Альфа

Сокджин в своей жизни не хотел бы видеть только две вещи: Первая: как умирают его родители. Вторая: как человек, которого он любит, влюбляется в другого. Когда происходит первое, альфа не смотрит. Дымка из слёз смазывает лица и пейзажи в радиусе нескольких километров в одну уродливую кляксу. Когда происходит второе, Сокджин пропадает среди дыма и техно-музыки прямо на вписке у общих друзей. Он отслеживает все изменения на красивом лице человека, в которого уже долгое время влюблён. Чонгук — тот самый человек — сначала видит только руки: длинные изящные пальцы, витиеватые узоры вен под матовой наверняка мягкой кожей и хрупкие тонкие запястья с выпирающей косточкой. Потом вылавливает светлую макушку — блестящие пшеничные волосы, немного наэлектризованные и вздымающиеся вверх, к свету. А потом видит его всего полностью. И Сокджин замечает, как Чонгук по-глупому влюбляется. — Хён, это кто? — рука младшего воодушевлённо тормошит бедро альфы. И Джин замирает. На добрые три секунды. Потому что Тэхён не тот омега, на которого можно так смотреть. Чонгуку особенно. — Это Тэхён, муж Хосока, — отрезает Сокджин и надеется, что то, что отразилось во взгляде беты, ему просто показалось. Но правда в том, что не показалось. Мир Чонгука уже успел пошатнуться значительно и, кажется, безвозвратно, всего за долю секунды. — Ты хотел сказать «бывший муж», — из толпы выплывает уже подвыпивший Чимин, совсем не спасающий ситуацию. Альфа косится на него недовольно и почти злобно. Прикрывается натянутой улыбкой, но взглядом морозит так, что Чимина начинает потряхивать и он, к своему сожалению, трезвеет. — Фактически нет, они ещё не развелись, — отвечает Сокджин. — Но вместе не живут уже давно, — Чимин никогда не знал, когда стоит остановиться. Чонгук смотрит на Сокджина упрямо, пропуская всё сказанное мимо ушей, сжимает ладонь на его коленке сильней обычного, и губы поджимает в тонкую полоску. — Познакомить? – альфа склоняет голову к плечу и улыбается обречённо. Чонгук кивает ещё до того, как Сокджин успевает закончить предложение. Он не хочет знакомить Чонгука и Тэхёна. Потому что неправильно это. Потому что у Тэхёна с Хосоком десятилетняя долгая история, запутанная настолько, что лучше туда вообще не лезть — порезаться можно. А у Чонгука, кажется, влюблённость и гормоны, близкие к альфьим. И если совсем честно, то Чонгук вообще-то Сокджину нравится. Альфа в него влюблён. Он его первым нашёл, так что это ни капли не справедливо и нечестно, поэтому нахер. Но нахер идёт только сам Сокджин, потому что, чёрт подери, знакомит на свою голову. За флиртом их наблюдает, подливает себе текилы в стакан и скатывается куда-то глубоко, и такое у него не впервые, а это уже совсем не смешно. Он смотрит, как Чонгук болтает с Тэхёном весь оставшийся вечер и часть ночи, потом с балкона наблюдает, как те удаляются погулять по осветлённой жёлтыми фонарями набережной. Джин знает наверняка, что это всё очень плохо кончится для Чонгука, но тактично молчит, потому что его мнения никто не спрашивал. Он знает, что у Тэхёна отнюдь не хрупкая душевная организация, уникальный и необычный взгляд на мир, на вещи, что его окружают. У Тэхёна глубокие познания в искусстве и фотографии, боязнь высоты и почти бывший муж, о котором в этот вечер совсем не хочется говорить.

***

— Ты сам их познакомил, — отрезает Намджун и Сокджину становится ещё хуже. Вот просто зачем? Ему же и так больно. Больно даже от осознания того, что Чонгуку будет очень плохо, потому что Тэхён никогда не станет его. — Познакомил, — заключает альфа и вздыхает так тяжело, что на секунду кажется, словно это его последний вдох. — Теперь жалеешь? — Жалею. Наверное, было бы проще, если бы Сокджин был омегой. Тогда у него был бы шанс понравиться. Но Сокджин грёбанный альфа, который Чонгуку совсем не нужен. Намджун больше ничего не спрашивает, лишь подливает соджу, наблюдая, как друг смотрит в стакан, пытаясь отыскать там ответы на все свои вопросы, но так и не найдя, просто выпивает залпом.

***

Состояние абсолютной эйфории Чонгука длится уже не день и не два. Недели две? Больше? Сокджин не хочет считать. Все воодушевлённые рассказы беты начинаются и заканчиваются Тэхёном. Младший рассказывает, как они допоздна болтают по телефону о ерунде: о погоде, об одежде, о музыке. Несколько раз посещают кафе, пробуют новые виды мороженого и пишут длинные рецензии в книгах жалоб и предложений. Один раз даже выезжают на пляж в разгар непогоды. Потому что холодно, и обветренные губы, и ресничка на техёновой щеке, и несколько щелчков фотоаппарата, и неожиданное громкое чихание — и это всё так прекрасно. Чонгук захлёбывается в омеге и, чёрт, это, наверное, нет, сто процентов должно быть взаимно. А Сокджину хочется чонгуков рот ладонью закрыть, чтобы больше ни слова. Это же операция по обескровливанию сердца без анестезии. Альфа внутри воет и орёт, спешит признаться, дотронуться, поцеловать. А Сокджин на правах лучшего друга только слушает молча и кивает невпопад. Он во френдзоне уже года два, пора бы уже смириться. Самое ужасное то, что Сокджин знает, что Тэхён Чонгука не любит. Что у него Хосок первой и единственной любовью, меткой на шее и дыханием самим. Что бете будет очень больно, что это невзаимно, что нужно прекращать. Но язык даже не поворачивается такое ему сказать. Это всё равно, что собственноручно крылья ему выломать. Поэтому горло Сокджина продолжает сковывать холодное молчание. Печатью. Шрамом на шее и в душе.

