дилемма

Все обязательно будет хорошо. Минхен не знает, почему он напоминает себе об этом так часто (как будто он вообще может забыть), но в момент, когда Донхек в очередной раз тонет в его объятиях, прижимаясь к нему спиной, откидывая голову на плечо, закрывая глаза, он думает – ему нужно отрезвиться. Привести себя в чувство. Потому что все будет хорошо. Когда-нибудь потом. Не сейчас. – Слушай, – Донхек отзывается шепотом на непроизнесенные слова, перехватывает минхеновы ладони и кладет их куда-то себе на пояс. Тесноватый, но уютный отельный номер тонет в вечерней летней полутьме. – А кто поливает твои вазоны? Вздрогнув, Минхен пытается вопросительно заглянуть ему в лицо. Усмехнувшись, Донхек нехотя поднимает голову с его плеча и поворачивается, – они снова оказываются друг напротив друга. – Ну, вазоны, – объясняет он, – в учительской. Ты же доверил их кому-нибудь? Минхен не может четко проследить какой-то скрытый смысл в услышанных словах, что-то, высеченное на внутренней стороне их оболочки, но думается ему, что это какая-то очередная проверка. Если однажды тебе придется уйти, кому ты доверишь меня? – Во всех школах есть специальная работница для таких вещей, – фыркает он и силится улыбнуться, когда Донхек понимающе кивает в ответ, будто постукивая самого себя кулаком по лбу – ах, как это я раньше не догадался. На самом деле, их время в компании друг друга сочтено, потому что дни минхенова отпуска истекают неизмеримо быстро, а Донхек, когда все закончится, будет вынужден все-таки поехать к тетушке на остаток лета и долго-долго за сытным ужином объяснять ей все, что с ним успело и не успело произойти. Поэтому прямо сейчас они ловят секунды по крупицам, как тот самый пляжный песок, растягивают их, как могут, и Минхен наверстывает упущенное за собственную юность, а Донхек свою просто – живет. По вечерам после походов на пляж Минхен ныряет в алую худи, а Донхек раздевается до пояса, мажет кремом сгоревшие на солнце красные плечи, подолгу стоит на открытом балконе их номера, свесив руки через металлическую перекладину, и молчит. Может, пытается вслушаться в то, как шумит пенистое море вдали, но ему мешают многочисленные голоса с улицы: разговоры рыбаков, торговок, детей, целыми толпами приехавших в летние лагеря. Когда Донхек возвращается в комнату, Минхен на кровати – читает книгу в рыжеватом свете ночника на тумбе. Не говоря ни слова, Донхек садится на пол, руками обнимает колени и укладывает на кровать только голову, пристально глядя в потолок, по которому гуляют закатные тени. – Как думаешь, – шепотом спрашивает он и непроизвольно звучит так, словно ни к кому конкретно не обращается, – сколько времени у нас есть? Не поднимая головы, он слышит, как Минхен мягко закрывает книгу, как откладывает ее на тумбочку и туда же, следом – очки, как он поправляет подушку под поясницей, разглаживая ладонями помятую наволочку, как складывает руки на груди, обнимая себя, прячась, и шумно вздыхает в самом конце. Донхек сглатывает тяжело и громко. Ему хочется броситься к Минхену прямо сейчас и поцеловать его так крепко, чтобы он даже не посмел отвечать. Но он не успевает. – Столько, сколько ты скажешь, – спокойно произносит Минхен в ответ, и, повернув голову набок, Донхек краем глаза улавливает пестрящее красное пятно его мешковатой худи, длинной, почти скрывающей тощие бедра в летних коротких шортах. – Столько, сколько ты захочешь. – Так сколько я скажу, – Донхек хмыкает озадаченно, – или сколько захочу? Рывком запрыгивая на кровать, он усаживается на коленях возле Минхена, и впервые за долгое время в подобной ситуации они не бегают друг от друга взглядами, не ищут, за что зацепиться, куда поцеловать. Донхек любит поцелуи в шею и касания к спине. Минхен любит все, малейший донхеков жест, потому что он сам еще как следует не выучил себя. Но сейчас они касаются друг друга только взглядами и взаимным молчанием. И этого вполне достаточно, чтобы: – Дилемма, – Донхек усмехается – разрядить обстановку. Минхен как-то очень неловко подхватывает его смех собственным – тихим, слабым, хриплым, ничего особо не выражающим. Он все еще боится говорить о будущем. Чтобы не смотреть ему в