дилемма

– Не мешай. Мне надо настроиться. Минхен выглядывает из-за плеча, пытается уложить – на него же – голову, но Донхек отстраняется и, увернувшись, закрывает ладонями листок, вдоль и поперек исписанный отрывками дат, имен, битв. А самая важная битва сейчас происходит у него в голове. – Ну же. Ты все помнишь, – шепотом отвечает Минхен и все-таки умудряется оставить мимолетный поцелуй на чужой щеке, а следом прижаться к виску. – Ай, – вздрагивает Донхек, продолжая вертеть в пальцах ярко-красную гелевую ручку. Отчего-то кричащие оттенки благоприятно влияют на его память. – Сбрей щетину. – Прости, – еще один поцелуй теряется где-то в волосах на макушке, и тогда Минхен все-таки встает с кровати, чтобы, закинув на одно плечо полотенце для лица, уйти в ванную. Однако больше Донхек совсем не может сосредоточиться и, вздохнув в отчаянии, откладывает в сторону ручку и блокнот, чтобы устало упасть на подушку. Контрольная уже завтра, и он точно знает, что Минхен ни за что не повысит ему оценку из каких-то личных соображений, – он просто слишком правильный, слишком справедливый для этого. С другой стороны, Донхеку и не хочется получать от него какие-либо привилегии – особенно абсолютно незаслуженные. И если Донхеку все же суждено с треском завалить контрольную, а вновь исписать весь листок определением понятия дилемма не получится, то он хотя бы сделает это с гордостью. А с другой стороны. Взгляд случайно падает на изумрудный джемпер, бесхозно оставленный на спинке рабочего кресла, на другую одежду – в контрасте – аккуратно разложенную по полочкам бельевого шкафа; перемещается на книжный стеллаж, вазоны на подоконнике, пустую пепельницу. Донхек вспоминает о чужом парфюме, пахнущем зеленым чаем, и в солнечном сплетении все скручивается, как выжатое мокрое белье. Ну как же не хочется Минхена разочаровывать. С мыслью об этом Донхек делает глубокий вдох, затем – медленный выдох и вновь берется за учебник по истории, который до этого небрежно отложил куда-то на пол у кровати. Он настолько сильно зарывается в параграф, что даже не замечает поначалу, как Минхен возвращается из ванной, промакивая мягким полотенцем гладкую и порозовевшую после бритья кожу на подбородке и под острыми скулами, и, вновь взглянув через донхеково плечо, уже не смеет говорить ничего, что могло бы его отвлечь. Донхек сидит за учебником почти до самого утра, пока Минхен ложится рядом и, немного почитав какой-то рыцарский роман, проваливается в мерный бесшумный сон. Светает слишком быстро, на улице – сухо и солнечно, и Донхек даже решает, что проспать первых два урока физкультуры будет потрясающей идеей. Минхен, которому нужно ехать в школу к самому началу занятий, лишь одаривает его укоризненным взглядом, но ничего не говорит и, целиком собравшись, так и оставляет его досматривать сон в собственной кровати. Рядом с дубликатом ключей на соседней подушке. Донхек спит еще два часа, а затем принимает вдумчивый долгий душ, завтракает, безразлично листая книгу, которую Минхен, уходя, оставил на прикроватной тумбочке. Наверняка купленная на очередном винтажном книжном рынке, с закладкой в виде старого магазинного чека посередине, она не рассказывает Донхеку ничего нового, потому что это произведение – каким-то чудом он вспоминает – они пару месяцев назад проходили по литературе. Слишком замечтавшись, Донхек невесть как успевает приехать в школу к роковому уроку истории. Минхен, строгим тоном диктуя классу тривиальные правила в духе не шептаться, не списывать, не шуметь, одаривает его коротким нечитаемым взглядом, а, проходя мимо и оставляя на парте листок с заданиями, лишь очень осторожно касается своим неизменным запахом чистоты, мела, солнца, зеленого чая. Немного – сигарет. Донхек ерзает на неудобном стуле, кусая губы и внимательно вчитываясь в задания. Он должен все вспомнить. Он не простит себе, если не. Большую часть контрольной Минхен проводит над партой Йерим, потому что у той