Истина в тебе

      Эмма — пустышка.       Эмма — бездарность, пытающаяся выдать себя за звезду.       Эмма — розововолосая стерва.       Эмма — единственная, кто не боится дерзить ему, причем на глазах у всех.       Эмма, Эмма, Эмма. Дэвид уже устал, что это имя — банальное, но такое звучное — постоянно крутится в его голове. И оттуда его не может выгнать ни алкоголь, ни сигареты, ни любимые старые фильмы. Он перепробовал уже всё — десятки способов, которые обычно помогали ему отвлечься от чего угодно. Но все они отчего-то бесполезны сейчас, в этом случае. Может, дело в том, что как только он приближается к этой цели, то тут же встречает её и всё снова летит к чертям.       Очередная девица, приехавшая из какого-то маленького, никому неизвестного городка в Голливуд в погоне за мечтой детства и воздушными замками за спиной. И чьи замки, конечно же, начинают рушиться почти тут же. Он за свою долгую жизнь и карьеру видел таких слишком много, уже сбился со счета. Все они спустя месяц или год, смотря кто сколько продержался, понимают как жестоко ошиблись. Кто-то идет в массовку, в глубине души ещё наивно на что-то надеясь. А некоторые уезжают обратно домой, навсегда похоронив мечты о великом и прекрасном будущем знаменитой актрисы. Он задавался вопросом, к какому типу принадлежит она. Но у неё очевидно были другие планы.       Эмма удивляет его. Его! Дэвида Тарино! Она возвращается на студию с неизвестно откуда взявшимися навыками танцев и даже пения. Эмма чуть ли не зубами вырывает себе главную роль, а потом смотрит на него с довольной усмешкой. Мол, вот, смотрите. Вы в меня не верили, прогнали, а я доказала, что достойна. И сколько бы Дэвид не плевался ядом, мысленно — и только мысленно — он признал, что да, достойна. Достойнее многих других актрис, которые предпочли бы устроить истерику или побежать жаловаться на бездушного тирана. Для справки: он никогда не отрицал, что является таким.       Но даже если она оказывается вовсе не такой бездарностью, которой он считал её, это вовсе не значит, что он вдруг станет добрым и милым. Черта с два. Дэвид остается таким же циничным и прямолинейным режиссёром, не терпящим лень или отлынивание. Он ненавидит, когда актёры не выкладываются на полную и играют не на все сто процентов. Но надо отдать Эмме должное — на площадке она выкладывается полностью каждый раз. Словно оценивает малейшее проявление слабости как личное большое поражение, которое просто не может себе позволить. Каждая сцена не отыграна ею, а прожита и показана на камеру. Всё по-настоящему, никакой фальши. И не найдётся критика, который бы сказал «Не верю!». Уж попробуйте найти более придирчивого критика, чем Тарино.

