Tempus edax rerum

К вечеру опустевший кабинет залился багровым маревом, только чтобы на полчаса оттянуть неизбежную темноту. Закатное солнце подразнило своими лучами, опалило угасающим жаром сквозь узкие щёлочки жалюзи и спряталось за горизонтом. Теперь его офис с перебоями освещала одна лишь тусклая лампочка, одиноко застывшая над головой, как дурацкий сломанный маятник. Бесцельное ожидание сводило с ума. Время, бежавшее раньше неумолимым потоком, теперь словно бы загустело, запеклось в вечернем янтаре. Присохло к стенке песочных часов, хоть отдирай, приклеилось тягучей смолой к подошве кожаных ботинок. Образовало из себя липкую безвкусную карамель, которую грызть нет уж никаких сил, но пока не домучаешь — не освободить тебе рук. А выбрасывать жалко. Данковский как будто пропускает через себя каждую чёртову секунду своего бездействия, гоняет мысли хороводом и перебирает бесследно потерянным временем по крошке, по песчинке. Он терпеть не может сидеть вот так, бездельно и бездумно, просто ждать, сложа руки, но иного выхода у него сейчас нет. Он должен, нет, он обязан дождаться конца судебной медэкспертизы. Рубин обещал сообщить о результатах так скоро, как только появится возможность. Прикрыв глаза, Даниил слушает глухое тиканье часов, и ему потихоньку начинает казаться, что он бредит: часы в его кабинете встали полгода тому назад — со смертью Симона Каина. Звук доносится откуда-то из глубины, из коридора, обычно неразличимый во всеобщем гуле голосов и суетной беготни, но до ужаса отчётливый в моменты, подобные этому. Когда останавливаешь привычный бешеный темп жизни, прислушиваешься к этим бесконечным коридорам бюро, к этому зданию… Как будто попадаешь в один ритм с его часовым механизированным сердцем. И всё же, это ожидание как-то… мучительно завораживает. Не встать, не оторваться. От тихого биения часовых стрелок вдруг отвлекает звук чьей-то тяжёлой поступи по скрипучим половицам: в кабинет заходит Бурах, одной рукой придерживая коробку, доверху забитую папками и отчётами, а второй прикрывая за собой дверь. Свободными руками он поудобнее перехватывает свой груз, чтобы тут же неаккуратно свалить всё на рабочий стол, поднимая в воздух целый слой пыли; небрежно отряхивает ладони, по-хозяйски обводит кабинет взглядом и даже как-то упускает Данковского из виду, не задерживаясь на нём глазами. Тот, видимо, слишком хорошо вписался, как предмет мебели. Или Бурах настолько привык. Потом его взгляд всё же возвращается и останавливается — спотыкается на Данковском. Тот запоздало смотрит в ответ. — Ты ещё здесь, танатолог? Звонка ждёшь? — Бурах понимающе усмехается. — Я не удивлён. Даниил обречённо откидывается в своём кресле перед кофейным столиком и нервно затягивается неизвестно какой по счёту сигаретой. — Я бился над этим делом несколько лет, — смахивая с сигары пепельную чешую, он снова заводит свою пластинку. — Думал, что безнадёжно, хотел всё бросить: после кончины Главы у нас не было иного выхода… — Приподнимает брови, мельком бросая взгляд на своего коллегу. — Но рискнул, и теперь как-никогда близок к разгадке. Остался последний рывок, — но всё-таки давит нотки азарта в своём голосе и делает осторожную паузу. — Ты должен понять меня Артемий. Всё-таки, с Исидором… — Не надо, — медик качает головой и вздыхает, открывая окно. Кабинет ещё более прокуренный, чем обычно. — Ты делаешь это не ради старшего Каина, и мы оба об этом знаем. Не пытайся подкупить меня чувством долга. — Как скажешь. Отрешённо смахивая пепел с кончика сигареты, Данковский отворачивается и замолкает. Погружается в свои мысли, укрывает волнение в дымовой вуали. — Пойдём отсюда, Дань, — просто просит Артемий. Тот рассеянно качает головой, выдыхая очередной прогорклый клубок смога. Даже глаз на него