каким-то образом появляется как минимум один вопрос к каждому заданию теста. Донхек только усмехается, бросая короткий взгляд в их сторону, ведь он более чем уверен, что Йерим лукавит, лишь бы только Минхен уделял ей еще больше внимания. – Вам все понятно? – слишком углубившись в размышления, Донхек вздрагивает и не сразу понимает, что Минхен стоит уже над его партой, склонившись так низко, что его щека почти соприкасается с донхековым виском. Им повезло, что Донхек всегда садится за последнюю парту, в эту слепую зону, где никому нет до него дела. Ведь сейчас он нервно затаивает дыхание, понимая, что упустил даже ту единственную нить мысли, которая у него была. И с каких пор столь скромный и нерасторопный Минхен стал таким стратегом? Он знает, что усложняет Донхеку задачу, когда стоит так близко, пускай даже и не касается нарочно. – Да, сонсэним, – силится выдавить из себя Донхек вполголоса, лишь бы эта пытка поскорее закончилась. Немногим позже, когда контрольная заканчивается и класс стремительно пустеет, он привычно приближается к учительскому столу и одаривает Минхена растерянным взглядом. – Это что было? Минхен только пожимает плечами и закусывает губу, не поднимая взгляда, – он делает так всегда, когда нервничает, и Донхек быстро понимает, что к чему. Закатив глаза, он делает тот последний шаг, который отделяет его от чужого стола, и тянется рукой к стопке с контрольными, разбирая ее всю и находя свой листок, чтобы демонстративно положить его поверх остальных. – Проверишь до вечера? ; Вечером Донхек – даже без предварительной договоренности – заявляется к Минхену на порог с очевидным намерением во взгляде. Однако в момент, когда ему открывают дверь, он даже успевает позабыть о том, что прежде около трех часов потратил на то, чтобы приодеться и сделать красивый макияж, так что сейчас он совершенно не понимает, почему Минхен на него так смотрит. У Донхека от нервов дрожат руки, пока он разувается, пока моет руки, пока проходит в спальню и садится на кровать, сжимая ладони дрожащими бедрами. – Ну? – не выдерживая, спрашивает он, когда Минхен заходит в спальню следом, снимая свои очки и устало проводя ладонью по волосам. Донхек старательно делает вид, что не обращает внимания на хаотичную кучу контрольных на письменном столе, на то, что где-то среди них – его собственная с уже выведенной ярко-алыми чернилами оценкой. – Это не самый главный тест в твоей жизни, – осторожным тоном начинает Минхен, глядя на Донхека с некой опаской, но тот обрывает его усталым вздохом. – Просто скажи уже как есть. – Ну, – Минхен почесывает затылок, бегая взглядом по беспорядку на столе. – Ты перепутал несколько дат местами, но в целом ничего критичного, поэтому я поставил пять с минусом. В этот момент Донхеку кажется, что вековая тяжесть падает с его плеч, и сам он, расслабившись, – падает на кровать за своей спиной, напрочь забывая о том, что дома он как минимум двадцать минут кряду укладывал волосы. Минхен продолжает стоять на месте, застыв в неуверенности, стоит ли ему говорить что-то еще. – Но пять с минусом – это все еще пять? – Донхек привстает на локтях и уточняет, подозрительно прищурившись. Минхену приходится сложить оружие и поднять белый флаг. – Конечно, – кивает он и возвращает Донхеку взгляд, который вмиг становится таким же отчаянным и уязвимым, как в тот самый момент, когда они только увиделись на пороге. – Ты… эм… хочешь есть?.. Донхек двигается на самый край кровати, но только чтобы встать на колени и потянуться к чужой руке, цепко хватая за запястье. – Конечно, – копирует он чужой тон и рывком притягивает Минхена ближе к себе, тут же перекладывая руки на ремень его брюк. – Я для этого сюда и приехал. Донхек чувствует чужой испуганный взгляд ожогом на собственной макушке, а потому не спешит снимать с Минхена брюки, только беззлобно подразнивая и касаясь губами светло-бежевой ткани. Сделав это первый раз, он моментально отстраняется и все-таки