Кровные узы

Three days grace

"I hate everything about you"

      С наигранной бодростью Ди шагал по сырому асфальту улиц. Слезясь и расплываясь глядели огни фонарей сквозь холодную морось и всасывали тусклые отражения из мокрой земли.       День прошел, как и вообще проходят дни. Ди убил, тихо сгубил его своим примитивным способом жить. В течение целого дня он гулял по улочкам и видел на небе прекрасные, нежные, редкостные узоры перистых облаков. Это было очень славно, так же как и читать старые книги, как лежать в горячей ванне. В целом день был совсем не чудный, совсем не сиял счастьем и радостью, а был просто одним из этих серых дней – вполне терпимых. Кто знает другие дни, скверные, с приступами подагры или может с ужасной головной болью, обладающей дьявольским колдовством, превращающим из радости в муку всякую деятельность, — кто знает эти дни, тот очень доволен этими нормальными, половинчатыми днями. Прекрасная вещь — довольство, но с Ди, к сожалению, дело обстоит так, что именно этого довольства он не выносит. Оно быстро осточертевает юному уму, и в отчаянии он устремляется в другие температурные пояса с помощью болей. Стоит ему пожить без ярости, без боли, подышать вялой и пресной сносностью так называемых хороших дней, как его ребяческая душа наполняется безнадёжной тоской, и он швыряет заржавленную лиру благодарения в довольное лицо сонного бога довольства. Ди безнадёжен. Тут в нем загорается дикое желание сильных чувств, бешеная злость на тусклую стерилизованную жизнь и неистовая потребность разнести что-нибудь на куски; будь то какой-нибудь собор или он сам. Сорвать парики с всеобщих идолов или свернуть шею нескольким представителям мещанского образа жизни, будь он проклят. Вот в каком состоянии Ди закончил этот заурядный сносный день. Переступая через порог дома, он вдохнул побольше воздуха, раскрывая легкие и тихонько выругался. Ди любил вдыхать запах порядка и чистоты, который обычно распространялся по всему дому. Обычно, но не сейчас. После разъезда родителей, дом будто опустел. Больше не слышались радостные возгласы Хэви, сонная Викки больше не материлась так забавно по утрам, Глэм перестал готовить вкусные завтраки, радуя всю семью. Все изменилось настолько, что казалось, будто их родной дом, в котором Ди с Хэви провели свое детство превратился в нечто чужое и необузданное. Прошло две недели, а ощущение, что это длится вечность. Хэви. больше всего Ди скучает по брату. Да, были ссоры, да, рыжий бесил, но какое упоение было наблюдать за ним, за его неловкими, неумелыми действиями и вникать в его нелогичные, противоречащие друг другу суждения. Сейчас, переступая порог, где среди нагроможденных книг валяются окурки сигарет и стоят бутылки из-под вина, где все неуютно, где все в беспорядке и запустении и где даже мысли отмечено и пропитаны бедной тоской, трудностью человеческого бытия и тоской по прежней жизни, утратившей смысл теперь. «Да, отца мне жалко. Но он сам виноват. Жалкий подонок,» — мысли... И вот Ди миновал порог, в полной темноте, он снимает пальто и скидывает кроссовки, даже не развязывая шнурки, лишь бы побыстрее смотаться в свою комнату и захлопнуть дверь перед лицом этого ужаса и горечи. Второпях, Ди ногой задел пустую бутылку, которая со звонким шумом повалилась на мрамор, но ему удалось удержаться на ногах. «Черт!» Злость хлынула через край, пробормотав грязные ругательства себе под нос, Ди стремительно направился к кабинету отца. Это была единственная комната, где горел свет. Перед самой дверью, Ди остановился и охладил свой пыл. Стук по двери и, не дожидаясь ответа, парень зашёл.       —Пап... — Позвал в пустоту Ди. Глаза не сразу привыкли к яркому свету и перед глазам заплясали чертики. Присмотревшись, он различил фигуру отца, упавшего головой на стол, отчего его светлые волосы неаккуратными кольцами распластались по всему столу. Ди поморщил нос от едкого запаха перегара, исходившего от отца и вновь заговорил:—Ты, возможно, не захочешь со мной говорить, что вероятнее всего, но хотя-бы выслушай, — подросток пытался придать своему голосу звучности. Откашлявшись, он продолжил, — Ты пьешь уже третий, а то и пятый день, так нель...       —Ты решил реабилитироваться "игрой в добродетели?" — сиплый и такой серьезный голос отца заставил Ди вздрогнуть. Его язык слегка заплетался, но в общем, Глэм был вполне в своем уме.       —Я разрушил? Прости, пап, но я думал, что брак между мужчиной и женщиной исключает другие всевозможные отношения, — съязвил Ди. Тем не менее менее, в его голосе читалась обида и возмущение.       —Ты сказал отношения? —Раскаты громкого смеха Глэма вновь заставили юношу содрогнуться. Ди старался держаться стойко. Руки скрещены за спиной, на лице никаких эмоций, словно маска, натянутая на череп. — Так вот оно что... Сынок, я открою тебе тайну. Никаких отношений вовсе не было. Если ты про от злосчастный поцелуй,то ответь мне на вопрос: тебе знакомо слово "ажиотаж?" Вот например, когда два немолодых металлиста целуются на сцене, чтобы привлечь внимание публики.... М? — едкий взгляд Глэма изучал лицо сына и следил за каждым изменением его мимики. Глаза Ди предательски округлились. При каждом таком потрясении он делался все более одиноким, более непонятным и более холодным.       Всего миг назад он считал себя правым во всех смыслах, и хоть ему было жалко мать, отца нисколько. Но тем не менее, что-то его подтолкнуло к этой чертовой двери. Какое-то скрытое и неосознанное им самим чувство беспокойства за отца. Или может за себя самого?       —То есть, ничего не было, да? –голос задрожал, вот-вот скатится слеза.       —Ничего, сынок, только твое необоснованно обострённое чувство справедливости. Оно сыграло злую шутку с нами всеми. Делай выводы.—Хоть Глэм и не говорил ничего обидного, его голос звучал ядовито и отравлял уже и без того раненного юношу своей правотой и надменностью. Ди затошнило, голова была, как в тумане, ноги, казалось, вот-вот подкосятся. Тем не менее, он нашел, что сказать;       —Тогда, почему мама так сбесилась? Я слышал, она была в не себя от ярости.       —Да потому что твоя мать — дура!—Не сдержавшись, выкрикнул Глэм. Непонятно с чем была связана такая реакция: то-ли с пятидневным запоем, то-ли просто с желанием побыстрее вычеркнуть бывшую, но все еще горячо любимую жену из своей жизни. Он вскочил из-за стола и сделал несколько шагов навстречу сыну.       —Ты с ума сошел? Не смей так говорить о ней! — Возмутился Ди. Его искаженное яростью лицо до ужаса напоминало лицо Себастьяна в детстве. Глэм опешил. По большому счету Ди прав, его отец даже после развода не имел такого права говорить такие вещи про Викки, особенно в присутствии сына.       —Хм, правильные слова, Ди, — ни капли иронии, —Позволь тебя спросить, почему ты не остался со своей горячо любимой матерью?       —Да потому что! Потому что не пойми что бы ты здесь устроил! Спился, в окно бы вышел, кто тебя знает! —выкрикивал Ди, обезумев от надменного тона отца. —Да, отец из тебя никакой, но ты все-таки не чужой человек, и Хеви тебя вроде как любит, —лицо парня исказила гримаса боли, будто его смертельно ранили. Слезы одна за другой скатывались по щекам.       —Ди, послушай...–Смягчился Глэм, но голос по-прежнему звучал строго.       —Слушал! И не один раз! —Перебил его Ди. —И что по итогу? Поступки мои бездумные, а сам я чертова бездарность, только и выжидаю момент, чтобы тебя опозорить! Глэм неожиданно для самого себя вспомнил свое детство и свои юношески мысли, которые звучали точно так же. Интересно, если бы он мог вот так же нагрубить отцу, он бы выглядел так же жалко? Или всё-таки потерял бы самообладание не до конца?       —А мне нужна была всего-то твоя любовь, а не эта чертова сдержанность и лживое лицо! Услышать хотя-бы пару раз «молодец, сынок, я тобой горжусь!», а вместо этого ты только и твердил как меня презираешь и чуть ли не стесняешься!—яростно продолжал Ди.       —Пошел вон, —тихо, но уверено сказал Глэм.       —Что? — не поверил своим ушам Ди.       —Выйди из моего кабинета, Ди. Приведи себя в порядок и и ложись в постель, пока случайно не разрушил еще чью-либо судьбу, — разъяснил Глэм. —Надеюсь, ты не занес в дом вшей. —Тихо добавил он. Лицезреть разъяренного Ди, готового вот-вот вцепиться в собственного отца, доставляло Глэму удовольствие. Он продолжал унижать и морально добивать Ди, и чем хуже чувствовал себя подросток, тем шире растягивалась улыбка на лице Глэма. Стоя на ногах, он слегка пошатывался, но голос его звучал твердо.       —Да пошел ты... —прошипел Ди.       Он ушел от отца весь в слезах. Униженный и оскорбленный, он уже не мог вспомнить зачем вообще заходил к нему. Захлопнув дверь своей комнаты, Ди минуту простоял, принюхиваясь к кровавой пронзительной тишине, вбирая в себя атмосферу мрачного и уже, будто не принадлежавшего ему помещения. Вдруг ему стало стыдно: он не девица и не священник, чтобы забавляться игрой в душевные переживания.       Все стены были пропитаны бедой и тоской по прежней жизни. Ди был из тех людей, кто после такого потрясения и чудовищного унижения обычно уходили в панцирь своего мнимого «я». Если в тонко организованных человеческих душах задребезжит чувство их многосложности, то Ди замкнется в себе и утратит всякую способность радоваться, достигая «эффекта жизни» наркотиками и физической болью.       Однако зачем тратить слова, зачем говорить те вещи, которые и без того всем понятны, но говорить которые неприятно?       Придя в себя и выкинув самые чудовищные мысли из своей головы, Ди лег в постель, как и хотел отец. Он гасит свет, тепер он один. Не совсем один, с ним еще та мысль, она рядом. она ждет. Свернулась клубком, как громадная кошка; ничего не объясняет, не шевелится. только шепчет а ухо: "нет"...

