kaleidoscope eyes

джено никогда не думал, что боль, которую причиняет любимый человек будет чувствоваться именно так. джено, если честно, никогда не думал о том, что почувствует что-то такое. боль, что дотрагивалась до самой души, тонкими ниточками распространяясь по всему телу, окутывая сердце лёгкой простыней отчаяния. он топчется на мокрой от ноябрьского дождя вокзальной платформе, смотрит на свои то ли специально, то ли случайно разодранные джинсы у самой щиколотки и испачканные в грязи кроссовки, неосознанно ассоциируя эти вещи с прошлой весной, цветущей теплым маем и счастливым ли донхеком, который сейчас наверняка был в том месте, о котором никогда не рассказывал джено. та весна была наполнена дурацкой постоянно меняющейся погодой, остывшим какао и крошками имбирного печенья на любимых горячих искусанных губах. в ту весну джено понял, что же такое любить и почему же многие утверждают, что весна пахнет влюбленностью и цветущей вишней. только вот та весна для джено — запах акриловых красок, тихий смех и ментоловые сигареты. они впервые встретились в студии, куда дядя джено переезжал преподавать живопись, а племянник просто оказался рядом и помогал перетаскивать коробки, наполненные различными сборниками, папками с эскизами, случайно оказавшимися здесь кистями и иными вещами, которыми дядя так дорожил. когда одна из коробок чуть не летит на пол, чтобы все свое содержимое раскидать по полу и безжалостно заставить джено все это собирать, её с другой стороны перехватывает мальчишка с волосами цвета закатного солнца и искрящимися в свете старых ламп глазами. — джено, знакомься, это донхёк, — появляясь из-за спины рыжелового парня, сказал дядя ли. — он мой студент уже давно, очень талантливый мальчик. — ли донхёк, — уже самостоятельно представляется он, когда мужчина вновь исчезает за коробками, оставляя его с джено наедине. — ваш дядя иногда говорил о вас. донхёк почти всегда говорил именно так. вежливо, медленно и тщательно выговаривая каждое слово, чтобы собеседник то ли правильно все услышал, то ли успел насладиться его медовым голосом (джено никогда не понимал). на следующий день после их знакомства донхёк подошел к джено с папкой, которую он, видимо, украшал самостоятельно, судя по кусочкам разноцветного скотча на поверхности и совершенно непонятным джено узорам. младший из папки достает выполненный в карандаше рисунок и прикрепленную к нему записку с местом и временем, в которое джено обещает придти уже исчезающему в дверном проеме затылку, ведь донхёк оказывается слишком застенчивым, чтобы посмотреть ему в глаза снова. джено наклоняется, чтобы перезавязать пожелтевшие от времени шнурки и снова поднимается, переводя взгляд то на главный вход, под длинными ресницами пряча надежду, то на табло, оповещающее и времени прибытия его поезда. они впервые пьют какао, сидя в каком-то давно забытом обществом парке, покачиваясь на детских качелях, скрип которых заставлял уши невольно скручиваться в трубочку. донхёк смеётся над шуткой джено, в тетради делая новые наброски, всячески переводя тему, когда старший начинал предполагать, что ли рисует его. донхёк на каждой страницы этой потертой тетрадке рисовал джено, чьи черты так сильно впечатались в его сознание при первой встрече. какао остывает, а джено впервые переплетает свои пальцы с его, измазанными грифелем карандаша, но до невозможности красивыми. донхёк рассказывает о том, что вычитал в одной из книжек отца по биологии. младший любил пересказывать как словами, так и своими рисунками. он передавал только самое прекрасное (только джено, конечно, но старший об этом никогда не узнает)., а джено любил наблюдать и слушать. джено любил наблюдать на донхёком, смахивая имбирные крошечки с его губ и с вечно слишком длинных рукавов его ярких толстовок и свитеров, любил слушать его рассказы о разных местах и явлениях, о которых он читал в книгах и которые потом зарисовывал в новеньком скетч-буке, который джено вручил ему вместе с коробкой печенья одним вечером, когда они снова встретились в парке и качались на старых качелях, переплетая замерзающие в мартовском ветре пальцы. — если бы я знал, какие на вкус губы того, кто мне нравится, то смог бы я нарисовать это? — донхёк шел по брёвнышкам, что разделяли цветущий зеленью пруд от начинающей просыпаться травы, цепляясь на край полосатой рубашки джено, что была заправлена в школьные брюки. джено пожимает плечами, впервые тогда задумываясь о том, кто нравится донхеку. младший покачивает головой и спрыгивает с бревнышек, останавливаясь напротив парня и смотря на того снизу вверх, снова хватаясь цепкими пальцами за края рубашки. в тот день на щеке джено остается влажный поцелуй донхековых губ, в запутанных волосах застревает первый цветочек сакуры и он мысленно делает пометку о том, что теперь, кажется, он знает, что донхеку нравится не только какао, имбирное печенье, умные книжки, но и ли джено. старший на рисунках донхёка