поднимает голову, надеясь получить чужое разрешение, даже если оно никогда не было ему нужно. И не то чтобы Донхек ждет чего-то особенного, но ему кажется, что его сердце прекращает биться в момент, когда Минхен, осмелев, кладет одну ладонь ему на щеку и оглаживает до самого подбородка, в опасной близости от приоткрытых губ. Но в следующее же мгновение он вздрагивает и, будто пробудившись от какого-то наваждения, убирает руку, как от огня. Они с Донхеком успели наделать столько непотребств, а он все еще стесняется. – Брось, – шепчет Донхек и, улыбнувшись, тянется вслед за его ладонью, перекладывая ее обратно на свое лицо. – Я не разочаровал тебя своей контрольной. Не разочарую и сейчас. – Я этого и не боюсь, – тяжело сглотнув, отвечает Минхен и сдается, позволяя Донхеку расцеловать собственную руку до самого предплечья и тонких изумрудных ниточек вен под бледной кожей. Эта самая кожа пахнет смесью мыла и сигарет, и Донхека впервые за долгое время – снова – ведет от одного лишь чужого запаха. Слишком сильно и бесповоротно он ассоциируется со всем, что связано с Минхеном, слишком хорошо сочетается с тем, как Минхен – вновь – гладит его по щеке, шее, губам и даже почти порывается наклониться и поцеловать, но Донхек не позволяет ему, решительно расстегивая ремень и следом – ширинку на чужих брюках. Минхен вздрагивает в собственной неопытности – даже смешно, до сих пор – не зная, куда ему деть руки, а потому лишь продолжает ерошить Донхека по волосам, или гладить его шею, или касаться губ, пока они еще свободны. – Это не за пятерку, – сразу предупреждает Донхек, пока оглаживает ладонью чужой почти полностью отвердевший член, чувствуя, как дрожащие от волнения минхеновы ладони опускаются ему на плечи, в неловкости сжимая ткань рубашки. – Если что. Конечно, Минхен будет думать иначе, трястись, как мокрый кот, в собственных скромности и ненависти к самому себе. Успокойся уже, хочет попросить его Донхек, но думает, что его действия скажут обо всем вместо него. Минхен цепляется крепче за его плечи, сжимает пальцами кожу почти до синяков, когда Донхек касается его языком, мимолетно, почти неощутимо, щекоткой, от которой подкашиваются колени. Затем, застыв на несколько секунд, облизывает еще раз, надеясь, что он выглядит хотя бы отдаленно привлекательным. – Ты сумасшедший, – судорожно выдыхает Минхен, и так Донхек понимает, что частично он – уже – выполняет свою задачу. – Я знаю, – отвечает он шепотом, который посылает вибрации по чужой чувствительной коже, и языком снимает бархатистую горячую влагу смазки с головки члена. Всякий раз, как они занимаются любовью, это происходит по-новому, и Донхек не прекращает удивляться совершенно разным реакциям своего тела на различные поцелуи, прикосновения и слова. Одно остается константой: то, как Минхен, в постели порой уверенный и холодный, моментами срывается от бессилия, становясь всего лишь дрожащим молодым деревцем. Как сейчас, когда ветви его рук щекочут Донхеку голую шею и плечи, стаскивая с них рубашку, а сам Минхен неуверенно, но подходит ближе, желая, чтобы Донхек, скованный собственным бессилием и слабостью дрожащих бедер, взял его еще глубже, до выступивших в уголках глаз слез и прозрачных тонких полос сладкой от жвачки слюны на подбородке. Но Донхек в первую очередь делает все так, как угодно ему самому, хоть и не противится, когда Минхен раздевает его даже прежде, чем успевает раздеться сам. В отместку за собственную уязвимость Донхек не дает ему кончить, отрываясь в самую последнюю роковую секунду и сглатывая обильное количество слюны, подслащенной смесью из смазки и почти неуловимого запаха мыла с его горячего члена. Тогда Минхен наклоняется к нему, чтобы поцеловать, и Донхек с радостью утаскивает его, даже не пытающегося сопротивляться, в кровать. Там он получает свою заслуженную месть: не спеша стаскивать с него брюки до конца, Минхен делает это постепенно, одновременно покрывая бедра поцелуями