***

      Глэм все ещё пребывал в своем кабинете. Подойдя к окну, ему вспомнились забытые годы его юности. Как он любил тогда такие темные и хмурые вечера поздней осени, как жадно в ту пору вбирал в себя опьяненную атмосферу одиночества и грусти... Как целыми ночами, закутавшись в пальто, бродил он и в дождь, и в бурю среди враждебно оголенной природы... Почти одинокий в ту пору, но полный глубокого счастья и музыки.       Он был пьян. Сидя на краю стола, при свете свечи, он переписывал мелодию, возникшую у него в голове на нотный листок, параллельно думая о своих отношениях с сыном. Жесток ли он к нему? Да по сравнению с Густавом, Глэм — сущий ангел, агнец самого бога. Но какая-то злоба, обида маленького Себастьяна затаилась в нем, как тяжелый орех в старой, надтреснутой скорлупе, и не давала ему покоя. С Хеви было проще, он больше привязан к матери, а потому не требует от Глэма вездесущего внимания, он спокоен в этом плане. Ди... Черт, Ди — не такой... С ним все сложнее. его замкнутость и закрытость не позволяла Глэму относится к нему с теплом и пониманием.        Кажется, тот возраст, когда мальчик был готов поделиться с родителями чем угодно, был упущен и прожжен впустую. А был ли у него вообще такой возраст, или Ди был рожден отрешенным наблюдателем, а с годами лишь сильнее уходил в свой панцирь? Сегодня панцирь треснул, Ди наговорил кучу всего того, что принято держать в себе. Хоть, Глэма это и забавляло, но усмешка его было злой, отвратительной и не пренебрежительной. Он давал сыновьям свободу, совсем забывая, что забота и внимание так же важны. Так ли просто выражать любовь? Как? Глэм не умел. Нет, даже не так. Себестьян не умел.        Старая пластина Дворжака крутилась в древнем проигрываетеле. Она была затрепанной, а потому не лучшего качества. Сидя в темноте, Глэм все продолжал раздумывать о происходящем. Он был как таракан, по несчастному стечению обстоятельств перевернутым на спинку и оставшимся в невозможности что-либо предпринять. Если он хотел мира с сыном, нужно было наступить на горло своей гордости, утратив весь свой авторитет в глазах пятнадцатилетнего подростка. Хотя, может быть, тот стал уважать его лишь больше. Кто знает?       А этюд все звучал. Джаз. Просто ноты, мириады крохотных толчков. Они не знают отдыха, неумолимая закономерность взывает их к жизни и истребляет, не давая им времени оглянуться. Они бегут, толкутся, мимоходом нанося короткий удар и гибнут       Утратив всякую способность думать, Глэм беспомощно уронил голову на стол и уснул крепким сном.