***

Как плохо, что рано или поздно любая правда вскрывается. Или скорее вскрывает. Сокджину хотелось бы ещё немного неведения для Чонгука, ещё немного его глупой влюблённости, его эйфории и лёгкости. Даже если за этим больно наблюдать, даже если самому приходится зажимать своё сердце в собственноручно собранный капкан. Потому что милая искрящаяся улыбка Чонгука стоит того, чтобы терпеть эту боль. Однако день, когда всё вскрывается, наступает слишком быстро и неожиданно. Ножом в лоб, дырой в сердце. Как всегда. Сокджин правда делает это не специально, когда вместе с Чонгуком на очередной вписке, устроенной Намджуном, так невовремя заходит на кухню за бутылкой освежающей колы. Лучше бы не заходил. Лучше бы вообще не приходил в квартиру Намджуна и никогда не знакомил Чонгука с Тэхёном. Тэхёна целует рыжий знакомый альфа, едва ли выше Чонгука и самого Тэхёна. Омега упирается руками в грудь альфы, слыша, что кто-то вошёл. Они переводят дикие взгляды на вошедших, и Чонгук впервые видит, как Тэхён краснеет. Лишь кончиками ушей, но всё же. — Джин-и, бро, давненько не виделись! — широко улыбается альфа и подходит ближе, пожимая его руку и хлопая по плечу. Чонгук смотрит, не моргая, и Сокджин видит, как внутри него всё в мелкую крошку стирается. — Ага, целых четыре дня, — усмехается Ким и поворачивается к Чонгуку, стараясь сделать самый непринуждённый вид, на какой способен. — Это Чон Хосок, муж Тэхёна, я тебе рассказывал. — Бывший муж, — сразу же раздаётся в унисон от супругов. — Пока документов не будет у меня на руках — не поверю. Бьюсь об заклад, вы до сих пор тянете, потому что не хотите проставляться. Затратненько получается, — шутит Джин, чтобы хоть немного разрядить обстановку. Пожалуйста, пусть это сработает. На самом деле, причина их «неразвода» гораздо глубже и трагичней. Она подходит лишь для того, чтобы глупо отшучиваться и прикрываться ужасными масками равнодушия. — Просто Хосок не может поделить моих собак, — усмехается Тэхён, складывая руки на груди. — Вообще-то моих, — поворачивается Хосок к омеге, отзеркаливая его позу. — Ты мне их подарил. Или ты все свои подарки забирать будешь? — Вообще-то я о них заботился больше. — То, что ты купил Ёнтану дождевик, не делает тебя героем. Я с ними чаще гулял… Джин смотрит на окаменевшего Чонгука — на его замершее изваяние с прибитыми к полу ногами — и всё внутри против воли прогибается от чего-то громоздкого и очень тяжёлого. Он смотрит на каждую застывшую ресницу на его фарфоровом лице, на большие глаза, на каждый тёмный волосок густых бровей, на всю ту боль, что прямо сейчас излучает его статуя. — Ладно, мы пойдём, не будем вам мешать, — охрипшим голосом вклинивается в спор супругов Сокджин. Его внутренний альфа хочет обнять и прижать Чонгука к себе, погладить по тёмным отросшим волосам, успокоить, сказать, что всё пройдёт. Но Сокджин никогда не позволит себе этого сделать. Всё, что он может — уцепиться альфьей хваткой за его пульсирующее запястье и вывести из кухни, гостиной, коридора, подъезда — из всех помещений, где есть знакомые. Где есть хоть что-то, напоминающее о Тэхёне, Хосоке, сегодняшнем вечере. Сокджин ведёт его за руку до самого дома. В полном молчании. Только весенний ветер дует в лицо и запах цветения забивает нос противной пыльцой. Жёлтый свет уличных фонарей отражается в редких лужах, а на небе не видно ни одной звезды. — Я думал, я ему нравлюсь, — немного тормозит Чонгук уже почти у самого порога. Его глаза всё ещё остаются большими и удивлёнными, будто в голове не может уложиться то, что он сегодня увидел. — Он носил мою куртку, обнимал меня… он сказал, что я ему нравлюсь. Сокджин смотрит на младшего — и ему становится в сто раз больней. Боль за Чонгука смешивается со своей собственной. Потому что он знает, каково это — чувствовать абсолютную невзаимность. У него такое было… множество раз. И продолжается сейчас. — Тэхён просто тактильный и прямолинейный человек. Он наверняка не имел в виду что-то большее, чем просто дружба. — Я не знал, что между ними такие отношения, — заторможенно отвечает Чонгук, всё ещё находясь в прострации, до этого двигаясь тряпичной куклой в руках друга, а сейчас будто вкопанный в землю по самые колени. — Между ними всё сложно, Чонгук, — Сокджин вздыхает так тяжело, что кажется, сейчас и вовсе задохнётся. — Они вместе ещё со старшей школы. И они в браке с четвёртого курса университета, уже четыре года. Они многое пережили, и я не вправе рассказывать об этом кому-либо, потому что это не моя история. Сейчас у них… сложный период. — Сокджин в порыве крепче сжимает запястье Чонгука, но тот, кажется, даже не замечает этого. — Они не могут развестись не из-за собак и не из-за кучи других мелочей, причина… другая. — Какая, хён? — Джин и не думал, что может быть ещё больней, но сейчас, после этого такого дурацкого и неуместного «хён», ему хочется расплакаться прямо как тогда, когда он в один день остался без родителей. Альфа старается глубже вдохнуть и нервно закусывает губу. — Они просто не хотят. Такая простая правда, но такая, однако, болезненная для младшего, что заставляет его выдернуть свою ладонь из сокджинового захвата, будто из чашки с кипятком. — Ты знал, — вспышкой озаряет Чонгука. — Ты знал, что между ними всё ещё что-то есть, и ничего мне не сказал. Заставил меня верить в ответные чувства. Слушал все, что я тебе говорил, а сам знал, что это безответно. И ничего не сказал. Не дал мне даже намёка. — Чонгук, послушай… — альфа пытается сделать к нему шаг, но младший отскакивает от него, словно от оголённого провода с напряжением. — Я смешно выглядел?! Ты потешался надо мной? Я наверняка выглядел влюблённым идиотом. Надеюсь, тебе было смешно, — Чонгук кривит губы в оскале, а сам ломается надвое, а потом ещё надвое, и так десять раз за секунду. Сокджин смотрит в его глаза и рассыпается. Он никогда не видел Чонгука таким уязвимым. Всегда сильный, с доминантным запахом точно как у альфы, уверенный в себе, непоколебимый и упрямый. И с такой глупой влюблённостью не в того омегу. Старший крепче сжимает кулаки в карманах пальто. Ему нужна всего секунда, чтобы решиться. Он преодолевает расстояние за один шаг, берёт в свои руки чонгуково лицо и прижимается к его сухим губам так сильно и трепетно, что мир на секунду останавливается, сам воздух замирает, и все звуки вокруг поглощает тишина. У Джина сердце из грудной клетки вырывается и к небу почти воспаряет, но обжигающий удар кулаком в живот так некстати снова возвращает его на землю. — Ты совсем поехал?! Ты что, блять, делаешь?! — Чонгук весь встревоженный, растерянный, злой. Яростно трёт рукавом куртки губы и дышит не в такт Сокджину. И никогда не задышит в унисон, потому что, альфа знает наверняка, не любит его. — Я не говорил тебе, потому что не хотел делать больно. Я бы просто не смог. Ты должен был сам всё узнать, потому что это твоя любовь и твоя жизнь. Я не мог вмешаться, даже если бы захотел. — Хорошее оправдание, ты сама доброта! И поцелуй твой должен был меня, такого всего раненого глупого бету, оживить! Хэппи-энд, так?! — Чёрт, совсем нет! Я поцеловал тебя, потому что люблю! — Сокджин говорит это слишком громко и не к месту. Но просто больше нет сил. Ему тоже больно, у него тоже любовь, тоже чувства. И то, что альфам нельзя плакать, лишь усугубляет ситуацию. — Люблю ещё с тех пор, как впервые увидел три года назад, на той лекции по экономике, когда я ещё был помощником лектора как стажёр, а ты — вольным слушателем. Я так хотел с тобой познакомиться, и был так благодарен судьбе, когда ты подошёл первым и спросил непонятные для тебя термины. Я был так счастлив, когда у нас оказались общие интересы в музыке и фильмах. И когда смог познакомить тебя с близкими друзьями. Сокджин пытается как может, честно. Передать всё то, что он чувствовал, чтобы до Чонгука дошёл его посыл, его нерастраченная нежность, его искренняя любовь. Но, вопреки тщетным попыткам, это не действует. Бета уже в который раз отстраняется от него на несколько метров. — Ты… я даже не знал, что ты такой двуличный. Я рассказывал тебе о себе, делился всем, как с другом, почти как с родным братом. А всё это время ты просто… просто… хотел подобраться ко мне поближе? — Я не… — Я не омега! Я и не альфа, конечно, тоже, но точно не омега. И я себя не переделаю. Меня привлекают только омеги, ты это знаешь. — Знаю. — И зная это, ты всё равно меня целуешь, водишься рядом со мной, признаёшься в любви. В момент, когда я наиболее открыт, когда мне больно и плохо. Так не поступают, хён. Ты эгоист. Вопреки стараниям, горячая слеза всё же обжигает сокджиново лицо. И это ещё более унизительно для альфы, но он всегда был слишком чувствительным. — Ты тоже эгоист, Чонгук, — выдыхает Сокджин и на секунду прикрывает глаза. — Ты говоришь только о своих чувствах, о том, что тебе больно, но у меня тоже есть чувства и мне тоже бывает больно. Так почему тебе можно об этом говорить, а мне нет? Почему один ты вправе говорить? Я знаю, что ты не полюбишь меня в том самом смысле, я знал это с самого начала, поэтому не пытался признаться. Я хотел быть твоим другом и был им, без скрытых мотивов. Просто потому, что мог. Чонгук, кажется, не дышит совсем. Весь бледный и уставший после вспышек злости. И всё ещё растерянный и разбитый. Сокджину больно на него смотреть, а на самого себя со стороны ещё и отвратительно. У него губы после одного лишь прикосновения к губам младшего горят огнём, но он должен всё это прекратить. Нет больше смысла и сил истязать себя. Раньше у него была хотя бы изнывающая надежда, сейчас же, после раскрытия правды, и её не осталось. Она покинула его в этот пестрящий необычайно хорошей погодой после дождя весенний вечер. — Но теперь не могу, — продолжает Сокджин. — Ты прав, ты не омега, а я не твой альфа. Я не буду тебя утешать как друг, а ты не хочешь и не станешь мне кем-то большим. Я думаю, это действительно конец, Гуки. Можешь считать меня мерзким и отвратительным альфой, но я больше не хочу. Я устал. Сокджин осторожно и мягко подходит к бете и хлопает по плечу. — Хорошо тебе добраться до дома, Чонгук. И разворачивается, уходя. И прежде, чем бета успевает что-то сказать, скрывается за поворотом. На мокром после весеннего дождя асфальте остаются его следы по дуге, а внутри, кажется, обрываются последние нити чувств.

