Can you hear my heart / Слышишь ли ты мое сердце

      В конце концов это должно было когда-нибудь случиться… Нельзя сказать, что Галф не думал об этом: думал — и много. Представлял, что будет тогда.       Когда он больше не нужен будет Мью.       Когда тот будет сам справляться.       Когда слух восстановится настолько, что потребности в том, чтобы терпеть рядом соседа, уже не будет.              Представлял, но не ожидал, что этот момент наступит так быстро. Поэтому жил фактически одним днем, шаг за шагом пробиваясь сквозь глухую защиту, что выстроил вокруг себя этот человек, которому снова и снова делали больно. И он — больше всех, потому что предал доверие и обманул. И какая разница, что потом Галф решил, что сможет переиграть, что-то объяснить — уже было слишком поздно: хрупкий хрусталь веры разбился в тот момент, когда Мью узнал о пари.              И ему теперь нет места рядом. Особенно когда вернулась та, которая с такой уверенностью положила руку на грудь парня прямо возле сердца, как будто знала, что ее место никто никогда не займет. И у Галфа обреченно опустились руки: у него нет прав ни на что. Поэтому он не помнит, что именно сказал выходя из комнаты и оставляя их наедине.              Я пойду?       Тут скоро сеанс в кино?       Хочу воздухом подышать?              Да какая разница — его точно никто не слушал. Или не слышал? Или Мью все-таки повернул голову, когда он выходил из комнаты, не оглядываясь? Галф не уверен, что хочет знать ответ на этот вопрос, чтобы не расстраиваться еще больше из-за болезненной реальности.              Ноги сами ведут его по знакомому маршруту, поэтому он не удивлен, когда обнаруживает себя сидящим в том самом кинотеатре, куда они с таким воодушевлением собирались еще час назад. И только пустое место рядом напоминает о том, что вообще-то было куплено два билета.       Просто кому-то больше не нужно быть здесь.       Просто кому-то больше не нужен он сам.              О чем фильм? Галф не сможет ответить на этот вопрос тоже, потому что перед глазами вместо развития сюжета — его собственная драма, куда более запутанная и гротескная, начиная с того момента, как он вообще познакомился с Мью. И та пропасть, в которую он день за днем скатывался, причем практически добровольно — и, что самое страшное, утягивал старшего за собой. А тот и не знал, что быть рядом с нонгом — так опасно для жизни…              Он и сам не понимает, когда все начало меняться. Может после того случая в переулке, когда увидел “другого” Мью? Или часом ранее, когда его сосед полностью отдавался ритму за барабанной установкой? Или когда случился тот самый первый злой поцелуй, который был способом выразить агрессию или вызвать такую же реакцию у оппонента, а в итоге стал неожиданным открытием, потому что под дых ударило ощущение горячих губ и жаркого дыхания на собственных. А потом и кулак в челюсть, но он это точно заслужил…              Но окончательной точкой невозврата точно стал тот момент, когда пришло осознание: он чуть не потерял человека, который так неожиданно для него стал самым важным в этом мире. И это понимание перерастает в дикую злость на себя, почти ярость. И впервые Галф был рядом с тем, чтобы начать уничтожать себя, шаг за шагом, наказывая за все то, что он натворил. Но потом вовремя опомнился, потому что предвидел: он сейчас нужен Мью, как бы сильно тот этому ни сопротивлялся, поэтому наказание следовало отложить на потом.              При этом неуемную агрессию, что бушевала внутри, нужно было куда-то направить — и у его противников просто не было шансов. С удивительной даже для себя ясной жестокостью он собирал те досье, добиваясь от каждого пострадавшего от банды деталей, что позволили объединить всю картину по кусочкам в цельное полотно. Ему было абсолютно все равно, что в результате пострадает и он сам — в конце концов он заслужил это больше всех…              Наградой ему стало неверящее удивление на лице Мью, когда тот все-таки узнал об этом успешном кейсе по ликвидации своих мучителей. И именно оно зажгло первый огонек надежды о том, что вдруг он сможет заслужить прощение. Или хотя бы отпущение некоторых не особо тяжких грехов от этого практически святого человека, который никогда никого не обидел, пусть всячески и ругался на Галфа, пытаясь отдаляться из-за ноющей боли обиды. Это и понятно: кто мог бы вот так просто простить и подпустить снова к себе близко того, кто всадил нож в спину.              И еще при этом он разрывался между тем, чтобы бороться за каждый сантиметр пространства, приближающий его к Мью, когда они были рядом, и тем, что ему нужно было банально как-то выживать, потому что львиная доля его сбережений ушла на оплату обследований и аппарата, а взнос за учебу никто не отменял. И, конечно, родители не должны были быть в курсе того, что их милый сыночек почему-то спустил кучу денег на совсем чужого для него человека. Не объяснишь же им, что тот теперь родной настолько, что один взгляд на это лицо отправляет его сердце в нокаут от той щемящей нежности, которую испытываешь только тогда, когда безумно любишь.              