глаза слишком долго и не делать обстановку еще более натянутой, Донхек вздыхает и укладывается на минхеново плечо, мнет щекой худи, ловит приятный запах стирального порошка от ткани. – Ты впервые произнес это слово с очень отчетливым английским акцентом. Может, именно поэтому я не понял его до конца. – Но впоследствии ты и сам перенял мою манеру произношения, – Минхен тихо смеется, подрагивая под донхековой щекой всеми своими юностью, несуразностью, смешливостью, трепетом – впервые за все его годы так безотказно прорезавшимися сквозь его снежно-бледную оболочку. – Ты все делаешь так как тебе нравится, Донхек. И за это ты сам нравишься мне, – он совсем слегка поворачивает голову и на секунду касается горячими губами донхекова лба. – Поэтому я и говорю. Сколько скажешь. Сколько захочешь. Сколько скажешь, что хочешь. Донхек затаивает дыхание, кладя одну ладонь на чужие ребра, поглаживая их сквозь плотную ткань худи. Этот момент кажется ему каким-то иллюзорным, выдуманным, будто это все – только слишком прекрасный сон. Не самая просторная, но уютная комнатка сравнительно недорогого отеля, ее кремовые стены, светлый паркет, мягкая постель, отдаленный шум моря снаружи. Внутри – молчание, которое тихо-тихо рвет на части дыхание Минхена, притаившегося в ожидании. Того, что Донхек скажет. Того, какой вердикт он вынесет. Но сам Донхек думает, что впервые за всю его жизнь у него нет никакого вердикта. Ни для кого. Ему просто хочется быть здесь. Дышать. Забраться ладонью Минхену под худи и нежно-нежно коснуться его теплой кожи. Быть первым и единственным, кому позволено делать с ним это. И в какой-то момент Донхеку кажется, что он почти готов произнести кое-что важное, но в самый последний момент что-то заталкивает эти слова обратно в него, поглубже, до самого сердца, как будто еще не время, не место, не порть момент, не сейчас. Спустя несколько секунд Донхек уже сидит на минхеновых бедрах и пристально смотрит на его губы. Минхен в ответ кладет ладони на его плечи, поглаживает медленно, обжигая холодом пальцев, и Донхек тихо шипит, но не останавливает его. Это как холодный душ поверх алеющих солнечных ожогов. Как освежающий дождь посреди летней духоты. Как приятная прохлада дома. Как море, по которому Донхек успевает соскучиться. ;

Сентябрь.

Неожиданно трудно оказывается определить, кто заходит в класс раньше – Донхек или солнце, или же они появляются здесь одновременно, словно две части неразрывного целого. Донхек мнется у двери, одергивает пиджак, почесывает голую щиколотку носком кроссовка. Минхен, прижимая указательный палец к той строчке в учебнике, на которой он остановился, поднимает на него приветственный взгляд. – Доброе утро, сонсэним, – вежливо поклонившись, Донхек улыбается. Минхен оборачивается посмотреть на часы над доской. – Ты рано. Никого еще нет. – Скажи спасибо, что я вообще пришел, – фыркает Донхек, но, видя, как неодобрительно Минхен хмурится в ответ на эти слова, спешит исправиться, поднимая руки в примирительном жесте: – Я шучу, шучу. Он привычно ныряет в один из пустых проходов между партами, не спотыкается ни о какие рюкзаки на полу (потому что ничьих здесь еще нет), свободно скользит кроссовками по паркету и уже почти доходит до своего привычного места в самом конце ряда, как вдруг одна очень определенная мысль настигает его в совершенно неподходящий момент. Ему больше не хочется быть на задворках. Не хочется без конца спать или притворяться спящим, или смотреть в окно, бесцельно – на небо, которое вроде и движется плавно-плавно, но иным не становится, на верхушки все тех же, десятилетиями одинаковых деревьев. Потому что сейчас его тянет лишь без конца наблюдать за Минхеном. И, к их одновременному удивлению, он пятится обратно к самой первой парте – и точно так же, первым, ее занимает. Теперь между его местом и учительским столом расстояния, быть может, четыре неловких шага – или три, но ритмичных и широких, как в вальсе. И Донхек чувствует, с какой секундой неловкой улыбки смотрит на него Минхен поверх своего учебника, когда он сам усаживается на место и, обнимая руками рюкзак, отворачивается к окну, где еще лето, жаркое и насыщенно-зеленое, только