дилемма

Минхен сидит в пока еще пустующем классе перед началом урока и доедает свое спелое зеленое яблоко, поутру аккуратно нарезанное на ровные дольки. В это же самое время Ли Донхек протирает пиджаком стену школьного коридора тремя этажами ниже и особо никуда не спешит. Мировой истории у него сегодня по расписанию нет, и он этому – несказанно рад, поскольку после бессонной ночи за сведением треков на компьютере старшего брата часового урока с «новеньким занудным сонсэнимом» попросту бы не выдержал. Ли Минхен – этот самый новенький занудный сонсэним, о котором уже третий день гудит полшколы (те, кому слишком скучно живется, чтобы обсуждать что-либо еще). Он прекрасно осведомлен, что непроизвольно создает самому себе не самую блестящую и многообещающую репутацию, – просто тем, что особо ничем не выделяется (по крайней мере, когда молчит), ходит под стенками, прячется по углам, ни с кем первый не разговаривает, если только не спрашивают, а голос его звучит безнадежно тихо и слабо даже тогда, когда он отчаянно пытается успокоить особо шумных учеников. У Минхена ничего толком не получается еще до того, как он успевает начать. Свой укромный уголок в учительской он украшает целым японским садом, маленькими вазонами в аккуратных горшочках, растениями, за которыми необходим регулярный уход, а еще правильное расположение дневного света в помещении, проветривание по расписанию и температура воздуха в строгих рамках предписанных правил. Коллеги у Минхена за спиной то и дело закатывают глаза. – Он такой душный, – и это новомодное популярное словечко, которое он мгновенно записывает в свой мысленный словарь и отмечает в списке планов обязательно загуглить подробное значение позже. На свой самый первый урок он опаздывает, потому что дольше положенного прихорашивается перед зеркалом в давно опустевшей учительской, поправляет накрахмаленный воротник рубашки под своим любимым зеленым джемпером в мелкие ромбы, зачесывает волосы то на одну сторону, то на другую, то взъерошивает, протирает стекла очков и мажет губы миндальным бальзамом, который тут же вытирает тыльной стороной ладони, потому что ему видится, что он дает легкий оттенок. Ты справишься. После он еще несколько минут сверлит взглядом белую-белую дверь в класс, прежде чем собраться с духом, отворить ее и войти. Ученики, до этого приглушенно шумевшие, все как один поднимаются со своих мест и вежливо кланяются. Минхен откланивается в ответ, едва не роняет стопку книг и папок в своих руках, когда спотыкается о выступ возле доски и ловит спиной несколько очарованных смешков. Он здоровается, представляется, делает все по инструкциям (для кого они созданы?) и немного расслабляется лишь к середине урока, когда целиком растворяется в том, о чем сам же и рассказывает, что интересует и восхищает его почти до отметки безумства. Минхен говорит-говорит-говорит, и ему плевать на то, что горло уже саднит без отдыха и горячего чая с имбирем и лимоном, плевать, что та девочка на предпоследней парте посапывает в наушниках, а полноватый мальчишка на первой что-то сосредоточенно рисует в скетчбуке; плевать на желтеющий сентябрь за окном; на отдаленный шум дороги за приоткрытой форточкой; на то, что от кого-то в классе явно до невозможности отрицания пахнет сигаретами. – Спасибо за ваше внимание, до встречи, – Минхен впервые за целый урок позволяет себе присесть на учительский стул, снять очки и прикрыть устало глаза, пока ученики бодро сыпят в коридор, перед выходом смазано кланяясь. Сегодня еще один класс по расписанию, а после нужно будет составить несколько проверочных тестов на следующую неделю и, конечно, полить свои вазоны перед уходом. Дома Минхен сможет вкусно поужинать супом, который сам же и сварит, сложить ланчбокс на завтра, пропылесосить ковры, протереть полки от пыли и перед сном несколько часов посидеть в кресле с какой-нибудь хорошей книгой. Он выжимает максимум из своей холостяцкой жизни, хоть и матушка уже несколько лет донимает вопросами о том, когда же он найдет себе невесту, и Минхен в ответ на это все – отмахивается, говоря, что рано ему еще, что юность не прошла (отец в этом внезапно поддерживает), но на самом деле его чудовищно пугает перспектива делить с кем-либо свой дом и свою постель. Вообще. Минхен с детства настолько крепко и неотвратимо срастается со своим одиночеством, что оно становится для него единственной приемлемой кондицией на свете. Когда Минхен возвращается домой