***

      На вечеринке громкая музыка, горы самого разного алкоголя и разноцветные наряды мелькают тут и там. Словно странная извращенная радуга, которая сливается в причудливую галлюцинацию. У Дэвида рябит в глазах и давит в висках, но он наивно полагает заглушить это виски тридцатилетней выдержки. Ещё у него в голове так и звенит «Эмма, Эмма, Эмма». Но тут он уже точно знает, что ничего не поможет, всякий алкоголь бессилен. Так что он просто стоит на балконе, лениво скользя взглядом по людям внизу. Все они там такие яркие и такие похожие между собой, аж до отвращения.       Но не она. Эмма стоит немного в стороне в чёрном облегающем платье — от какого-то модного дизайнера безусловно. Она неспешно делает маленькие глотки вина из бокала, держа его тонкими пальцами за тонкую ножку и также обводит взглядом собравшихся. От одного лица к другому, третьему, десятому, а потом вдруг взгляд поднимается к нему и так и замирает. Они цепляются глазами друг за друга. Дэвид не может и не хочет перестать смотреть на неё — во всем этом фарсе Эмма одна выглядит настоящей, искренней. Не галлюцинацией.       Что в её взгляде разобрать сложно, тем более с такого расстояния. Но там нет ничего плохого, это уж точно. Она не презирает его, не ненавидит, даже не злиться, несмотря на все слова, что слышит от него на съёмочной площадке почти каждый день. В этом ещё одно отличие Эммы. Она смело отвечает на все его нападки, но при этом не говорит гадости за спиной, не обсуждает с другими актёрами, насколько скверный у него характер. Если ей что-то не нравится — она говорит прямо в лицо.       Несколько секунд и он теряет её из поля зрения. Место, где она была только что, уже пустует. Тарино вдруг напрягается и ищет в толпе такой знакомый силуэт, но не находит. Неужели ушла? Ещё ведь только половина двенадцатого. Для таких светских вечеринок это только время разогрева перед самым весельем. — Неужели вы ищете в толпе меня? — её голос раздаётся за спиной, и он оборачивается.       Вблизи этот силуэт ещё лучше, в тысячу раз лучше. Эмма откидывает локоны за плечо, улыбаясь с некоторым ехидством, словно наверняка знает ответ — читает на его лице крупным шрифтом. Но он просто не будет собой, если вот так просто это признает. — Не льсти себе, Эмма. Ты далеко не единственная актриса здесь.       Она хмыкает, поджимая губы. — А вы — не единственный режиссёр. — Туше.       Он отходит чуть левее, чтобы она присоединилась к нему, что она и делает. Облокачивается локтями на перила балкона, теперь также наблюдая за всеми с высоты. — На таких мероприятиях девушки чаще пьют шампанское. — Мне оно никогда не нравилось, — она покачивает бокалом, наполненным меньше половины. — Вино — совсем другое. Оно сладкое и тягучее, но с легкой кислинкой. Оно о чем-то более глубоком.       Эмма говорит, как дама из французского романа, а не двадцатилетняя актриса из Голливуда. И это новое открытие для него. Кажется, с Эммой его ещё ожидает множество самых разных открытий. — Это мне кое-что напоминает. Вернее кое-кого, — замечает он и ловит заинтересованный взгляд. — Кого же? — Тех девушек, — он показывает стаканом на толпу внизу. — И тебя. — Дайте угадаю, — она поворачивается, чтобы лучше видеть его, и облокачивается спиной на перила. — Я поверхностная как шампанское, а они глубоки как вино, так? — В точку, — кивает он.       Эмма улыбается, но с какой-то горечью и отталкивается, чтобы уйти. Делает три шага, когда Дэвид останавливает её и берёт за локоть. — Я не договорил. Ты сказала всё верно. Только наоборот.       Она поднимает одну бровь в немом вопросе. Не так часто слышишь от Дэвида Тарино что-то приятное. — Все — поверхностные пустышки, пьющие шампанское и говорящие только и о том, что связано с деньгами. Но не ты. Ты совсем другая Эмма. Я не понял этого сразу, но осознал теперь.       Она удивлена. Нет, обескуражена. И только смотрит на него с немного приоткрытым ртом, не зная, что можно сказать в ответ. Но ему ответ не нужен. По крайней мере, словесный. Дэвид подается вперед и мягко осторожно целует её — дает выбор. Если она отстранится, даст понять, что не желает этого, — он тут же отпустит её и уйдет. И они никогда больше об этом не вспомнят, это не повлияет на работу. Но если… Эмма отвечает. Неожиданно страстно, одной рукой обнимая за шею, и подается вперед, теснее прижимаясь к нему. Она пахнет черникой с примесью мяты, а на вкус — вишня с ликёром. Пьянит намного сильнее любого виски. — Мне здесь надоело, — выдыхает она, как только поцелуй прекращается. — У меня дома есть прекрасное кьянти шестьдесят восьмого года, — он оставляет стакан.       Она улыбается и кивает, но вдруг останавливается и смотрит на него так серьёзно, как никогда прежде. — Я не хочу быть очередным пунктом в списке, — тихо говорит она. — И даже не смей думать, что мне это интересно из-за ролей или славы, ясно? — Ясно. Только ты тогда не думай, что для меня это развлечение на одну ночь. — Договорились, — она снова улыбается. Ещё светлее и ярче, чем прежде.       Они уходят, растворяясь в пестрой толпе. Дом Дэвида удивительно уютный. Она ожидала чего-то в холодных тонах, непременно с металлическими вставками, а здесь тёмное дерево, тёплые цвета и спокойствие. Если и есть какие-то вставки, то винтажные: проигрыватель с дисками, старые фильмы на кассетах и дисках, которых не найти в интернете. Его дом уютный, но немного пустой из-за одиночества хозяина. Дэвид сейчас видит это так четко, как никогда прежде, потом переводит взгляд на стоящую в его гостиной девушку и мимолётно думает, что она бы смогла дополнить все недостающие детали.       Он подходит к ней сзади, обнимая за плечи, и вдыхает запах розовых волос — вишня и миндаль. Эмма отклоняется назад к нему совсем немного, чтобы прижаться ближе, и это уже лучше всех полётов фантазии, что мелькали у него в мыслях за эти месяцы. Лучше, потому что происходящее сейчас — по-настоящему. Настоящая Эмма тут, в его доме, хочет его прикосновений и поцелуев. Они доходят до его спальни, не разрывая поцелуя. И уже в комнате Дэвид остается без пиджака и галстука, с расстегнутой рубашкой. Он понятия не имеет, как Эмма успела это провернуть.       Она расстегивает крошечную молнию сбоку платья, снимает тонкие лямки и черное платье падает лужицей возле её ног. Эмма переступает, сбрасывая туфли, и оказывается на уровне его груди, если не ниже. Такая маленькая и хрупкая, но с пламенем в голубых глазах и улыбкой на губах. Она стоит в его спальне в чёрном белье и закусывает губу — Дэвид готов сдаться. Он готов признать все ошибки, что когда-то совершил, готов каяться и просить прощения. Только бы этот момент длился как можно дольше. Только бы никто другой не видел Эмму такой ошеломляюще прекрасной.       Белье прекрасное, но без него ещё лучше. И обнаженная Эмма на его простынях неописуема, особенно когда протягивает руки, чтобы притянуть его к себе и целует, обвивая ногами. Она отзывчивая на каждое его прикосновение — покусывание шеи, сжимание бедра. Дэвид спускается поцелуями от шеи к груди, задерживается там, с упоением слушая собственное имя из уст девушки, и идет ниже. Когда он добирается до главного, Эмма уже не может говорить его имя — она только стонет и вскрикивает иногда, когда он обнаруживает особенно чувствительное место.       Стоило злиться, стоило терпеть колкости и резкие фразы в ответ. Срываться на всю съёмочную команду, хлопать дверьми и орать, что девчонка никогда не получит место в его фильме. Слышать заливистый смех, видеть ехидную улыбку. Всё это стоило делать, думает Дэвид, ради этого момента, когда Эмма — податливая, жаркая — движется ему навстречу, крепко обхватив руками и ногами. Когда она тянется за новым поцелуем и проводит ногтями по его спине и плечам. О, Дэвид готов пережить все эти месяцы ещё раз только ради этого момента. Впрочем, он очень надеется, что он не последний. Он же сказал ей, что не отпустит так просто, и это ещё мягко сказано.       Она вскрикивает особенно громко, выгибается, когда он прикусывает её чуть ниже шеи и касается груди одновременно. И Дэвид следом чувствует, как его накрывает блаженство. Он обессиленно ложится на спину, успокаивая дыхание. Всё, на что хватает сил, это притянуть к себе девушку. Эмма кладет голову ему на грудь и слышит быстрый стук сердца. Она может поклясться, что её собственное сейчас едва ли отбивает медленнее. Говорить ничего не хочется. Хочется только впитать этот момент, запомнить до мельчайших деталей.