***

— Я не могу тебе сказать, что между Хосоком и Тэхёном. Это их личное дело, не для обсуждений, — отрезает Намджун и наливает для беты полную чашку заварного крепкого кофе. Запах корицы заполняет уставшие лёгкие и дразнит обоняние приторными добавками. У Чонгука голова пухнет от мыслей. Он приваливается к спинке стула и вытягивает напряжённые ноги. В последнее время он так много думает, что может сойти с ума. И ему нужно хотя бы немного грёбанной правды, чтобы разобраться в себе. — И всё же? — Чонгук трёт глаза до красноты и вздыхает. — Я не сплетник, хочешь узнать — обратись к Чимину. Это у него язык без костей. Ему в удовольствие будет. Ещё и своих подробностей для драматичности добавит, — Намджун заваривает себе чай, где больше лимона и сахара, чем заварки, и садится напротив. — Я дам тебе номер Чон Давон, и даже замолвлю ей за тебя пару добрых словечек, — достаёт козырь из рукава младший, на что альфа тяжко вздыхает. В конце концов, у Чонгука есть только это. — Знаешь, ужасно манипулировать моими чувствами к твоей сестре, — закатывает глаза Намджун, привыкший к выпадам младшего, но смирившийся со своей участью сплетника на сегодня. Они вообще-то с Хосоком и Тэхёном дофига друзья, чтобы раскрывать подробности их личной жизни, но номер его краша ещё со студенческой вписки три месяца назад — это выше всяких дружеских порывов. Альфа делает глубокий вдох, чуть морщит лоб и натужно начинает рассказ, будто нехотя отрывая каждое слово от сердца. — Они были вместе ещё со школы. Оба с большой любовью к жизни и будто всегда на одной волне, им было хорошо вдвоём. Мы все думали, что они будут вместе всегда. Так и было. Ну, знаешь, как в сказке. Сначала они дружили, потом начали встречаться. Хосок сделал Тэхёну предложение после университета, они поставили друг другу метки, сыграли свадьбу. Два года всё было прекрасно. Они даже пахли в то время абсолютно идентично, — Намджун вдруг запинается, слишком уходя в те воспоминания. — А дальше? — Чонгук нервно трёт руки и кусает собственные губы. Ему кажется, что он вот-вот должен постичь какую-то невероятную правду, какой-то вселенский секрет, космическую тайну. Что от правды может быть очень больно — Чонгук не думает. — Потом Тэхён… забеременел. Мы все очень ждали этого ребёнка. Всё было хорошо до тех пор, пока у него на седьмом месяце не отошли воды. Хосоку тогда врачи сказали, что могут спасти либо ребёнка, либо Тэхёна. Хосок выбрал Тэхёна. Всегда выбирал только его. А Тэхён не смог простить. — Намджун улыбается как-то обречённо и опускает взгляд в свою чашку с чаем. — Они пытались ещё быть вместе после этого, но просто не смогли. Тэхён больше не мог смотреть на Хосока, не вспоминая о произошедшем. Хосок не мог поступить по-другому. И вот так они разрушали друг друга каждый день, что пытались быть вместе. Но друг без друга им ещё хуже. Они до сих пор, ну знаешь… находятся в кхм… особых отношениях. Тэхён даже убирается в их квартире, где никто не живёт, раз в неделю, а Хосок навещает тэхёновых родителей в Тэгу. Но они всё равно не вместе. Тэхёну сказали, что он больше не может иметь детей, это значительно усугубляет ситуацию. Когда, ну, совсем надежды нет, понимаешь? Чонгук пытается осмыслить, переварить, принять. Не получается ничего из перечисленного. Внутри хаос, ничего не стоит на своих местах, везде беспорядок. Его губы поджаты, они так и не прикоснулись к бортику чашки; руки в напряжении, всё тело тоже. И боль тонкими иголками под кожей мешает разжать побелевшие ладони. — А по ним и не скажешь, что они такое пережили, правда? — Альфа улыбается и переводит взгляд куда-то в окно. — Вот иногда общаешься с человеком, думаешь, что жизнь у него наверняка легче, чем у тебя, ничем не обременённая и классная, а оно вот как получается. Вот, у Джин-хёна, например, родители погибли в автокатастрофе, когда ему было семнадцать. И никого вообще не осталось из родных, а он вот улыбается и шутки свои глупые шутит. — Что? — Чонгука будто ледяной водой окатывает, а потом кубиками колючего льда сверху присыпает. Чонгук не знал. Чёртов Чон Чонгук — бета, двадцать три года, из которых двадцать — сознательных — Ничего. Этого. Не. Знал. Хватает секунды, чтобы всё вспомнить. Тот ветреный вечер, его признание, поцелуй, собственное смятение, боль, и сокджинову боль, и его слёзы, и по-альфьи крепкую хватку на своей руке, и собственное бессилие, от которого ещё больше злости. Ему вдруг становится так стыдно за себя, за свои жестокие слова, за неоправданно грубое поведение. Ему хочется сделать хоть что-нибудь, чтобы не заканчивать с Сокджином вот так. — Спасибо, хён, — младший резко встаёт из-за стола, громко хлопая всё такими же напряжёнными руками по столешнице, чуть не сбив полную остывшего кофе чашку на пол. — Я пойду, ладно? Номер Давон-нуны скину смс-кой. Он быстро обувается и еле-еле застёгивает ветровку под самый подбородок, кидая напоследок: — Ты, кстати, ей тоже нравишься. Чонгук показывает два больших пальца вверх и скрывается за дверью. — Идиот малолетний, — бурчит Намджун, закрывая своё красное до самых кончиков ушей лицо руками и игнорируя тот факт, что Чонгуку уже, вообще-то, двадцать три.

***

Чонгука переполняет. И не Тэхёном, нет. По крайней мере, не в данную секунду. Сейчас он думает, что действительно самый большой эгоист в этом мире. Он прекрасно осведомлён о том, что Сокджин любит романы больше детективов, корейскую кухню предпочитает итальянской, обожает комиксы, мангу и шутки сорок плюс, он отличный лектор и человек. Чонгук знает его интересы и распорядок дня, его привычки, увлечения, и ещё много всякой ненужной херни. Но это всё только оболочка, это только снаружи. Он не знает Сокджина по-настоящему. Не знает, что у него происходит в голове, когда Чонгук ловит его задумчивое выражение лица; не знает, о чём у него болит; не знает его болезненного прошлого и что на самом деле у него внутри. А у него ведь… Чонгук останавливается и застывает на месте, боясь вздохнуть. У Сокджина внутри Чонгук. И любовь к нему. Не дружеская. Настоящая. И он всё ещё альфа. А Чонгук не сможет поломать себя. И Сокджин ему просто друг. Уже и не друг даже. Чонгуку нечего ему сказать, всё ещё нечего дать. Разве что извиниться, но от этого не легче. Никому. И это осознание почему-то приносит боль. Не сильную, но достаточно осознанную, чтобы остановиться, задержать дыхание и почувствовать, как сердце замирает на несколько долгих секунд, а потом лёгкими покалываниями снова начинает несмело биться. Биться не так, как раньше. Чонгук судорожно выдыхает, разворачивается на пятках и почти бежит в ближайший бар с дорогой неоновой вывеской. Он напивается в хлам. Электрик кисс, виски-кола, джин, ещё джин, много джина. Чонгук понимает, как мало раньше он позволял себе думать о нём, как сильно он на самом деле хочет узнать его ближе. Нет, Сокджин не притворялся и никогда над ним, Чонгуком, не смеялся, он всегда был на его стороне. И младшему всё ещё паршиво оттого, что у него к Сокджину ничего кроме дружбы и искреннего желания снова его увидеть, нет. Он заказывает ещё несколько коктейлей, но это слабо помогает. Драма Хосока и Тэхёна отходит на второй план, уступая место собственной. Чонгуку двадцать три, в его постели побывало с десяток омег, но ни к одному он не чувствовал ничего сверх. Ничего, что он по-настоящему хочет почувствовать. Ничего того, что он почувствовал к Тэхёну и его нежному омежьему запаху. И всё же, осознание того, что Тэхён занят, не позволяет Чонгуку думать о том, что у них действительно могло бы хоть что-то получиться. И это только одна сторона его драмы. Есть ещё другая. Та, что откликается на имя Сокджин и, оказывается, любит Чонгука. А он… Чонгуку стыдно за своё поведение в тот вечер, стыдно за то, что не может расширить свои границы и завести отношения с альфой, стыдно, что вопреки тому, что знает, какой Сокджин на самом деле потрясающий — не может его полюбить. Но Чонгук бы… возможно, он бы хотел его любить. Бета опустошает стакан виски-колы и просит бармена повторить.