после длинного рабочего дня в школе, в его квартире бесшумно и темно. Он принимает душ, смывая с себя запах мела, пота, приторных духов директрисы, стойким ароматом которых пропиталась вся учительская, и, самое главное, – одиночество. Одиночество смывается пеной ментолового шампуня и легким напором прохладной воды; выветривается благодаря распахнутому настежь окну спальни, сменяется вкусным паром, поднимающимся от кастрюли наваристого супа на плите. После ужина Минхен, как и хотел, устраивается в бархатном кресле с книгой. Почитать художественную литературу у него, правда, не получается, ведь приходится просмотреть (абсолютно, к слову, бездарный) учебник истории второго класса старшей школы, с которым у Минхена завтра первый урок. Он клеит неоновые стикеры на те страницы, где находит научные неточности, карандашом выписывает эти самые неточности в блокнот, тщательно вчитывается, анализирует и обращается к доверенным потрепанным справочникам в поиске верных ответов. Этим он занимается до глубокой ночи, пока глаза не начинают слипаться сами по себе, а потом, когда становится уже совсем невмоготу, устало перебирается на кровать и вырубается прямо поверх покрывала, не удосужившись даже залезть в постель. Жизнь минхенова выглядит как повторяющийся кадр из грустного-грустного фильма об одиночестве. ; Минхен влетает в класс буквально за минуту до начала урока, заранее подальше откладывает бестолковый учебник и тихо прокашливается, стараясь убрать из голоса привычную утреннюю охриплость. Весь класс уже в сборе, а какой-то парень за последней партой в углу укладывается спать, подложив руки под голову, еще до того, как Минхен успевает представиться. Ну и ладно, думает он, записывая на доске тему урока и попутно перебирая в голове все аспекты темы, которую необходимо успеть обсудить сегодня. Он вновь слишком быстро увлекается, рассказывает, прерываясь лишь на то, чтобы набрать побольше воздуха. – У вас возникли какие-нибудь вопросы? – за несколько минут до конца урока спрашивает Минхен, и класс отзывается звенящим молчанием. Парень, целый час проспавший за последней партой, просыпается и потягивается на стуле, потирая руками глаза. – Учтите, лучше спросить сейчас, чем потом плохо написать тест. Но если вопросов нет, то можете быть свободны. Все, как один, поднимаются со своих мест, принимаясь сгребать учебники, тетради и пеналы в рюкзаки. Поднимается шум, с каждой минутой возрастает громкость неразборчивой мешанины из голосов, и у Минхена в какой-то момент неотвратимо начинает болеть голова. Он устало присаживается на свое место, снимает очки и прикрывает уже успевшие порядком устать глаза. Он не видит, как мимо проносится, вылетая из кабинета, тот самый мальчишка с последней парты, но мимолетно улавливает легкие нотки его мятно-цветочного запаха. И так Минхен вспоминает, что сегодня еще не поливал свой сад. ; Уроки со старшими классами оказываются не настолько напряженными, насколько Минхен себе представлял, каждую ночь перед сном рисуя в собственной голове тревожные картинки того, как его забрасывают банановой кожурой, или клеят похабные записки на спину, или ставят подножку, или весь урок пытаются перекричать, чтобы он понял наконец, что тема никому не интересна и пора бы уже заткнуться. В процессе работы Минхен постепенно осознает, что прошлый учитель истории в этой школе был действительно плох: дети очень размыто знают даже базу необходимых событий и ключевых исторических отрезков, что уж говорить о том, чтобы самостоятельно заниматься каким-то научным исследованием, анализом, писать и защищать доклады перед классом. До этого уровня им еще гранит науки грызть и грызть. Но самое печальное в этой ситуации – то, что ученики отнюдь не заинтересованы в предмете, и Минхен рекордно быстро успевает устать, тщетно пытаясь отыскать какой-нибудь способ их зажечь. – Если у вас есть вопросы по теме урока, не стесняйтесь их задавать, пожалуйста, – напоминает он в начале каждого занятия с отчаянной надеждой быть услышанным, а после переходит к очередной лекции. Слишком быстро увлекаясь собственным рассказом, Минхен вновь забывает о том, что для большинства присутствующих, вероятнее всего, звучит ужасающе скучно. – ...