и оставляя прозрачные влажные следы. Донхек вздрагивает от каждого его поцелуя, но из чистой гордости пытается не подавать виду, даже когда остается окончательно обнаженным под чужими взглядом, руками, губами. Минхен пытается быть властным, когда берет его в собственной постели, горячего и стонущего, но с треском проваливается, стоит только Донхеку проделать малейшую шалость – склониться к чужому уху, поцеловать кожу за ним, прошептать какую-то дурацкую пошлость, которую в иных обстоятельствах он бы в жизни не произнес. В такие моменты Минхен крепче впивается пальцами в его бедра, а Донхек забывает дышать, царапая ему плечи и спину, потому что насаживаться до конца безумно больно (хоть впоследствии и становится лучше), а потому нужно умело балансировать на самой тонкой грани. После минета у Минхена не получается продержаться так же долго, как обычно, и Донхек мысленно подмечает это с неприкрытым самодовольством. Триумфальная улыбка вскоре срывается на тихий удовлетворенный стон, когда он чувствует на своей пояснице влагу горячей спермы и закрывает глаза, пряча улыбку в чужой мокрой от пота шее и позволяя Минхену медленно, но уверенно довести себя до оргазма ладонью, слегка грубоватой от бесконечных страниц древних учебников истории. То, как Минхен пахнет, нравится Донхеку до невозможности держать себя в руках. Его мыло, шампунь, парфюм, пот – все это неумолимо тянет за собой, заставляя Донхека вцепиться в чужое плечо и не отпускать даже после того, как у них обоих остаются силы лишь на долгий беспробудный сон. И все равно до последней секунды, уже практически засыпая на чужой согретой подушке, Донхек продолжает оставлять бесконтрольные поцелуи у Минхена на плече – бледном и фарфоровом, будто у замершей в безвременье скульптуры. В последующие дни, на уроках, Донхек нервно грызет кончик карандаша, будучи не в силах сосредоточиться ни на одном абзаце учебника. Он постоянно следит за каждым движением и жестом Минхена у доски, смотрит, абсолютно бесстыдно пялясь, на чужие лопатки, обтянутые тканью белоснежной рубашки, взглядом вторит тому, как бледные и испачканные мелом пальцы активно выводят буквы и числа на исписанной вдоль и поперек доске. Периодически Минхен поправляет безымянным пальцем очки, в задумчивости кусает губы, хмурится, внимательно просматривая каждую написанную строчку и пытаясь уловить что-то, что он мог упустить. Затем возвращается к своему столу, упираясь в его отполированную поверхность руками и вчитываясь в страницы учебника. В точности то же самое делает сейчас весь класс, и только один Донхек, окончательно сдавшись, вскидывает голову и безнадежно пялится Минхену в макушку. В конце урока, когда они остаются наедине, Донхек, прекрасно зная, что вся школа убежала на ланч и в коридорах сейчас нет ни души, закрывает изнутри дверь кабинета истории и почти плачет, роняя судорожный выдох. Наконец-то. Он не успевает понять, как оказывается сидящим у Минхена на бедрах, как обхватывает ладонями его горячую шею выше воротника рубашки, как впивается поцелуем в его искусанные губы, как позволяет его пальцам оставлять следы мела на собственном пиджаке. Сигареты, жвачка, зеленое яблоко, белая майка под рубашкой и острые стрелы ключиц. Донхек целует повсюду, куда только может достать, и задней мыслью отмечает, как быстро под его натиском Минхен становится горячим и твердым в паху. – Я хочу тебя, – минхенов голос немного дрожит, когда он сам заставляет Донхека позорно вздрогнуть и сжаться от этих слов. – И я вас, – не растерявшись, поддразнивает Донхек, вжимаясь горячим поцелуем в чужой висок и точно зная, что с ним Минхен постыдно кончит, как сопляк-подросток, еще до того, как Донхек успеет расстегнуть ширинку его брюк. Так они вместе заучивают наизусть очередной параграф об очередной битве. И не столь важно, сколько жизней на кону в этот раз, – вообще-то, для Донхека имеет значение лишь то, что сам он получит свою беспрекословную пять.