***

Чонгук неохотно просыпается от ярких лучей уже полуденного солнца, что рьяно пробиваются сквозь неплотную ткань штор. Приятный оранжевый свет заливает комнату теплом. Собственный пульс тяжело отбивается в висках, а серый туман застилает голову, не давая вспомнить, как он оказался в своей кровати. Он тяжело встаёт с постели, ноги словно сделаны из металла, руки — из колючей проволоки. Чонгук всего лишь хотел немного выпить и подумать о сложившейся ситуации, но в итоге напился и перестал думать вообще. Но стало легче, всего на мгновение. А ещё Чонгук понял, что одному пить совсем невесело. С Сокджином было лучше — он всегда знал, когда остановиться, а когда пить до последнего. С Сокджином всё всегда было лучше. Чонгук спотыкается об эту мысль, обжигаясь ею. — Уже проснулся? — спрашивает знакомый голос, заставляя бету окаменеть у порога собственной кухни. — Я, конечно, понимаю, спорт и всё такое, но у тебя ничего в холодильнике нет, кроме протеиновых коктейлей. Это плохо для здоровья. Чонгук промаргивается — не помогает. На кухне всё равно стоит Сокджин, в розовой футболке с Марио. — Хён, что ты делаешь… здесь? — в горле сухо, язык кое-как шевелится. Чонгук не знает, почему ему становится вдруг так спокойно, почему все вчерашние волнения отходят куда-то на второй план и ему навязчиво хочется улыбнуться. И яркая мысль вспышкой ослепляет прежде затуманенную голову. Он соскучился. Всего за одну грёбанную неделю. — Завтрак тебе готовлю. Суп от похмелья, — Джин ставит нож на подставку и разворачивается всем корпусом к младшему. Он смотрит в его глаза, и Чонгук видит там столько сожаления. Не открытого и не показанного никому, скрывающегося за маской сильного альфы. И ему самому становится жаль. — Как ты здесь оказался? — осторожно спрашивает Чонгук и садится за стол. — Ты сам меня позвал, не помнишь? — изгибает бровь Сокджин и протягивает телефон с открытым диалогом. ДжейКей🐰: 02:48 Хён скрее прижай мн е полхо… 02:49 пхоло… 02:50 плохо… Вы: 02:50 Мне тоже. ДжейКей🐰: 03:08 Я умираююююю Т_Т Вы: 03:08 Ты где? Что случилось? Я заберу тебя. ДжейКей🐰: 03:11 Пожалуйста, я в баре 03:12 Жду Чонгук читает и ему становится очень стыдно. Наверное, более стыдно ему было только в начальной школе, когда ему один омега в любви признался по громкоговорителю. Вся школа тогда слышала и стебалась над ними обоими. Он там еле доучился. — Прости, — только и может выдавить из себя Чонгук. Такое ненужное болезненное «прости». Прости за то, что не могу любить тебя, несмотря на то, какой ты на самом деле потрясающий, хён. — Тебе не за что извиняться. Просто я хочу, чтобы ты знал, что это действительно в последний раз. Чонгук смотрит на Сокджина и ему вдруг совершенно не к месту хочется его удержать. Он не может ответить ему взаимностью, но, вопреки этому, просто не представляет себе жизни без старшего. Вот так рядом, просто по утрам за завтраком, на совместных прогулках, в телефоне, на фотографиях, на вписках у общих друзей. Поддерживающий, улыбающийся, травящий безвкусные шутки и заразительно смеющийся. Нет, Чонгук определённо не может от всего этого отказаться. — Хён, мы… можем вернуться назад? Чтобы снова… стать друзьями? — Чонгук заламывает пальцы на руках и впервые так сильно нервничает. Сокджин смотрит печально, но твёрдо и решительно, и набирает воздуха в лёгкие слишком громко. — Чонгук, мне двадцать восемь. Я знаю, когда нужно остановиться. За моей спиной тоже немало любовных историй. Я не подросток и не стану растрачивать себя на что-то одностороннее. Я совру, если скажу, что совсем не надеялся в момент, когда признавался тебе, но я уже тогда знал ответ на все свои вопросы. И это главная причина, почему я не смогу стать тебе другом снова. — Я не понимаю, — растерянно произносит бета. — Пока я буду находиться рядом с тобой, я буду продолжать влюбляться в тебя с каждым днём всё больше. Потому что… потому что в тебя просто невозможно не влюбиться, понимаешь? — Сокджин неопределённо машет руками в воздухе. Чонгук отрицательно машет головой. А потом утвердительно, а потом снова отрицательно. Всё, что говорит Сокджин, будто в цепи его заковывает, всё внутри бурлит и всплескивает. Чонгук обескуражен и запутан собственными эмоциями. Но… он знает, о чём говорит Сокджин, потому что у него самого чувства, он знает, что значит влюбляться с каждым днём всё больше. — И мне не сможет понравиться кто-либо другой, пока я буду рядом с тобой. Может это и эгоистично, но таков я есть. Я хочу быть счастливым. Я всю жизнь жертвовал чем-то во благо других, я больше так не хочу. Я тоже хочу, чтобы меня любили, Чонгук. Позволь мне это, ладно? Чонгуку не ладно, он всё понимает, но… но так много этих чёртовых «но», почему он просто не может этого сделать. Но Сокджин драматично изламывает брови и закусывает губу, и Чонгуку остаётся только сдаться. Ну правда, разве он может заставить Сокджина быть с ним как раньше? — Я понял. Спасибо тебе. Мне стыдно за то, что я повёл себя так агрессивно и эгоистично тогда. Прости. Я не хотел причинять тебе боль, — выдыхает Чонгук и внутри что-то с надрывом ломается. Так неожиданно покрывается трещинами изнутри. И он всё ещё не может найти этому объяснения. Сокджин благодарно кивает, выключает плиту и разливает пахучий суп по тарелкам. Они завтракают в тишине такой ультразвуковой и громкой, что разрывает барабанные перепонки. Потом Сокджин убирает со стола, моет посуду и уходит, сухо попрощавшись. Чонгуку кажется, что он теряет часть себя. Правда в том, что ему не кажется.

***

Две следующие недели все мысли Чонгука рано или поздно сводятся к Сокджину. Не хватает. Сокджина не хватает. Фильмы, что раньше казались смешными, сейчас воспринимаются настоящей безвкусицей. Чонгук задумывается о том, были ли они изначально такими, или это альфа своими комментариями делал их смешными? Ещё весь кофе на вкус отвратительный. Сокджин всегда готовил самый вкусный. Чонгуку больше некому скидывать смешные картинки и с детским восторгом ждать смеющихся смайликов, потому что Намджун явно не оценит юмора (ему только философские цитаты заходят), Чимин отвечает раз в столетие (потому что у него, вообще-то, восемьсот чатов и всего одна жизнь на то, чтобы их не читать), а Тэхён… Тэхёну наверняка не до этого сейчас. Бета с удивлением понимает, что за все эти две недели из-за мыслей о Сокджине совсем не думал об омеге и своих чувствах к нему. Почему? Почему то, что казалось ему смыслом пару недель назад, сейчас не имеет значения? Неужели его чувства настолько переменчивы? Чонгуку кажется, что ещё день — и он просто сойдёт с ума. Он не находит ничего лучше, чем позвонить Тэхёну. Им нужно встретиться, чтобы Чонгук понял себя и свои чувства. Если… если он собирается сделать то, что собирается, то ему нужно сначала разобраться в себе. Если правда собирается появиться на пороге Сокджиновой квартиры. Тэхён после непродолжительного молчания охотно соглашается на встречу.