таким образом, это остается своеобразной научной дилеммой, которая и по сей день озадачивает историков по всему миру, – Минхен вздыхает, снимает очки и потирает переносицу, попутно подходя к столу и заглядывая в свои написанные от руки конспекты, – убедиться, что он не пропустил ни одного пункта по теме. – Итак, продолжим… – Простите, сонсэним, – вдруг раздается голос, которого Минхен еще ни разу не слышал на своих уроках. Голос того всегда спящего парнишки с последней парты; он выпрямляется на стуле, расправляет плечи, приглаживает ладонями волосы и смотрит с любопытством: – А что такое дилемма? Минхен, быстро и незаметно справившись с секундным удивлением, мысленно корит самого себя за то, что в процессе раскрытия темы даже не делает пауз для того, чтобы объяснить термины, которые могут быть в новинку для учеников. Он тихо прокашливается и смотрит на мальчишку со всей своей серьезностью, уточняя: – Простыми словами? – Можете и сложными, – тихий смешок. – Донхек-а, ты в курсе, что перебивать сонсэнима – невежливо? – оборачивается, неодобрительно хмурясь, сидящая на первой парте отличница Йерим. – Что такого в том, что мне хочется узнать? – возмущается Донхек, откидываясь на спинку шаткого школьного стула. – Все в порядке, Йерим, спасибо, – Минхен мимолетно улыбается девушке и вновь обращается к Донхеку. – Вы когда-нибудь выбирали из двух зол меньшее? Донхек хмыкает, пожимая плечами. – Все выбирали. Будучи немного обескураженным прямотой и твердостью его голоса, Минхен на долю секунды теряется, но быстро берет себя в руки, объясняя: – Это и называется – столкнуться с дилеммой. Перед вами два взаимоисключающих решения проблемы, выбор между которыми не имеет смысла, но сделать его вы все равно обязаны. – И третьей опции существовать не может, я правильно понимаю? – немедля переспрашивает Донхек. Минхен не сдерживает легкой улыбки и кивает в ответ. – Именно так. Донхек молчит несколько секунд, задумавшись, а потом кивает тоже. – Понятно, спасибо. В конце урока Минхен против собственной воли задерживает на Донхеке внимательный взгляд, пока тот устало протискивается между рядами парт к выходу, – сейчас большой перерыв, и скоро должен начаться ланч. Что-то у Минхена внутри слабо-слабо дрожит, взывает, требует окликнуть и подозвать к себе: «Вам стоит чаще проявлять заинтересованность». «У вас есть потенциал в изучении предмета». «Пожалуйста, не бойтесь смотреть мне в глаза». Ничего из этого Минхен не произносит вслух. ; Видеть Ли Донхека спящим на своих занятиях, либо же не видеть его вовсе становится для Минхена чем-то таким же привычным, как поутру расколачивать кубики рафинада в кофе, пытаясь не уснуть и считая проезжающие по дороге под окнами кухни такси. Каждый раз, входя в класс и не видя Донхека за его привычной последней партой в углу, Минхен даже не удивляется, но (должен признаться самому себе) немного расстраивается. Будто от красивой и слаженной картинки кто-то отнял кусочек пазла, и теперь идеальная и приятная глазу целостность нарушена. Минхен, тем не менее, гораздо чаще видит Донхека в школьных коридорах, во дворе или столовой. Тот постоянно в компании друзей, о чем-то оживленно рассказывает, дискутирует, даже спорит, вокруг него щебечут девушки, обнимают, целуют в щеки, дарят конфеты, и он весь такой из себя – ну прямо светило, вокруг которого то и дело вращаются планеты, строго не смещаясь со своих орбит. Минхен никогда не подходит к Донхеку достаточно близко для того, чтобы узнать, что от него пахнет эвкалиптовой жвачкой и женскими Gucci Flora. Минхен всегда наблюдает издалека. Запоминает жесты, движение губ, осанку, походку, легкую, но приятную манерность в каждом движении. Донхек невольно приковывает к себе взгляды, даже не стараясь, и по причине его необъятного очарования на него просто невозможно злиться слишком долго. Даже когда ты его учитель. Сонсэним, а что такое дилемма? Этот вопрос внезапно кажется Минхену куда более сложным, чем на первый взгляд. ; Донхек набирает целый поднос еды, садится за их привычный стол напротив Ренджуна, который большими глотками пьет ягодный морс и – выдает всем своим видом – готовится рассказывать очередную занимательную историю. Под боком – Джено, ковыряет маленькой ложкой йогурт, рядом с ним, на краю скамейки, Ченлэ – сидит в наушниках и рубится в какую-то игру на айфоне, никого вокруг себя не замечая. Чуть позже еще должны подойти Джемин с Джисоном, которые привычно задерживаются на собрании школьного драмкружка. – Наш новенький историк, – с важным видом начинает Ренджун, наклоняясь чуть ближе и переходя почти на шепот, – такой потешный. Донхек закатывает глаза, палочками запихивая за щеки как можно