orpheus and eurydice

      Потеря — это злая яма.       Так проходит утро Сакуры:       Встаёт до рассвета, отрабатывает свои ката, заваривает чай. За маленьким деревянным столиком на своей кухне съедает лёгкий завтрак из оставшихся с прошлого раза онигири; окно широко распахнуто, впуская внутрь утренний туман. По выходным она позволяет себе спать до тех пор, пока солнце своими мягкими молодыми лучами, какие бывают лишь до полудня, не обволакивает всю кровать.       Потеря — это злая яма, и она требует, чтобы её насытили.       Дни же её куда более разнообразны. Она может позаботиться о назойливых бандитах за пределами деревни или пройтись до рынка. С понедельника по среду она работает в больнице. Это не Скрытая Деревня, так что местные врачи обычно не нуждаются в ней; похоже, когда люди не вынуждены убивать, чтобы выжить, число чудовищных ран поразительно низкое. Вместо этого её вызывают на операции и просят вылечить то, с чем не могут справиться сами.       Они восхищаются её талантом — для них удивительно то, на что она способна.       Её же восхищают их распростёртые объятия, их улыбки; ей поразительным кажется то, что эти люди могут так просто укорениться, не испытывая внутри нечто сродни голоду.       От деревни к деревне двигается Сакура, а голод потери следует за ней по пятам, пока она выслеживает его.

***

      Сменяют друг друга места, но рутина её остаётся прежней. Движение — это ритуал, и часть её верит, что это может вернуть его.       Потеря — это злая яма, и она обратно в лицо швыряет пройденные ею мили, как если бы это было множество неподобающих подношений (ведь когда-то он должен был быть богом).

***

      Так проходит утро Сакуры:       Встаёт до рассвета (её тело расположено точно на том месте, где, как ей кажется, он когда-то лежал, — пытается почувствовать его отпечатавшееся тепло), отрабатывает свои ката (она представляет его, делающего то же самое, свет, сопровождающий его плавные движения, касается его кожи так же, как и её), заваривает чай (обжигающий — такой, как она любит больше всего; боль в груди откликается, потому что она не может вспомнить, какой он делал себе).       Составленная ею карта о нём не идеальна.       Есть такие вещи, о которых ей никогда не суждено было узнать; есть вещи, о которых она позабыла, — не каждое место, куда приходит она, было тем местом, куда ступал и он. Она бродит: отдаляется от него, а потом вновь приближается, то и дело возвращаясь на орбиту.       Потеря — это злая яма, непреклонное божество. Сакура знает, что оно не отпустит её, пока она не найдёт тело или имя, поэтому ищет, преследует его призрак.       Если бы он покинул её, она думает, что знала бы. Если бы он покинул её, в воздухе что-то ощутимо изменилось бы. Она цепляется за мысль, или, скорее, мысль цепляется за неё, и единственный способ, как она может избавиться от этого зуда, — выполнить требования.       Потеря — это злая яма, и голоднее неё только её надежда.

***

      Сакура безустанно ищет его старые письма, слухи о нём и силы в себе, пока не добирается до крошечной приморской деревушки.       — Тут и правда был иностранец, он покинул нас много лет назад, — говорит ей женщина, — каким прекрасным было его лицо, каким печальным оно было.       — Покинул вас? — переспрашивает Сакура. — В смысле деревню?       Женщина смотрит на неё, сочувственно склонив голову:       — Нет, дитя. Он был серьёзно отравлен и принял свою смерть в пещере в нескольких милях отсюда. Он настоял на этом, — объясняет женщина, когда мир Сакуры слегка пошатнулся, — потому что боялся, что токсин заразен.       — Его похоронили?       — Яд, — беспомощно отвечает селянка.       Сакура кивает, обнадёжив женщину, что они всё сделали правильно.       Она спрашивает о направлении и отправляется в путь.

***

      За прошедшие годы свирепые волны изменили береговую линию. В небольшую систему пещер, расположенных в бухте, был лишь один вход; обломки и камни, ставшие стеной, повстречали Сакуру, когда она добралась до них.       Она думала о его костях на другой стороне. Она думала о нём, совсем одиноком. Она начала рыть.

***

      Ино предупреждала её, чтобы она не теряла себя в своей скорби по нему. Наруто молил её вернуться, остановить самобичевание, говорил, что Саске не хотел бы, чтобы она пошла по его пути. Они не знали, что это никогда не было о нём… не всецело.       Уход стал самой эгоистичной вещью, что она когда-либо делала.       (Любовь — это эгоистичная вещь; никто не может не вовлекать в неё своё «я»…)

***

      Высоко в небо поднялась луна, когда она наконец закончила. Она призывает чакру — свет вспыхивает вокруг неё.       Её пронзительный вопль почти полностью поглощён шумом волн.

***

      Всхлипы сами собой вырываются из неё, ведь Боги забирают у неё последнюю десятину. Не знает Сакура, когда упала на колени, когда погрузилась во тьму, но ей и не нужен свет, чтобы помнить об этой пустой пещере, окружающей её.       Потеря даже тело ей не оставила, чтобы вернуть его домой.

***

      Она вымоталась и в конце концов провалилась в беспокойный сон. Ей снится он; моменты до и те, что были годами позже. Приливы украли его? Или он вызвал своим последним вздохом вспышку пламени? Ей снится, что она идёт по следу его костей: пястная, бедренная, большеберцовая; снится, как собирает их, восстанавливает его и кладёт к его ногам бушели яблок.       «Я правда верила, что найду тебя, — говорит ему, — я правда верила, что знала бы».

***

      Всё ещё темно, когда Сакура резко просыпается. Она поднимается на ноги, сердце неистово бьётся, а каждая её клетка наэлектризована и жива.       Это прилив — она думает, что, должно быть, это в шуме прибоя ей слышится «Сакура».

***

      Она помнит истории: о влюблённых, в пыль превращённых, о телах их, ставших солью.       «Не оглядывайся, не оборачивайся».

***

      Что дыхание задержала, она понимает лишь в тот миг, как воздух совсем кончается у неё.       Она чувствует его за своей спиной, она чувствует, как с выдохом имя её путается в волосах её, она чувствует, как осторожно он кладёт ладонь на её руку.

***

      Ей видится худшее: она воображает, как украдкой бросает на него взгляд и потом наблюдает, как он растворяется; или его тело, идеальное и живое, рассыпается в прах.       «Не оглядывайся, не оборачивайся».

***

      Сакура оборачивается. Она оборачивается — и вот он.