Как и когда пришло это осознание? Кто знает…       Может в те моменты, когда Мью задумчиво прикусывал губу, склонившись над своими заумными конспектами.       Или когда что-то мурлыкал себе под нос, готовя кашу на общей кухне общежития, полностью уверенный, что он там один.       Или когда с трепетом перебирал струны гитары, чтобы через мгновение замереть, а потом быстро-быстро записывать что-то в блокнот.       Или когда, отвернувшись, беззастенчиво-откровенно переодевался прямо на глазах у соседа, который тут же начинал задыхаться от серии флэшбэков о том, как это тело трепетало в его руках, а губы отвечали на поцелуи…              Но теперь это все не важно. Потому что у Мью есть то, к чему он так стремился: слух и нормальная жизнь. В которой нет места Галфу и всем тем невысказанным сожалениям, которые все еще бурлят внутри. Поэтому самый лучший способ их успокоить — это нечто горящее, градусов на 30, а лучше — на 40.              Правда, и с этим “другом” не становится легче — совсем наоборот, но зато часы летят просто стремительно, что и к лучшему. Потому что прийти в их комнату и увидеть лучащиеся счастьем лица воссоединившихся возлюбленных — это не то, к чему он готов даже несмотря на эту “заморозку”. Но пока он идет к общежитию, прохладный ночной воздух выбивает из него все опьянение, поэтому в комнату Галф заходит почти отвратительно трезвым. И удивляется тому, что свет включен, потому что тот сразу бьет по чувствительным из-за алкоголя к нему глазам, стоит только открыть дверь.              Как и бьет укоризненный взгляд, который как будто вопрошает: ну и где ты шлялся, что притащился за полночь и пьяный? Если бы не драматичность этой ситуации, то Галф бы расхохотался, потому что Пи` выглядит точь-в-точь как жена, которая встречает мужа-гуляку со сковородкой. Или со скалкой? Он всегда путает такие детали народного фольклора.              — Ты где был?              Да лаааадно… Он, конечно, выпил, но не до слуховых же галлюцинаций! Но тон голоса и выражение лица говорят о том, что Мью серьезен в своем вопросе. Поэтому:              — В кино. Мы же собирались пойти.              Что это? Смущение на лице Пи`? Вот его он точно не ожидал увидеть.              — Да, собирались, но возникли некоторые обстоятельства…              — Пи`, не надо оправдываться — я все понимаю.              Да, Галф сейчас не хочет слушать о том, что тут происходило в его отсутствие.       Не сегодня.       Не сейчас.       Никогда, если уж на то пошло.              Поэтому он не глядя отправляет в полет ключи, которые со звоном падают на тумбочку, чтобы, шаркая, направиться в ванную, где прохладный душ должен его освежить. Или заморозить его боль окончательно — по крайней мере он на это все еще надеется. Как и на то, что Мью будет уже спать, когда через час он все-таки выползет в комнату.              Оправдалась только вторая надежда.       

***

      Эти напряженные взгляды тревожат. Да, Галф понимает, что специально отдалился от старшего в последние дни — но так будет легче для них обоих.       Для него — чтобы привыкнуть к тому, что скоро их странному симбиозу придет конец.       Для Мью — потому что у него начался новый этап жизни, яркий и полный эмоций, в котором нет места старым травмам.              Поэтому Пи` так пристально за ним наблюдает?       Поэтому вот так внезапно преграждает путь, когда он пытается выскользнуть из комнаты, чтобы не видеть эти тревожные глаза, что выжигают на нем немые вопросы. Которые Мью, видимо, решился наконец озвучить.              — Ты говорил, что больше не будешь мне врать.              Эмммм… Совсем не вопрос. И даже к такому утверждению он не был готов, но все же кивает:              — Да, не буду.              — Тогда можешь мне дать почитать свою коллекционную мангу One Piece? — прямой контакт глаз не дает отвести взгляд, хотя очень хочется.              Потому что накатывают воспоминания и сожаления о том, что он был вынужден продать почти самое любимое свое дитя, чтобы хоть частично покрыть сумму на обучение — и все равно этих денег оказалось недостаточно для платы за этот семестр.              — Не могу, Пи`. У меня ее нет.              — А где она?              Вот и что ему ответить? Рот открывается, но не получается издать ни звука. Потому что сказать правду — сложно, промолчать — мучительно, солгать — невозможно. В итоге он идет по срединному пути, выбирая из трех зол то, что причинит им обоим меньше всего боли.              — Тогда я тебе скажу, где она. Я слышал, как двое фанатов обсуждали, что отхватили у тебя редчайшие экземпляры. Галф, тебе нужны деньги? Потому что я уверен, что ты бы ни за что не расстался со своей коллекцией.              Молчание — это все-таки больно. Но любое слово увлечет его в пропасть, из которой уже будет невозможно выбраться.              — Ко мне подходил твой староста, потому что не мог до тебя дозвониться. Сказал, что через 5 дней нужно оплатить обучение — иначе тебя отчислят.              Холод волнения ползет по позвоночнику: он узнал…              — И я уточнил у него, что это за нагрузки у вашего курса, что ты не появляешься в общежитии. Он покрутил пальцем у виска и сказал, что сейчас занятий почти нет — тем более по вечерам. Что вся основная учеба в следующем семестре будет.              Это уже не просто волнение — это настоящая паника.              — И Пи`Джид до этого интересовалась, нашел ли ты работу, потому что спрашивал ее о вакансиях. Тебе есть, что ответить?              — Нашел, — хрип, издаваемый связками, с трудом можно назвать голосом.              — Тогда мой последний вопрос, Галф.              — Какой? — он все еще не уверен, что его четко слышат из-за душащего страха, но Мью точно прочитает по губам, потому что смотрит настолько пристально, как будто от этого зависит его жизнь.              — Кто оплатил мое лечение и аппарат?              Вот теперь точно все: кровь отхлынула от лица, на ее место поступила какая-то холодная жидкость, которая тут же вызвала онемение и потекла дальше к конечностям, чтобы и их лишить парня. Паническая атака — это вам не шутки. В такие моменты замирает все вокруг, весь мир сужается до одной точки перед глазами: лица человека, который задает вопросы, на которые Галф не может ответить, поэтому задыхается от безысходности и помутнения рассудка:              — Я же просил врача не говорить…              — А мне доктор и не говорил. Он опять рассказал мне сказку о таинственном сердобольном меценате, который пожелал остаться инкогнито. Но зато медсестры все уши мне прожужжали, какой заботливый у меня парень. И сейчас ты сам подтвердил мои предположения, Галф...              Что выражает сейчас его собственное лицо? Он не знает.       Страх?       Сожаление?       Раскаяние?       Но видит, что Мью сейчас очень больно.       Потому что его черты исказились, а уголки глаз опустились.       Губы прикушены, как будто они сдерживают тот поток слов, что вот-вот ринется наружу, чтобы снести с ног ослабленного ранее словесной атакой нонга.              Но все меняется, когда первая слеза беззвучно катится по щеке, пока хриплый голос с дрожью четко проговаривает каждое слово:              — Ты заплатил за мое лечение, а теперь у тебя не хватает денег, чтобы внести взнос за обучение. И ты ишачишь на подработке почти до самой ночи. Продал свою коллекцию. И избегаешь меня эти дни. Почему ты бегаешь от меня? И молчишь. Все еще молчишь. Почему ты молчишь, Галф?              Мью кричит. Морщится от силы своего голоса, что бьет по чувствительным ушам, но кричит.       И хватает за майку, притягивая к себе.       И трясет, чтобы получить ответы на эти уже риторические вопросы.              — Потому что я тебе уже больше не нужен, — он предпочитает ответить на первый вопрос как на самый безопасный. Насколько это вообще сейчас возможно.              — Ложь! Ты был нужен мне раньше. И сейчас — тоже.              — Но… твоя девушка…              — Бывшая девушка, — жестко отрезает Мью.              И Галф ему верит.       Потому что хочет этого слишком отчаянно.              — Так почему ты молчишь? — тот все еще упорствует.              Поэтому младший вынужден разомкнуть губы, чтобы выдавить из себя:              — Потому что ты не хочешь меня слышать.              — Не хотел, потому что был зол и обижен. Очень сильно. В первую очередь даже на себя, что вот так тебе поверил и потом разочаровался. Как глупый мальчик, который поверил в сказку.              — А теперь? — дыхание в сотый раз за этот вечер замирает, пока он ждет ответ.              — А теперь я верю нам обоим. Себе, что я в тебе не ошибся. И тебе, потому что я тебя слышу.              Галф все еще не верит своим ушам.       Что это? Прощение?       Его шанс, о котором он уже и не мечтал?              Но последней каплей, что обрушивает его душевное равновесие, становятся внезапные объятия и тихий шепот куда-то в его плечо, ткань на котором уже начала пропитываться солью эмоций:              — И не отпускай меня. Не смей. Не смей больше уходить и отпускать меня только потому, что ты так решил.              Галф зарывается руками в шелк волос, чтобы в ответ всхлипнуть в любимую макушку.       Ради этого стоило терпеть все невзгоды.       Работать до ночи.       Слушать упреки и молча сносить игнор.       Душить в себе надежду на взаимность, только чтобы не спугнуть.       Ради этого момента стоило жить.