уже – далеко-далеко от моря. Еще несколько минут они не разговаривают: Минхен перелистывает страницы книги, Донхек немного наклоняется вперед, ближе к окнам, чтобы высмотреть во дворике своих друзей, которые в такое время наверняка только кучкуются по автобусным остановкам или и вовсе в спешке доедают за завтраком рис. И только они с Минхеном, вдвоем – никуда не спешат. И только им двоим никуда и не нужно спешить. Немного помолчав и в конце концов отвернувшись от окна, Донхек тихо прокашливается, тем самым вновь обращая на себя минхеново внимание. – Пока никто не пришел, – он сам не замечает, как невольно расправляет плечи, смело, как-то даже по-рыцарски, – я хотел сказать. Минхен смотрит поверх раскрытой книги и в очередной раз поправляет безымянным пальцем очки. – Да? И что-то выталкивает из Донхека эти слова совершенно внезапно, без репетиции и подготовки, вне рамок всяческой готовности. – Я тоже тебя люблю. Но, может, к тому, чтобы произнести именно их, готовиться и не нужно. Молниеносно краснея, Минхен ничего не говорит в ответ и вновь прячет лицо за учебником. Донхек самодовольно посмеивается, видя, как предательски начинает дрожать чужая рука, как белеют пальцы, изо всех сил сжимающие твердую обложку. Вновь откидываясь на спинку стула и отводя взгляд, он думает лишь о том, что у него медленно, но верно появляется очередная дилемма. Остается последний год в школе, и Донхек уже предвкушает его как самый бессонный и трудный за всю свою недолгую жизнь. У него на носу экзамен и выпускной, поступление, если повезет, в какой-нибудь университет (недаром его мама так много работает, чтобы у него был шанс, даже если итоговый тест он напишет скверно, а то и вовсе завалит с концами), думать, думать, думать о будущем. Однажды, два месяца назад, когда они с Минхеном вместе ужинали заказанной в отельный номер пиццей, тот вдруг отвел недоеденный кусок от лица, слизал с губ соус и посмотрел на Донхека серьезно-серьезно. Донхек, до этого бесцельно листавший ленту в Инстаграме, почувствовал этот взгляд всем своим телом и повернулся на минхенов неозвученный зов. Тогда Минхен отложил пиццу на краешек коробки, стряхнул крошки с ладоней, закончил жевать и вздохнул: – Я не хочу, чтобы ты провел остаток своей юности так, как я. Донхек даже не сдержал усмешки. – По-моему, мы уже не раз обсуждали то, что я уж точно не проведу его так, как ты, – он тоже прекратил есть и пристально посмотрел Минхену в глаза. И если ты вдруг забыл, то: – Мы совершенно разные люди. – Я знаю это, – тут же поспешил согласиться Минхен, как-то неловко зарываясь ладонью в волосы, – просто… если вдруг у тебя будет выбор между тем, чтобы пятую бессонную ночь подряд сидеть над учебниками или же просто лечь спать, я хочу, чтобы ты выспался на целую неделю вперед. Чтобы скрыть то, как неожиданно и странно у него что-то закололо в сердце на этих словах, Донхек усмехнулся опять. – И это говорит мне мой учитель?.. Он ожидал, что Минхен выкрутится какой-нибудь шуткой (в последнее время он делал это все чаще), но тот лишь продолжил смотреть серьезно (и как будто бы еще серьезнее, чем за пять минут до этого) Донхеку в глаза. – Да, – обронил он в ответ почти шепотом. – Ты как-то сказал, что, если бы не школа, ты жил бы по-настоящему. Так попытайся не дать ей препятствовать этому. В первый день осени, в классе, Минхен произносит, конечно, совсем иные слова: – В этом году вам придется работать в десятки раз усерднее. На носу выпускной экзамен, – он меряет важным шагом крохотное расстояние от учительского кресла до доски, подхватывает кончиками пальцев мел, привычно мягко касается им темно-изумрудной поверхности. И что-то в том, как меняется минхенов голос, когда он вновь становится просто преподавателем, доводит Донхека до немыслимой дрожи во всем теле. – А сейчас записываем тему урока. И все как обычно. Все как обычно: Минхен задает вопросы, отвечает на которые, в основном, одна лишь Йерим, Йерим со своими привычными косичками с вплетенными в них разноцветными лентами, так же привычно тянущая руку высоко-высоко, будто пытающаяся коснуться ею потолка или солнца. Донхек наблюдает за этим всем, вертя в пальцах