больше кимчи и, принимаясь пережевывать, окидывает быстрым взглядом столовую. Он находит Минхена почти сразу – тот сидит за одним из отдаленных столиков, в одиночестве, хлебает из небольшой глубокой тарелки суп, отламывает от ржаного хлеба и пялится неотрывно в окно. – Я уже неделю за ним наблюдаю, – тем временем продолжает Ренджун, – и он то суп себе возьмет, то пюре какое-то, то кашу. Будто старуха со вставной челюстью. Джено в ответ на это не сдерживает усмешки, и Донхек толкает его в плечо, посматривая неодобрительно. Но потом, бегло проведя в собственной голове это сумбурное сравнение, и сам начинает смеяться, тут же закашливаясь из-за кимчи. Глаза быстро застилают слезы, а Минхен, сидящий достаточно далеко для того, чтобы услышать их разговор, как будто нарочно именно в этот самый момент поворачивается к ним и обводит Донхека спокойным, но самую малость озадаченным взглядом. – Что он так смотрит? – Ренджун вжимает голову в плечи. Прекратив кашлять, Донхек вытирает слезы со щек и только хмыкает в ответ. – Злится, наверное, что я уроки его пропускаю. У нас с ним следующий, надо хоть раз за неделю сходить для приличия. – И ты снова не сбежишь на ту свою байкерскую сходку отбросов? – Джено через весь стол тянется палочками к стоящему возле Ренджуна рису. – Хотел же. Донхек бросает на него очередной уничтожающий взгляд. – Они не отбросы. Они мои друзья. – Да. Ты дружишь с отбросами, – впервые подает голос Ченлэ, который после очередного выигранного раунда (все время побеждать – так скучно) заблокировал мобильник и вынул из ушей наушники. Он объясняет: – Ну, мы же здесь. Донхек уже готовится разразиться гневной тирадой, как вновь встревает Ренджун: – В конце концов, это не самое отстойное, что может быть, – он усмехается. – Отстойнее – дружить с учителями. Помнишь, как Чарли из «Хорошо быть тихоней» говорил? «Будет как-то печально, если моим первым другом станет мой учитель английского». Минхен тем временем поднимается со своего места и относит поднос, а после, благодарно откланявшись столовщице, исчезает в коридоре. Донхек не провожает его взглядом, а смотрит лишь мельком и безучастно. Наверное, ему стоит поторопиться на урок, пускай он и начинается только через сорок минут. Как раз вовремя подбегают Джисон с Джемином, оба – запыхавшиеся, раскрасневшиеся, пахнущие театральной пудрой и эко-бумагой, на которой они печатают все свои сценарии. Джемин локтем пихает в бок Ренджуна, чтобы тот подвинулся, залезает рядом на скамью, ставит рюкзак на колени и принимается вдохновленно рассказывать о том, какой спектакль они собираются готовить на Рождество, пока Джисон нападает на остывшую еду и лишь моментами поддакивает чужой истории, набивая рисом щеки. В какой-то момент Донхек прекращает слушать и концентрируется лишь на том, что немногим ранее сказал ему Джено. О его «байкерской сходке». Действительно, соблазн сбежать слишком велик, тем более там сегодня как раз будет парень, который Донхеку нравится, и это все, кажется, взаимно, но Донхек пока не уверен, а потому ему нужно обязательно проверить, предварительно переодевшись из школьной формы, уложив волосы и коснувшись губ бархатной кисточкой легкого вишневого тинта. Но раньше есть урок с Ли Минхеном, пропустить который и на этот раз будет уже просто непозволительно. Донхек и так немного побаивается, что рано или поздно получит за все свои пропуски, но Минхен пока что молчит и, кажется, даже не докладывает на него директрисе, хотя обязан. Донхек не уверен, должен ли сказать за это спасибо, но благодарить за подобное, наверное, будет просто верхом наглости. В любом случае, на сегодняшний урок истории его ведут только лишь остатки совести, которая гонит в спину по медленно пустеющим коридорам. Донхек влетает в класс, умудряясь опоздать на несколько минут, когда Минхен уже мелом по доске царапает тему урока. – Простите… пожалуйста, – задыхаясь, он приглаживает руками волосы и кивком в сторону своей парты спрашивает, можно ли войти. Минхен отвечает сдержанным жестом руки и, когда Донхек уже принимается протискиваться между рядов скучающих одноклассников, вдруг его окликает. – Постойте, – минхенов голос тихо-тихо дрожит, но слышит это, похоже, один только Донхек. Он оборачивается и вопросительно смотрит через плечо. Еще одним спокойным жестом Минхен указывает на пустующую парту (веснушчатая отличница Йерим приболела) прямо перед столом учителя. – Присядьте лучше вот сюда, пожалуйста.