***

У Тэхёна пшеничные волосы из-под берета переливаются золотом на весеннем солнце. Чонгук в который раз замечает, какой он красивый и утончённый, необычный настолько, что дыхание перехватывает, и разноцветные блики в глазах пляшут. И весь он какой-то абсолютно неземной. Заставляет Чонгука воодушевлённо взглянуть как при первой встрече, а сердце затрепыхаться слабо, но ощутимо. Но. Это. Не. То. Совершенно точно больше не то, что он чувствовал раньше. Почему? Оттого ли, что на Тэхёне навечно запечатана метка другого альфы? Или из-за того, что Чонгук видел, как чувственно они целовались? Или, возможно, из-за того, что Чонгук постоянно думает… о нём. Тэхён замечает его изучающий задумчивый взгляд и решает затронуть недавнюю тему. — То, что ты видел тогда на кухне… прости. Ты выглядел шокированным, — осторожно начинает омега. Его не на шутку взволновала реакция младшего. Чонгук игнорировал его больше двух недель. Это как минимум было странно, и Тэхён яро надеялся на то, что причина не в том, что он Чонгуку нравится. — Что? — отозвался бета, будто выныривая из вакуума собственных мыслей. — Нет, всё нормально, но… это и правда шокировало меня. Разве вы с Хосок-хёном не собирались разводиться? — Собирались. И сейчас собираемся. Просто… всё не так просто, — Чонгук видит, что Тэхёну явно неловко от разговора, и он не хочет заставлять омегу говорить больше, чем тот желает, но Тэхён неожиданно продолжает. — Я люблю Хосока, но порой быть вместе с ним невыносимо. На то есть свои причины. Но быть без него так же сложно, как быть с ним, поэтому в итоге мы имеем то, что имеем. Они заворачивают в переулок и заходят в небольшое флористическое кафе. Садятся за самый крайний столик в углу и удобно устраиваются, ожидая официанта. Несмотря на конец апреля, в воздухе уже пахнет летом. — Откуда ты узнал об этом месте? — воодушевлённо оглядывается по сторонам бета. Чонгуку нравятся такие необычные тематические места. Вокруг много цветов и приятных запахов, что заглушают феромоны всех людей в радиусе нескольких метров. — Хосок привёл меня сюда на первое свидание. Мы ещё в школе тогда учились, — нежная улыбка касается уголков губ Тэхёна, и Чонгук впервые замечает такие эмоции на его гладком светлом лице. — Знаешь, Гуки, вот что я тебе скажу. Если встретишь когда-то человека, который искренне тебя полюбит — держись за него так сильно, как только можешь. Правда в том, что Чонгук уже встретил. Он знает это наверняка, вот только… вот только… — Даже если тебе ради него придётся переступить через себя? — Даже если так, — улыбается омега, подпирая щеку рукой и будто пробуя заглянуть куда-то внутрь него. — Я всерьёз думал о том, чтобы порвать с Хосоком. Много раз. Мне так невыносимо больно осознавать, что он отнял жизнь у того, кого я любил всем сердцем, но я также понимаю, что совсем пропаду без него, понимаешь? И лучше уж так, чем страдать в одиночестве, — вопреки словам он продолжает улыбаться. — Я знаю, что Намджун рассказал тебе о нас. — Прости, — Чонгук не думал, что ему может стать так неловко. Конченый Намджун. Чонгук всерьёз собирается удалить его номер из списка контактов. Тэхён мотает головой и протестующе мычит. — Всё нормально. Это не какая-нибудь тайна за семью печатями. Прошло достаточно времени, чтобы говорить об этом спокойно. Они переводят тему и говорят о каких-то мелочах, погоде, комиксах, еде и моде. Чонгук снова чувствует себя немного воодушевлённым рядом с Тэхёном, наконец-то появляется долгожданная лёгкость. Он сам не замечает, как задаёт много вопросов о Сокджине, о его жизни без родителей, обо всём, что связано с ним. Получает взамен развёрнутые ответы и целостную картину, без подробностей, но это помогает ему приблизиться к альфе. — Так вот почему ты был таким подавленным, — замечает Тэхён. — Из-за Сокджина? — Я не был подавленным. Скорее… ошеломлённым? — признаётся Чонгук. — Из-за его чувств к тебе? — Ну отлично, об этом, похоже, теперь все знают! — возмущается младший. Он кажется себе маленьким мальчиком в мире взрослых, где все знают какую-то правду, а в лицо говорят «Тебе ещё рано о таком знать». Не то, чтобы Чонгук когда-то видел дальше собственного носа, но всё же. — Я сам догадался, если ты об этом. Хён редко влюбляется, но если влюбляется — становится видно невооружённым взглядом, — улыбается Тэхён. — Я никогда не встречался с альфами, — честно отвечает Чонгук. Он не может понять, почему так сильно хочет оправдаться перед Тэхёном за то, что отказал альфе. Будто то, что Сокджину могут отказать, карается законом. — И не думаю, что смогу, но… я думал об этом всё время, каждый день. И единственная мысль, к которой я пришёл, это та, в которой я не хочу терять его. Но всё остальное, я просто… не знаю, это страшно. — Страшно быть для Сокджина кем-то большим? — Да, наверное, — выдыхает бета. — Он знает обо мне всё. Чонгук делился с ним своими похождениями, Сокджин несколько раз застукивал его с омегами, он видел, как Чонгука тошнило на каждом углу от чрезмерно огромного количества алкоголя внутри. И это далеко не весь список. В нём пунктов больше, чем Чонгуку лет. И влюбиться в него, когда он сам не старается понравиться, довольно сложно. — Я к тому, что в худшем свете он меня уже всё равно не увидит, но несмотря на это он… смог влюбиться в меня и это… всё ещё пугает. Я не знаю, как вести себя в отношениях с альфами, что я должен делать? — Не знаю, — вздыхает Тэхён. — Если это Сокджин, то просто будь собой. Если ты говоришь, что он знает тебя лучше тебя самого и, несмотря на всё, любит, то какой смысл вести себя как-то по-другому? Чонгук не то, чтобы этого не знал, но, возможно, ему нужно было услышать это от кого-то другого. Правда в том, что ему с Сокджином не нужно быть кем-то другим, потому что его любят просто за то, что он есть. Потому что Сокджин… правда чувствует это.

***

Чонгук не находит себе места ещё два дня, прежде чем позвонить в дверь сокджиновой квартиры. Его сердце вот-вот взорвётся. Он необычайно взволнован. Во вспотевших руках зажат пакет с любимыми закусками Сокджина. Чонгук всё ещё ни капли не уверен в том, что делает и что чувствует. Но без альфы так плохо, так… бессмысленно. Если Сокджин смог перешагнуть через свою альфью гордость, то Чонгук тоже попытается, потому что он правда хочет попробовать. — Привет, — выдыхает Чонгук после того, как дверь открывается. На пороге стоит уютный Сокджин в розовой толстовке с кроликами, на переносице круглые очки и тёмные волосы мягко обрамляют светлое лицо. Изнутри Чонгука непроизвольно поднимается трепетная улыбка. — Привет, — отвечает Сокджин. — Что ты тут делаешь? — Вкусняшки принёс, — Чонгук машет пакетом перед его лицом. — Может, впустишь? — Чонгук, — устало произносит альфа. — Я же уже говорил тебе, что… — Знаю, — перебивает младший. — До меня дошло с первого раза, так что впусти меня… пожалуйста, — Чонгук не хочет, чтобы его голос звучал так умоляюще, но он звучит. Сокджин всматривается в его лицо, пытаясь отыскать там что-то, но потом вздыхает тяжело, отступает и пропускает внутрь. У Чонгука сердце в пятках стучит всё время, что они добираются до кухни. — Чонгук, зачем ты пришёл? — серьёзно спрашивает Сокджин. Чонгук ставит закуски на стол и разворачивается к альфе. Ему хочется стереть это ужасное выражение с его лица. Сокджину не идёт без улыбки, но Чонгук молчит, собираясь с силами и, наконец, говорит то, зачем пришёл. — Давай попробуем? Встречаться, я имею в виду, — выпаливает он. У него внутри всё переворачивается от одной мысли, что они действительно могут быть… вместе в таком смысле. — Ты не понимаешь, что говоришь, — отмирает альфа, закатывая глаза, будто услышал что-то невероятно абсурдное. Зачем Чонгук так поступает с ним? Зачем окунает в надежду? Это жестоко с его стороны. Это больно. — Тебе просто любопытно, или жаль меня, или ты не хочешь терять нашу дружбу. Не нужно переступать через себя, чтобы сделать всё более сложным, чем есть сейчас. Потому что тебе скоро надоест, а я не хочу быть… временным. Он предпочтёт остаться бывшим другом, чем недолюбовником для приобретения нового опыта. Чонгук правда не знает, что сказать. Всё, что говорит Сокджин — правда. Он не может дать альфе никаких гарантий. Всё, что у них есть — это здесь и сейчас. Ближайшее обозримое будущее лишь размытая клякса на вырванном листе блокнота. Но, боже, они должны хотя бы попробовать. — Я тоже, — выдыхает Чонгук и смотрит в потерянные глаза альфы. — Я не хочу, чтобы ты был временным. Не хочу, чтобы тебе было больно и не хочу делать больно себе. Потому что, если у нас ничего не получится — мне тоже будет больно, понимаешь? — Чонгук делает шаг вперёд, к Сокджину. Смотрит ему в глаза, заламывает брови. — Ты прав, я не разобрался в себе до конца и не знаю, что чувствую. Ещё несколько недель назад мне казалось, что между нами ничего не может быть, но сейчас я здесь, стою и предлагаю тебе встречаться. Так что будущее более непредсказуемое, чем мы думаем. — Чонгук… — Сокджин делает шаг назад и в предупреждении выставляет руку, обозначая границы. Будто если Чонгук подойдёт ближе, всё станет необратимым. Поэтому Чонгук делает ещё один шаг к нему, с переполняющей смелостью преодолевая расстояние. И, боже, он кожей ощущает, как между ними загустевает воздух, и громко сглатывает. — Ты можешь прямо сейчас выпереть меня за дверь, и я больше не приду. Мы будем делать вид, что не знаем друг друга и обесценим все наши общие воспоминания. Но ты можешь сказать мне «да» и мы попробуем быть вместе. Сейчас тебе выбирать. Чонгук давит, потому что не умеет по-другому. Он хочет, чтобы Джин сказал ему «нет», потому что он совсем не знает, что делать дальше. Будущее пугает. Одновременно с этим он с какой-то невыносимой отчаянностью желает, чтобы альфа сказал ему «да», потому что… потому что Чонгуку кажется, что ему это нужно. Потому что Сокджин произносит его имя и Чонгук хочет за ним идти. Сокджин пронзительно смотрит на него. Минуту, две, три. Мучительные четыре минуты полного бездействия и тишины. И Чонгук почти готов начать умолять, но Джин осторожно подходит ближе, не обрывая зрительного контакта. У младшего всё поджимается внутри. Альфа аккуратно обнимает его, кладя голову на его плечо. Они почти одного роста, поэтому это очень удобно. Сокджин старается не напирать, не проявлять альфьей силы, контролировать свой доминантный запах. Он хочет показать, что никогда не относился к Чонгуку, как к омеге. Он хочет, чтобы бете было максимально комфортно рядом с ним. — Хорошо, Чонгуки, давай попробуем. Я хочу, чтобы у нас что-то получилось. Я не разочарую тебя. У Чонгука отлегает от сердца. — Только не старайся слишком сильно, ладно? — бета обнимает в ответ. Очень странно обнимать Сокджина не по-дружески: зарываться носом в его пушистую толстовку и вдыхать альфий аромат. И самому вкладывать совсем не дружеский подтекст в объятия. Чонгуку страшно оттого, что будет дальше, но сейчас ему приятно. Приятней, чем он представлял.