ручку над раскрытым размашистым конспектом, и в сердце его закрадывается странная ностальгия. Опять же: ностальгия по чему-то, что он еще не успел потерять, но не может быть уверен до конца, что не потеряет вскоре. Минхен сосредоточенно читает лекцию, по несколько раз повторяя особенно важные фразы, иногда расхаживает между рядами парт, украдкой заглядывая в тетради, и свою Донхек уже не прячет ладонями, а раскрывает бесстрашно и беззаботно. Когда Минхен, очертив своими шагами весь этот причудливый лабиринт классной комнаты, наконец минует его парту, возвращаясь к своему столу, Донхек может лишь смотреть ему в затылок, но отчего-то он безотказно уверен, что на минхеновом лице на долю секунды застывает улыбка. Улыбка, которую ему приходится подавлять всякий раз, стоит его взгляду метнуться в сторону Донхека. И, быть может, прямо сейчас они не просто-рядом-плечом-к-плечу, но впервые за все их обязательные и заранее назначенные встречи в этой бледно-персиковой солнечной комнате – вместе. – Всем спасибо за продуктивную работу сегодня, – в конце урока Минхен кланяется классу, и класс в унисон кланяется в ответ, а Донхек оборачивается, в привычном своем ожидании (по которому он уже успел соскучиться) наблюдая, пока все одним общим потоком скроются в коридоре. Он медленно складывает вещи обратно в рюкзак и так же медленно выходит из-за парты, останавливаясь спиной к ней, прислоняясь поясницей к ее согретой солнцем поверхности, и замирает прямо напротив Минхена. Поймав на себе его нечитаемый взгляд, Донхек смущенно опускает собственный и следит только за чужими ладонями, бесцельно перебирающими бумажки и ручки на столе. У Минхена все валится из дрожащих рук, а в глазах пестрит откровенный страх оставаться наедине с тем, кто всего какой-то час назад признался ему в любви. Впервые в жизни. Настоящий живой человек. Признался ему в любви. В конце концов осознавая, что он ведет себя нелепо, Минхен оставляет в покое вещи на столе и просто расправляет плечи, внезапно бесстрашно смотря на Донхека в ответ. – Ты притворился спящим тогда. Донхек кусает губы, чтобы не улыбаться. – Ага. – Зачем? – Хотел слышать, когда ты будешь говорить это. Минхен резко выдыхает, будто донхековы слова бьют куда-то в солнечное сплетение. – Откуда ты знал, что я скажу? – Оттуда же, откуда и то, что ты непременно поскользнешься на слякоти, если будешь вслепую идти за мной. Я просто знаю тебя, не добавляет Донхек, потому что знает, что для Минхена по-прежнему будет слишком тяжело это постичь. Даже если так случится, что нам придется расстаться, когда для меня закончится школа, я все еще буду знать, что ты здесь, и что я в любой момент смогу вернуться и увидеть тебя. Просто Минхен из тех самых людей, которые подолгу остаются в одной точке, лишь потому что вынужденное движение куда-либо причиняет им дискомфорт. И точно так же Донхек – из тех самых людей, которые просто ненавидят задерживаться на месте. Но сейчас, когда Донхек, привычно поклонившись на прощание, собирается покинуть класс, в самый последний момент Минхен оказывается прямо за спиной и ловит его за рукав пиджака. И, быть может, иногда привычки меняются. Когда Минхен рывком разворачивает Донхека обратно к себе и хватается испачканными мелом ладонями за его лицо, он говорит шепотом, но чувствуется этот шепот как надрывный крик из последних сил. – Я люблю тебя, – так беспечно, опасно, по-дурацки, как будто дверь в класс не открыта и сквозь нее не могут в любой момент начать сыпаться шумные ученики. Донхек хватается пальцами за минхеновы запястья, вдыхает их запах, целует так быстро и смазано, что и сам не успевает толком почувствовать. И потом Минхен добавляет еще кое-что, что окончательно разбивает Донхеку сердце: – И моя первая любовь – это ты. Как подросток, мальчишка, не умеющий отличать белое от черного, хорошее от плохого. Донхек ловит губами его испуганную улыбку и ему кажется, что все у него внутри разом взрывается на кусочки разноцветного конфетти беззвучным ликующим смехом. И да, конечно, у него снова появляется дилемма. Но думать о ней – пока что – не нужно. Первый учебный день в выпускном классе проходит безоблачно и спокойно.