не поднимает — смотрит куда-то вперёд, за двери этого кабинета, за двери офиса и бюро. Прямо как в первые дни их знакомства, когда удостоиться внимания управляющего Криминальным Следственным отделом казалось невыполнимой задачей. Бураху всё это не нравится. Работающий в поте лица, себя не жалеющий, обивающий все пороги и заходящий в закрытые двери, спокойный, сдержанный, но в то же время суетящийся и порывистый, ведущий гонку со временем и словно бы обгоняющий его на два шага — к такому Даниилу Артемий привык. Ещё привык к снисходительному, надменному, треплющему нервы Данковскому, холодному, ядовитому, как змей на его портсигаре — привык и смирился со многими его причудами, так что сейчас бы по-хорошему уйти, оставить упрямца в своём гордом одиночестве. Но что-то опаляет в груди и точит под пальцами, а ноги вязнут, влипают подошвами в пол, как в сырую степную почву, целующую пятки цепкой глиной, и путь до двери кажется Бураху бесконечно непреодолимым. Ему хочется поднять детектива на руки, перебросить через плечо и просто вынести из кабинета, не обращая внимания на ругань и причитания, — выпутать силой из этого кокона. Но большее и, пожалуй, единственное, что он может сделать — это просто остаться с ним. Поэтому он подступает к креслу, дырявит коллегу настойчивым взглядом из-под хмурых бровей. Даниил снова застыл, будто зачарованный, тонет в интерьере, врос, как влитый, а Артемий снова боится, как бы тот не растворился во времени и табачном дыме — глаза Данковского тлеют догорающими угольками, как кончик его проклятой сигары. Бураху хочется выплести его из этого кокона, выдернуть из вязкой задумчивой отрешённости, отобрать, наконец, сигареты из рук, поэтому он наклоняется, перехватив чужое запястье, и, пока Даниил не опомнился, — целует, выбивая из него удивлённое мычание. Данковский чуть не опрокидывает пепельницу, и его отлаженный ритм сбивается резким скачком. Медик нехотя отстраняется, заглядывает в ошалелые глаза напротив, чувствует сжавшуюся ладонь на своём плече. Данковский выдыхает судорожно, быстро облизывает губы. Тушит несчастную сигарету.  — Это ты так отвлечь меня пытаешься? — хрипло, со смешком произносит он. — Это я так прошу тебя не тратить время на ерунду. Знаешь ведь, что сейчас ничего не добьёшься. Только зря свои раковые палочки переводишь. Даниил, как всегда, смешно морщится от нелепого сигаретного обзывательства. Артемий, как всегда, прячет улыбку в уголках глаз. — У тебя есть альтернатива? — всё-таки спрашивает Данковский. — Есть. И целует снова, притягивая Даниила к себе за лицо. Тот бросает свою сигарету и запускает пальцы Артемию в волосы, лихорадочно углубляя поцелуй. Бурах опирается коленом о кресло, наваливаясь сверху. В кабинете от них перебои и воздух дрожит: упрямое спокойствие резонирует с отчаянным напряжением — застывшее время даёт течь и проходится по коже ледяными иглами. Даниил целуется так, что кажется, будто над их головами сейчас треснет лампочка. Они отрываются друг от друга, чтобы перевести дыхание. — Ну как, такая альтернатива устраивает? — Да, знаешь, я подумал… Небольшая пауза и правда… никому не повредит. Артемий ухмыляется и снова тянется к его губам. Поцелуями спускается ниже по линии челюсти, прикусывает кожу, припадая к открытой шее, и сам не замечает, как прижимается ближе, стискивая бедро мужчины. Чужое прерывистое дыхание кружит голову, хочется больше тепла, больше касаний и родного запаха — Данковский пахнет дорогим столичным парфюмом, крепким кофе, терпким дымом и старым пожелтевшим пергаментом… Из уст Даниила вырывается сжатый стон — под его челюстью уже назревает яркий насыщенный след. Колено Бураха как-то случайно оказывается между чужими бёдрами. — Ар-тём! — сбивчиво выдавливает детектив. — Прости, не