***

Чонгук думал, что после признания всё поменяется, что будет неловко и непривычно. Но новый день встретил его привычной сокджиновой улыбкой, его привычным мягким голосом, его привычными руками и такими же привычными ненавязчивыми и не давящими прикосновениями. Они всё так же легко и непринуждённо общаются, делятся мемами в общем чате и смотрят по вечерам фильмы про супергероев, запасаясь чипсами и газировкой. Сокджин иногда позволяет себе осторожно положить руку на чонгуково плечо в компании их общих друзей, увлечённо болтающих и поэтому не замечающих этих тривиальных действий. Сокджин позволяет себе задерживать нежный взгляд на Чонгуке, соблазняюще ему улыбнуться и потираться плечом во время просмотра кино. Но на этом, пожалуй, всё. Чонгук не такого ожидал. Они, конечно, договорились двигаться в своём темпе, но за три недели Сокджин мог хотя бы его поцеловать. Чонгук был бы не против. Даже не так, он бы хотел попробовать поцеловать его. Коснуться пухлых розовых губ альфы, провести языком по контуру и скользнуть внутрь. Интересно, забьётся ли его сердце чаще от этого поцелуя? Чонгук не понимает, почему Сокджин ведёт себя так осторожно. Он же не шестнадцатилетний омега-девственник в конце концов. — Он просто боится, что тебе не понравится целоваться с альфой, — говорит Намджун как бы между делом. Чонгук вообще-то ему ни о чём не рассказывал, лишь слишком сильно возмущался, когда Чимин лизался с официанткой у него на глазах, и громко фыркнул на его едкий комментарий, что кто-то, похоже, долго не целовался. Чем дольше Чонгук думает над словами Намджуна, тем больше не понимает, почему ему должно не понравиться. В смысле да, он никогда не думал, что ему придётся целоваться с альфой, но Сокджин — альфа, и с этим ничего не поделаешь. И перспектива поцеловать Сокджина, человека, который его, Чонгука, любит, привлекает куда больше, чем он думал изначально. Поэтому Чонгук прямо просит об этом, когда они вместе сидят на диване и смотрят Флэша, изредка перекидываясь короткими фразами, чтобы не упустить ничего важного в происходящем на экране. — Поцелуешь меня? Сокджин мгновенно отрывается от экрана и ошеломлённо смотрит ему в глаза. — Ты серьёзно? Чонгуку хочется засмеяться, но, наверное, сейчас не самый подходящий момент. — Да. И я не люблю повторять дважды. Он хочет сказать что-то ещё, но сокджиновы руки уже тянут его к себе, гладят кривыми пальцами взмокший от волнения затылок, потом переходят на щёки, скулы, нежную кожу шеи. Сокджин придвигается ещё ближе, сталкиваясь носами, горячо и тяжело дыша на него. Чонгук чувствует, как альфий запах старшего усиливается, но Сокджин всё равно сдерживает себя, чтобы не оттолкнуть, не испугать. — Закрой глаза, — почти хрипит альфа. Шёпот пробирается куда-то в чонгукову грудную клетку, заставляя подчиниться. Губы Сокджина лучше всего, что ощущалось когда-либо чонгуковыми губами. Они не сладкие, как у омег, а горькие от выпитого пива, солёные от чипсов и шершавые от майского ветра. И Чонгуку нравится этот вкус. Сокджин напирает больше, давит на его губы, заставляя пропустить внутрь его язык, облизывает его зубы и нёбо, а после сплетается с его языком в тягучем медленном танце. Старший позволяет Чонгуку забрать инициативу в поцелуе, а после пары минут снова возвращает себе. Чонгуку нравится их игривая борьба за первенство, нравятся расслабляющие поглаживания плеч и спины, нравится самому касаться его кожи, мягко и цепко одновременно. — Ну как? Тебе понравилось? — выдыхает Сокджин, едва отстранившись от вкусных губ беты. У него никогда не было таких поцелуев, поэтому если Чонгуку не понравилось — он провалится как альфа, как человек. Будет слишком пафосно, если я назову это лучшим поцелуем, который я когда-либо мог получить? Чонгуку хочется это сказать, но он лишь улыбается как-то обезоруживающе, игриво двигая бровями вверх-вниз. — Ну не знаю. Как-то не распробовал, нужно ещё. Сокджин расслабленно улыбается в ответ и снова затягивает младшего в поцелуй. И Чонгук понимает, что сокджиновы поцелуи могут быть ещё лучше.

***

Они теперь часто целуются: дома у Чонгука, когда его собственные родители этажом ниже готовят ужин; у Сокджина дома, когда идут титры очередного супергеройского боевика; в ванной комнате на вписке у Намджуна дома; когда встречаются, когда прощаются, когда им скучно и когда слишком весело. Чонгуку кажется, что он становится зависимым от этих поцелуев. Его губы теперь всегда немного влажные, будто не просыхают после сокджиновых поцелуев, после ласк его языка. Ещё пару месяцев назад он даже мысли не мог допустить, что целовать Сокджина станет его целью на каждый день. Альфа теперь более смело держит его за руку, обнимает чуть крепче, прижимая к себе и громко дыша в шею, но Чонгук теперь знает — Джин не позволит им зайти дальше, пока Чонгук сам не даст отмашку, что хочет этого. Пока сам не попросит. Чонгуку нравится, что старший уважает его желания, что не загоняет ни в какие рамки и не привязывает к себе, а лишь дарит чувство уюта и тепла, и какой-то бешеной страсти, что пока скрывается у него внутри. За Сокджином хочется следовать. Его внутренний альфа Чонгука больше не пугает, не бросает в дрожь. Сокджин не произносит этого вслух, но немо отдаёт ведущую роль в отношениях Чонгуку, мол, делай со мной что хочешь, только не бросай, не топчи моё сердце. Чонгук теперь никогда не посмеет этого сделать. Потому что сам уходит в эти отношения глубоко и как-то невероятно быстро. С таким энтузиазмом, которым и не думал, что обладает. Возможно, это немного пугает. Но будоражит больше.