самый разнообразный, такой, каким джено никогда себя не увидел. он предполагал, что такой он только рядом с ним. ведь когда донхёка рядом нет, джено обычный школьник, что еле вытягивает отношения с одноклассниками, пытается удержать позицию любимчика класса и в одиночестве танцует перед зеркалом в комнате, не думая, что хоть кто-то будет считать его способным на что-то большее, способным стать особенным. донхёк джено особенным не считал, донхёк знал, что джено особенный, хоть ни в какой книжке об этом написано не было (он проверял). старший на рисунках джено впервые узнавший любовь, впервые попробовавший на вкус дешевый какао и мягкое сладко-приторное печенье, впервые кутавшийся в донхековы яркие толстовки, впервые улыбающийся не учителю в ответ на похвалу, а улыбающийся просто потому, что с донхеком рядом это было почти как дышать. джено смотрит на крепко сжатую в руке папку с документами, что соседствовали с теми самыми рисунками, что младший каждый день отдавал ему, пряча в вороте толстовки розовеющий щеки. они впервые целуются в середине апреля, когда джено сбегает с последнего урока, а донхеку просто не хотелось идти в в школу тогда. на донхёке разодранные джинсы, разного цвета носки и фиолетовая толстовка, в капюшон которой он прячет закатные кудри. на джено усталость и следы недосыпа, наспех надетые черные узкие джинсы и помятая рубашка, поверх которой он нацепил отцовскую кожанку. джено сидел на качелях, когда донхёк остановился перед ним и попросил встать. — что ты прочитал на этот раз? — усмехается старший, кончиками пальцев цепляясь за теплые ладони. — что, если ты хочешь кого-то поцеловать очень-очень сильно, то, вероятно, ты влюблен, — донхёк поднимает на носочки и мажет губами по обветримся губам старшего. у донхека губы горячие и мягкие, а на вкус то самое имбирное печенье и ранняя весна. джено отвечает медленно, неумело, но так как чувствует, переплетая свои пальцы с его, не собираясь отпускать или разрывать поцелуй. — ты на вкус, как вишневая жвачка и любовь, — его щеки снова розовеют, и джено дарит ему улыбку, заключая в объятия. сейчас джено ощущает лишь сжимающий в тиски холод, что окутывал его вместе с ноябрьским ветром, небрежно сквозь пальто обволакивающий, заставляя дрогнуть и с неуверенностью схватиться за остатки ментоловых сигарет в кармане. он их пробует тогда, когда донхёк впервые не приходит на их место. вторую закуривает, когда донхёк после быстрого словно вынужденного поцелуя отказывается от какао, а печенье быстро убирает в рюкзак, молчаливо на соседних качелях начинает рисовать кого-то совсем на джено непохожего. донхёк ему больше не рассказывает интересных статей, он говорит лишь о том, чего еще не произошло. он говорит о мечтах, слишком быстро, слишком не по его, а медовый голос хрипнет и ругается на джено за сигареты. джено понимал, что что-то не так, что донхека что-то беспокоит, но спрашивать он себе не позволял. если донхёк бы захотел, то рассказал ему. младший словно сложил розовые очки вместе с акриловыми красками в нижний ящик, забыл поточить карандаши, взять новый скетч-бук и нацепить ярко-розовую толстовку., а старший словно забыл, что мальчишка с волосами цвета закатного солнца умеет улыбаться. джено выкуривает полпачки, когда в конце мая, во время того, как стрелка часов многообещающе двигалась к полночи, предвещая начало лета, он сидел на тех самых качелях, выжидал ли донхёка, чтобы сказать теперь то, что в книге вычитал он., но донхёк не приходит, не отвечает на звонки, не появляется на уроках дяди, и джено действительно начинает думать, что все произошедшее — иллюзия. табло прямо перед ли оповещает о том, что поезд совсем скоро приедет, и парень в очередной раз оглядывает платформу, пробегая быстрым взглядом по людям, что тоже то ли ждали поезда, то ли ждали просто кого-то (как и джено уже полгода). он закуривает сигарету, отойдя к пепельнице у главного входа и пустым взглядом сверля папку с рисунками, надеясь хоть однажды получить еще хоть один, надеясь еще раз хоть однажды улыбнуться, ведь с того дня улыбку на обветренных губах джено не видело даже отражение в зеркале, перед которым он раньше так любил танцевать. рядом с ним кто-то останавливается, и джено даже не спешит обращать внимание, но на кедах человека впереди еле заметные пятнышки акриловой краски, а джинсы небесно-голубые и специально изодранные. — я прочитал в книге, что если вы влюбитесь по-настоящему, то сквозь время и проблемы ваша любовь будет держать вас, — вместо яркой толстовки теплый белый свитер и куртка цвета одуванчиков. — ли донхёк, тот, кого ваш дядя однажды потерял. — идиот, — джено расдавливает сигарету кончиком кроссовка и сжимает в объятиях того, кто вернулся ему улыбку вместе с желанием остаться и упустить последний поезд. донхёк тихо смеется, медленно извиняется и отдает джено рисунок с аккуратно подписанным признанием в любви, пряча смущение на этот раз в плече старшего.