***

      Утром Дэвид просыпается один. Но кровать всё ещё хранит следы ночи, особенно тепло его спутницы и это дает надежду. Он надевает брюки, мельком кидая взгляд на часы. Десять утра. Обычно в это время он давно на ногах, но не сегодня. Он практически идет на запах и губы сами растягиваются в улыбке. Эмма стоит на его кухне в его рубашке и что-то колдует над печкой. Если бы на её месте была какая-то другая девушка, с которой Тарино провел ночь, он бы подумал, что она слишком много себе позволяет и выгнал. Но это Эмма. И выглядит она потрясающе, даже стоя к нему спиной. — Доброе утро, — она вздрагивает и оборачивается к нему. — Ты меня напугал, — улыбается совсем не испуганно. — Доброе утро. Кофе?       Да, да, тысячу раз да. Даже если это будет эспрессо без сахара, всё равно да. — Было бы неплохо, — кивает он и садится, опираясь локтями на столешницу.       Волосы Эммы немного взлохмачены после сна. Она сварила кофе в турке и теперь наливает в две кружки, добавляя в одну сливки и три ложки сахара, а в другую только две сахара. Первую протягивает Дэвиду и целует его в щеку. Он думает, что это слишком похоже на семейную идиллию, словно у них проходит так каждое утро и это норма. Он думает, что легко сможет привыкнуть к этому. Эмма на его кухне, в его спальне, в ванной. И это уже никак не связано с завтраком, но не суть. — Тосты или яичница? — Что? — он слишком затерялся в собственных мыслях.       Она смотрит на него через плечо. — Ты будешь тосты с джемом или яичницу? — Я буду то же, что и ты.       Девушка кивает и поворачивается обратно, а Дэвид берет телефон, проверяя сводку новостей. И тут же откладывает. Плевать ему, что там нового случилось в Голливуде за эту ночь. Здесь и сейчас есть кое-что гораздо важнее. Точнее кое-кто. Эмма ставит перед ним тарелку с тостами, масло и вишневый джем. Она садится напротив и они едят в тишине. Потом Дэвид начинает рассказывать что-то про новый проект, а она внимательно слушает и облизывает кончики липких пальцев, мешая ему сосредоточиться. В конце концов, он сбивается с мысли, обходит столешницу и целует сладкие губы с привкусом вишни, сжимая её талию. К завтраку они возвращаются не скоро.