***

— Я хочу тебя, а ты? Ты хочешь? — спрашивает Чонгук. Кончики его пальцев немного подрагивают. За окном уже темнота пожирает свет уличных фонарей, а у них тут, в просторной гостиной, несколько выпитых бокалов вина в честь годовщины и красные распухшие от поцелуев губы. Они вместе четыре месяца. Один весенний и три коротких летних. Четыре месяца, которые Чонгук бы ни на что не променял. — Шутишь? Ты же знаешь, как сильно я тебя хочу, и как долго, — Сокджин ведёт руками по чонгуковым плечам, обвитыми венами сильным рукам, и опускается до ладоней, крепко обхватывая и переплетая пальцы. — Но я могу ждать ещё. Сколько нужно. Чонгук вдруг закатывает глаза и возмущённо вздыхает. Иногда его альфа (господи, это звучит дико до сих пор, но Чонгук соврёт, если скажет, что ему не нравится) слишком понимающий. — Что тебе непонятно в выражении «Я тебя хочу»? Несмотря на то, что Чонгук достаточно быстро окунулся в эти отношения, его всё ещё волновало множество вещей. Ему нравились омеги, они его возбуждали. И он был обеспокоен тем, сможет ли он сделать это с альфой. Будет ли это так же хорошо? Но Чонгук также в полной мере осознавал, что Сокджин его возбуждает. Поцелуев становилось недостаточно. Чонгуку нужно было пойти до конца, чтобы убедиться. Нет, не так, он хотел пойти до конца. Не с альфой. С Сокджином. — Наверное, я просто мечтал об этом слишком долго, чтобы сейчас осознать, что всё становится реальностью, — полушёпотом выдыхает альфа. — Это правда, — Чонгук берёт лицо Сокджина в свои руки и упирается своим лбом в его. — Давай сделаем это. Сокджину не нужно большего. Он обольстительно улыбается и собственное сердцебиение в горле поцелуем заглушает. Он выцеловывает чонгукову шею, размашисто мажет по ключицам, отодвигая край футболки. Чонгук забирается руками под его летнюю рубашку, поднимается руками к груди, а после опускается до кромки штанов, нигде не задерживаясь надолго — всё хочется потрогать, попробовать на вкус. У Чонгука было много омег, но он ожидаемо чувствует себя дилетантом в опытных руках Сокджина, который, прижимая его к спинке дивана, седлает его бёдра, трётся пахом о пах и пальцами выводит узоры на его груди. И даже так, Сокджин не выпускает своего альфу на свободу, не теряет контроль. Чонгук не знает, каково это, желать кого-то так сильно, чтобы сходить с ума, как делают омеги и альфы в особые периоды. Ему неведомы ни течка, ни гон. Но сейчас он хочет достаточно сильно, чтобы почти испугаться этого желания. Чонгук полностью отдаётся захватившему его поцелую, руками мнёт ягодицы альфы, поднимаясь выше по спине. Он думает, что эта уязвимая поза совсем не подходит альфе. И то, что Сокджин перед ним вот так может раскрыться, не боясь, поднимает со дна желудка что-то щекочуще-колющее, что-то живое, порхающее и опаляющее. Чонгук никогда не думал, что у него встанет на альфу, но у него стоит. Стоит так сильно, боже. Старший разрывает поцелуй, стирает руками тонкую нить слюны с чонгукового подбородка и улыбается почти ласково и нежно. Он отрывает от себя руки Чонгука и спускается с его коленей прямо на пол, и руками своими — неземными совсем, тонкими, сильными, до невыносимости красивыми и ласковыми — ширинку на его джинсах расстёгивает, вместе с бельём до колен спускает и губами оглаживает розовую головку. У Чонгука перед глазами свет на секунду меркнет. Он откидывает голову назад и до боли закусывает губы. Сокджин делает ему так сильно хорошо. Он берёт глубоко, со вкусом вылизывает каждую выступившую венку, слизывает каждую каплю смазки, и утробно мычит, когда Чонгук вплетает свои руки в его волосы, несильно сжимая. Боже, Чонгуку кажется, что он сейчас потеряет сознание. Он теряет нить времени и пространства, глубоко дышит, в животе всё скучивается в комок, который набухает и вот-вот взорвётся. Чонгука выгибает на диване почти дугой, до хруста в позвоночнике. Его неожиданно прошибает так сильно и остро, что он кончает без предупреждения, на вдохе, с глухим хрипом из самой грудины и поджатыми до побеления пальцами на руках и ногах. — Прости, — выдыхает Чонгук, когда из-под полуприкрытых ресниц наблюдает за тем, как Сокджин изящным движением руки стирает сперму со своих губ. Да разве альфам так можно? Господи, он опять возбуждается. Чонгук вдруг думает о том, что если бы был омегой — потёк бы так сильно, что диван было бы уже не спасти. Как хорошо, что он всего лишь бета. — Всё хорошо. Ты очень вкусный. Сокджин поднимается на ноги, нависая над Чонгуком, и протягивает ему руку, зовя за собой в спальню. И почему-то именно сейчас Сокджин кажется Чонгуку намного старше. В его взгляде отчётливо прослеживается желание. Но не дикое и необузданное, а вполне осмысленное. Это желание принести ему удовольствие, желание позаботиться о нём, сделать ему хорошо. И это ошеломляет куда больше, чем собственная перевозбуждённость. Чонгук хочет вложить в его руку свою ладонь, но в коридоре раздаётся трель звонка. В полпервого ночи. Кого могло привести в такой час? Сокджин с Чонгуком косятся в сторону коридора и, кажется, одновременно вздыхают. — Откроешь? Мне нужно прополоскать рот. Чонгук кивает, и на ходу застёгивая ширинку и матерясь, плетётся к двери. Они могли сделать ещё столько всего, чёрт. Ноги еле держат, а тело всё ещё мелко подрагивает от пережитого оргазма. Что более важно — Сокджин слишком возбуждён, чтобы встречать гостей. Чонгук собирался подарить ему головокружительный минет, но, похоже, это отодвигается на неопределённое время, потому что на пороге еле стоит на ногах почтибывший муж Тэхёна. — Оу, не думал, что ты будешь у него, — пьяно икает раскрасневшийся альфа, зажимая в руке пакет с, судя по тонкому звону, соджу. — Я почти всегда у него, — фыркает Чонгук, пропуская альфу внутрь. Правда в том, что Чонгук Хосока недолюбливает. За то, что причиняет Тэхёну боль: одним своим присутствием, одним колюще-режущим взглядом. У Чонгука к Тэхёну всё ещё что-то нежное и трепетное в груди, больше не бьющееся в конвульсиях, не яркое, а текуче-спокойное. Теперь ему есть с чем сравнивать. Внутри него живут чувства более основательные и сильные, чем все те, что он испытывал до. Чувства, которым Чонгук пока что боится давать название. Однако Тэхён для него всё ещё остаётся кем-то особенным. — Чай? Кофе? — из вежливости спрашивает Чонгук, когда они оказываются на кухне. — Соджу, — ухмыляется Хосок и достаёт из пакета выпивку. Он просто хотел посидеть с Сокджином и пожаловаться ему на жизнь, а не наблюдать за его сложившимися сахарными отношениями. Но Хосок знает, что Сокджин заслужил это счастье как никто другой. — Что-то случилось? — участливо спрашивает Чонгук, пытаясь наладить общение. Потому что это лучший друг Сокджина. И это всё ещё альфа Тэхёна, хочется Чонгуку или нет. Потому что Тэхён его любит. Несмотря ни на что. — Не твоего ума дело, — отмахивается Хосок. — Если будешь так разговаривать с моим парнем — выпру за дверь, — на кухне появляется Сокджин. Его щёки ещё немного красные, но весь он выглядит спокойным и собранным. Будто не он пару минут назад так сильно сосал Чонгуку, что тот чуть не умер от подступившего оргазма. У беты даже нет времени удивиться такой перемене. Сокджин меняется в лице, когда смотрит в потерянные расфокусированные глаза Хосока. Он обеспокоенно садится за стол и молча разливает соджу по стаканам. Они пьют в тишине, а Чонгук вдруг чувствует себя лишним за этим столом, однако ноги упорно не хотят поднимать его и нести в другую комнату. — Так ты расскажешь, что случилось, или так и будем молчать? — спустя полчаса угнетающей пьяной тишины спрашивает старший. Хосок кивает в сторону Чонгука, взглядом показывая, что не намерен изливать душу при постороннем, и Чонгук, проглатывая свои язвительные комментарии, уже напрягает ноги, чтобы встать, но Сокджин останавливает его лёгким движением руки. — Я не для того приглашал Чонгука к себе, чтобы отправлять его сидеть в комнате одного. Прямо сейчас, в этот самый момент, когда стрелки часов переваливают за час, за окном выколи глаз какая темень, а в стены кухни впитывается запах алкоголя, Чонгук понимает, что влюблён. В человека, на которого и не взглянул бы, если бы Сокджин сам не признался, не расшевелил этим признанием что-то внутри, где-то глубоко под кожей и мышцами, где-то в самих костях. Хосок тяжело вздыхает, смиряясь с ужасающим фактом присутствия кого-то третьего за столом и несмело начинает. — Я… порвал с Тэхёном. — Я слышал это уже много раз, — закатывает глаза Джин. — Я подписал бумаги на развод. В кухне повисает тишина ещё более тяжёлая, чем до этого. Тишина, которой впору спиливать ороговевшие куски неработающего сердца. — Почему? — осторожно спрашивает Сокджин и наливает ещё соджу. Это слишком болезненный разговор для его всё ещё трезвой головы. — Потому что всё, что я делаю — это причиняю Тэхёну боль, — Хосок почти всхлипывает, когда зарывается лицом в руки на столе, не в силах держать голову на плечах. — Я всё думаю, как я должен был поступить тогда? Что я должен был сделать? Должен ли был я спасти нашего ребёнка? Выбрать его, убив Тэхёна. Растить его, воспитывать, каждый день смотреть на него и видеть в нём Тэхёна и понимать, что это я его убил. — Здесь нет твоей вины. — Есть! — рычит Хосок, приподнимая голову, светя тёмными глазами. Чонгук и не знал, что альфы умеют быть настолько отчаянными и ранимыми. У него буквально всё внутри переворачивается и начинает тошнить. — Я бы… в конце концов я бы возненавидел нашего ребёнка. За то, что он отнял жизнь у Тэхёна, за то, что убил меня вместе с ним. Я знаю, что он ни в чём не был бы виноват, знаю, и поэтому ненавижу себя ещё больше. И если бы эта ситуация повторилась вновь, я сделал бы это снова. — Потому что ты всегда выбирал его, — заканчивает Сокджин. — Да. Потому что лучше пусть Тэхён меня ненавидит, пусть презирает, но я знаю, что он дышит, что ходит на этой земле, рядом или нет. Даже если он разбитый, даже если сломанный мною самим. Он дышит со мной одним воздухом и этого достаточно. Но… пора отпустить его. Я должен. Я же… сделал правильно, да, хён? — Хосок поднимает на него свои умоляющие глаза, но Сокджин только пожимает плечами, пропуская тонкие нити боли через собственное тело. — Я не знаю, бро. Я просто хочу, чтобы вы снова смогли улыбаться, как раньше. Если после развода вам станет легче, то дерзайте. — Легче уже не будет, — тихо выдыхает Хосок. — Да. Не будет, — соглашается Сокджин. Чонгук хочет возразить. Хочет сказать, что Тэхён без Хосока не сможет, что альфа единственный, кто держит его на плаву, кто заставляет его держаться за эту жизнь; хочет сказать, что Тэхён так усердно работает над тем, чтобы простить его, простить себя самого, свой слабый организм омеги, неспособный выносить даже одного ребёнка. Всё, что Тэхёну нужно, это лишь ещё немного времени и поддержки с хосоковой стороны. Как жаль, что Хосок так невовремя и фатально отступает, лишая его и себя шанса. Всё это Чонгук хочет сказать, но быстро сдувается от распираемой злости и лишь бросает короткое: — Ты ужасный альфа. И покидает кухню, уходя в комнату Сокджина, падая на кровать и тревожно проваливаясь в сон, насильно убаюканный рюмкой соджу и ненавязчивым приятным запахом альфы, что пропитал постельное бельё. Чонгук не знает, почему его это так задело. Это даже не его отношения. Но Тэхёна хочется поддержать хоть как-нибудь. Всё, что у омеги осталось — счастливые моменты из прошлого. Мысли Чонгука снова возвращаются к Сокджину. Чонгук бы не хотел стать для него лишь моментом. Он хочет надолго. Чёрт. Совместный вечер и ночь безвозвратно испорчены, а начало было таким многообещающим. Сквозь сон бета чувствует, как рядом прогибается кровать, и тёплые руки забираются ему под футболку, прижимая к себе, а знакомые родные губы целуют в затылок. — Спокойной ночи, Чонгук-и. Младший невольно улыбается, притираясь спиной ближе. Нет, всё же, сегодняшний вечер, за исключением некоторых моментов, был весьма и весьма хорош.

