью, — и нежная тонкая ладонь касается груди в уже забытом жесте.              И другая теплая рука, что все это время лежала у него на плече, обреченно падает вниз.