удержался, — шепчет Бурах, едва приникая к метке губами. Но его отодвигают, упираясь руками в плечи. Данковский многозначительно опускает глаза вниз, на вздыбленную ширинку. Артемий поднимает брови. — Не вижу проблемы, — после короткой паузы ухмыляется он. — Смотри только, чтоб штаны не порвались. Даниил закатывает глаза и встаёт с кресла, выскользнув из ослабевшей хватки. На вопросительный взгляд прочищает горло: «дверь». — Серьёзно? — Вы, кажется, забылись, коллега, — Данковский машинально одёргивает ворот рубашки, отходит и щелкает замком. — Мы в офисе. Теперь Бурах занимает кресло, уверенно раскинув ноги. В голове всё ещё шумит, и тянет внизу живота, а растрёпанный и разгорячённый «коллега», напряжённо мнущийся рядом, его терпению никак не способствует. — Не могу воспринимать всерьёз твои причитания, когда у тебя.. ну… — видеть, как детектив разгорается стыдливым возмущением: «ну и кто в этом, по-твоему, виноват?», для Артемия уже исключительное удовольствие. — Иди сюда. — Я тебе покажу, причитания… Одним плавным движением он подбирается к креслу и оказывается у медика на коленях, сразу же втягивая того в нетерпеливый поцелуй и засовывая руки под чужую одежду. — Покажи, — в губы ему негромко усмехается Артемий, после чего резко и тяжело выдыхает — Данковский разводит ноги и толкается бёдрами вперёд, притираясь к его паху. Бурах привлекает его к себе за талию и толкается навстречу. Свитер Даниил с него сдирает сразу вместе с рубашкой, на пару секунд замирая в невольном восхищении: в голове проскальзывает далеко не новая мысль о том, что раньше он и не подозревал, какая сила прячется под этой неприглядной одёжей (и зачем только были нужны эти дурацкие тряпки?); не думал, что простой судмедэксперт может быть в такой форме. Данковский любуется крепким телом, очерчивает пальцами напряжённые мышцы — прикосновения жгутся клеймами, отзываются мурашками на коже. Близость чужого тела пьянит и досадно дурманит. Вскоре Артемий не выдерживает. Детектив всегда любил доводить его до точки кипения, затягивая прелюдии с каким-то необъяснимым учёным любопытством, словно ставя над ним эксперимент, чтобы потом с удивлённым придыханием испытывать на себе порывы чужой несдерживаемой страсти. Бурах же всегда сдаётся под томительным напором, как и сейчас: валит Даниила на спину, опрокидывая вперёд, на обрамлённый кофейный столик, расстёгивает пуговицы его рубашки между поцелуями, непослушными руками расправляется с его ремнём. Данковский под его ладонями разгорается настоящим пламенем, выгибается податливо и крупно вздрагивает, чувствуя в себе давление чужих пальцев. В поцелуе Даниил кусается, и пальцы настойчиво проникают глубже, заставляя мужчину стиснуть зубы и напрячься от ощутимого дискомфорта. Когда Бурах добавляет к ним ещё один и толкает сильнее, растягивая коллегу, боль перемешивается с острым наслаждением, и Данковский прогибается в пояснице, хватаясь за поверхность стола и чуть не переворачиваясь вместе с ним — стол трясёт, а своим неосторожным движением детектив смахивает с него кипу бумаг и дорогую пепельницу. — Чёрт, — на выдохе ругается он, оглядываясь на этот беспорядок из окурков и его важнейших документов и почти не замечая, как Артемий вытаскивает пальцы и освобождается от собственных брюк. — Может, наконец проведёшь ночь со мной, а не со своими драгоценными бумажками? Данковский фыркает, на секунду возвращая себе гордый и оскорблённый вид.  — Между прочим, эти так называемые «бумажки»... — но не успевает договорить, глуша себя на полувздохе, вцепившись пальцами в бураховские плечи. Мужчина затягивает его в поцелуй и резко толкается внутрь, входит до упора, прижимаясь к бёдрам — позвоночник Даниила прошивает острой болью. Он напрягается, как взведённый курок, подбирается под чужим массивным телом, невольно жмурясь и задерживая дыхание. Артемий замирает, даёт время привыкнуть, топя в беспорядочных нежных поцелуях: в уголки губ, в скулы и переносицу; следит за тем, как разглаживается на лбу складка от сведённых бровей, нашаривает тёплую сухую ладонь и переплетает пальцы. Терпеливо ждёт знака, и Данковский кивает, посильнее сжимая его руку. Бурах медленно и осторожно делает ещё один толчок, затем второй, плавно меняя угол наклона, и тогда всего детектива болезненно-сладко простреливает, пуская по телу электрический разряд. Он снова выгибается и шипит на выдохе, тут же стискивая Артемия коленями, притягивая ближе. Подобрав нужный угол, тот начинает двигаться: сначала неторопливо, но вскоре быстрее, уверенно набирая темп. Данковский извивается под ним, выстанывает что-то сквозь плотно сжатые зубы, царапает спину свободной рукой. Артемий смотрит на него такого, красного, разгорячённого и растрёпанного, задыхающегося от наслаждения, смотрит и оторваться не может: думает, что к такому Данковскому ему ещё привыкать и привыкать. Он берёт его на руки, крепко прижимая к себе, и усаживает на свои колени, снова опускаясь на кресло. Они сцепляются телами, сплетаются душами и дышат шумно в такт движению бедёр, срываясь на неразборчивый шёпот и полустоны. Их пульс сливается, заходясь одинаково бешеным ритмом, а Даниил так близко, что медик слышит, как быстро колотится теперь его сердце, возвращённое в эту реальность из зыбучих временных песков. В мыслях проскальзывает почти что раскаяние: Бурах выдернул Даниила из одного омута, чтобы он захлебнулся в другом. На этот раз, впрочем, тонут они вместе. Кончает Данковский первым: выпрямляется в натянутую струну и рвётся под натиском грубых пальцев, льнёт к груди и ищет губами губы, пока с обессиленным судорожным вздохом не утыкается Артемию в шею. Тот делает ещё несколько глубоких толчков и замирает внутри — в голове у него туман и ни одной мысли, из горла доносится рык, а руки мёртвой хваткой удерживают чужое тело. Артемий наконец выходит, но мужчину от себя не отпускает. Только обнимает крепче, пытаясь отдышаться, да рассеянно поглядывает в окно: время перевалило далеко за полночь, и, похоже, им придётся остаться здесь. Город подмерзает, а ночи густеют, ускоряя свой шаг, и с этой Данковский в одиночку точно не справился бы. — Дань.. может, уже перестанешь ночевать в офисе? — настолько внятно, насколько хватает сил и дыхания, спрашивает Бурах. Даниил немного отстраняется и смаргивает со взгляда мутную пелену. — Не вижу смысла возвращаться в своё съёмное жилище по таким пустякам. Медик театрально вздыхает и еле сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Ничего, танатолог. Однажды, когда ты разведёшься с работой и перестанешь бегать за своей Танатикой, ты сдашь свою дурную каморку и переедешь ко мне. — Этого не произойдёт, — со слабой улыбкой качает головой детектив. Даже мысль о том, чтобы оставить работу криминалиста, кажется ему нелепой и несуразной, смехотворной и какой-то совсем неправильной. Как будто вселенная без детектива Даниила Данковского вдруг схлопнется и исчезнет, вместе с ним растворившись в собственных атомах. Но и без Бураха он теперь своей работы не представляет. Да и вселенной, в общем-то, тоже. — Ладно-ладно, знаю, — сдаётся Артемий. — Ну ты хотя бы выдели мне немного места в этой твоей странной семейной жизни. А то забудешь совсем. — Тебя забудешь… — Если забудешь — напомню. Данковский охотно верит. Одинокое биение часов ему уже не слышится — только чуть хриплый, усталый и согревающий голос. Он благодарно заглядывает в чужие глаза. — Я в своей жизни никого упрямее не видел. — Тогда тебе стоит почаще смотреться в зеркало, — доверительно касаясь его лба своим, смеётся Бурах.