***

Всё случается как-то случайно и естественно. Просто Чонгук сидит за обеденным столом и ест свой завтрак, что приготовила мама, перед тем, как пойти в университет. — От тебя в последнее время так сильно пахнет Сокджином, — замечает она, подкладывая в тарелку ещё риса. Чонгук в последнее время много тренируется в зале, а значит, нужно много энергии, с чем одна порция еды, увы, не справляется. Чонгук отвлекается от поедания завтрака и, закусывая губу, несмело отвечает. — Это потому, что мы встречаемся. Окей, это достаточно неловко, но не более. Сокджина его родители знают уже два года как. Ещё с тех пор, как альфа почти стал его лучшим другом и часто захаживал в гости, балуя его родителей своим уважением и вкусной едой, которую он приносил с собой. Такого от Чонгука им было не дождаться. — Хорошо, — просто отвечает женщина и продолжает накрывать на стол для его отца, потому что тот всегда тратит слишком много времени на душ. Омеги, они такие. Про то, что у него достаточно нестандартная семья, Чонгук старается не распространяться. Его мама — альфа, а отец — омега. Не то, чтобы его это как-нибудь смущает. Он скорее просто избегает лишних многочисленных вопросов. — Просто хорошо? Тебя не смущает, что он альфа, например? — из интереса спрашивает Чонгук, подпирая щеку рукой и откладывая палочки в сторону. Он раньше не знакомил своих пассий с родителями, но всегда пах омегами, так что это как минимум должно было вызвать хоть какие-то вопросы по поводу его ориентации. — Ну, ты бета, и у тебя есть возможность выбирать. Если ты считаешь, что тебе нужен альфа, то это твоё право, — улыбается мама. — А если серьёзно? — А если серьёзно, то если ты счастлив, то это правда не имеет значения. Чонгук задумывается. Счастлив ли он? Он никогда не был таким зависимым от отношений, таким воодушевлённым и серьёзным. Это первые отношения, в которых Чонгук так старается. Потому что хочет, чтобы у них получилось. — Да, — вдруг улыбается Чонгук, возвращаясь к еде. — Да, я счастлив. Мама на это как-то восторженно восклицает и после длительной лекции о том, как нужно предохраняться (которую Чонгук слушает вполуха, потому что такое он слышит периодически раз в год лет с семнадцати), шутливо спрашивает, не пора ли уже знакомиться семьями. — У Сокджина родители в аварии погибли одиннадцать лет назад, — обрывает Чонгук. Они много говорили с Сокджином о его прошлом. Альфа делился забавными историями из детства, нахваливал кулинарные способности своего папы-омеги, от которого ему достался кулинарный дар, показывал милые фотографии и никогда ни словом, ни мыслью не уходил в тот ужасный день, когда их не стало. Наверное, именно тогда Чонгук подумал, что был бы не против стать для Сокджина настоящей семьёй. — Оу, — вскидывает брови мать. — Тогда спроси у него, не против ли он альфы-мамы и омеги-отца. Этого вполне хватает, чтобы искренне улыбнуться и легко кивнуть головой. Да, да, он может. Он правда может стать его семьёй. Он хочет.

***

Если Чонгука спросят, каково это, встречаться с Сокджином, он ответит, что это как есть клубнику. На вид розово и сладко и, кажется, что может стошнить после сотой съеденной, но вот у него во рту спелая кисло-сладкая ягода, и снова кажется, что можно съесть ещё очень и очень много. Но много не получается, потому что у Сокджина новый семестр в университете в качестве преподавателя, а у Чонгука аспирантура и практика в успешном стартапе. И каждый вечер после работы его тянет не в родительский дом, а в тёплые нежные руки Сокджина. Чонгук не понимает, как проваливается в него всё больше и больше. И хочет его, очень сильно. Но между ними сворачивается нежность и уютные объятия по вечерам, а не страстные ночи — и это не то, что Чонгук бы хотел для них. И он как всегда хочет взять всё в свои руки, проявить инициативу, но Сокджин встречает его вкусным ужином и усталой улыбкой и Чонгук как-то не находится со словами. Лишь сдавлено улыбается в ответ и благодарит за вкусную еду. Чонгук чувствует, как Сокджин перегорает, и что-то внутри него самого умирает вместе с этой мыслью. Он всё ещё хочет стать всем для альфы.

***

— Хён, что-то случилось? — спрашивает Чонгук, удивляясь, что звучит слишком глухо. У него сердце где-то под подбородком бьётся и сухостью стягивает горло. Это один из их обычных вечеров среди вкусных закусок и полнометражных фильмов, но в этот раз никаких прикосновений и поцелуев, никакого приятного напряжения, лишь ровный ритм чужих голосов по ту сторону экрана. И Чонгук совсем не хочет думать, что это их конец. Почему всё так нелепо обрывается? Почему между ними вдруг из ниоткуда глухая стена? Нет, это не может быть концом, только не так. Не сегодня, не этим вечером, и не завтрашним тоже. Не этой жизнью. Может он и слишком поздно понял свои чувства, но он готов бороться, если понадобится. Ради того, чтобы Сокджин снова обольстительно ему улыбнулся. С него достаточно этих усталых полуулыбок. — Нет, всё в порядке. А у тебя? — Сокджин поворачивается к нему и вдруг смотрит как-то вопрошающе, будто ждёт чего-то от Чонгука, будто обижен до глубины души. — У меня тоже всё в порядке, — выдыхает Чонгук, не понимая, что вообще между ними происходит. Они играют в гляделки несколько долгих минут, тщетно, безрезультатно. Жаль, по глазам только в сказках можно читать человеческие души. — Ты больше… — всё же решается задать фатальный вопрос младший, — меня не любишь? Он готов к положительному ответу, и к отрицательному тоже. Чонгук в любом случае решил больше не отступать. Даже если пиздецки страшно. Но, вопреки ожиданиям, лицо Сокджина, вытягивается в выражении крайнего удивления. — Нет, конечно. Да разве это вообще возможно? С чего ты взял? У Чонгука внутри что-то умершее снова возрождается. Что-то тёплое, почти горячее в саму грудину продирается через шипы. Это ли называется облегчением? — Ты больше не смотришь на меня, не целуешь как раньше. Сначала я думал, что ты просто много работаешь и устаёшь, но прошло уже две недели и абсолютно никаких сдвигов. Я думал, ты больше меня не хочешь, — поясняет Чонгук. — Я тоже, — выдыхает Сокджин. — Что? — Я тоже думал, что ты меня не хочешь. Ты тоже на меня не смотришь, Чонгуки. С того самого вечера после прихода Хосока, — Сокджин почти смущённо отводит взгляд и чуть тише добавляет. — Я думал, ты хочешь порвать со мной. Я думал, что ты попробовал и тебе не понравилось. — Но мне понравилось! — возражает Чонгук. Мне ты понравился. Нравишься. Так сильно нравишься, что я самого себя боюсь. Сокджин вдруг начинает хохотать, превышая звуковой порог младшего. Вибрацией голоса в Чонгука пробирается, в каждую клеточку его тела, в каждую молекулу. И буквально выбивает из Чонгука ответный облегчённый смех, до ноющих мышц пресса, до прозрачных слёз в уголках глаз. Господи, как же хорошо, что они взрослые люди и могут обо всём поговорить, а не устраивать десятилетнюю драму с элементами трагедии в виде смерти основных персонажей. — Тогда… мы можем продолжить? — успокоившись, спрашивает альфа. — С того, на чём остановились, — Чонгук предвкушающе облизывает губы, даже не пытаясь обуздать вылетающее из груди сердце. Настроение меняется, как только они сталкиваются губами и руками. Боже, чонгуковы губы так страдали две недели без поцелуев. У него странно кружится голова, когда они, наконец, падают на кровать, перед этим собирая все углы и стены своими спинами, не в силах разорвать такие необходимые поцелуи и объятия. У Чонгука искрит, когда Сокджин стягивает с него футболку и мажет губами по шее, ключицам, упругим кубикам пресса и дальше, — по линии роста волос от пупка к паху — а потом снова поднимается вверх, ведя языком до адамового яблока, а после играясь с ареолами сосков. Чонгук и не знал, что он может быть таким чувствительным. Он даже не омега, но каждое сокджиново прикосновение отзывается в нём нарастающим возбуждением и скручивающими импульсами в животе. Будет глупо называть это бабочками. Чонгук не привык ощущать на себе тяжесть другого тела и ограниченное количество действий, которые он может сделать в этом положении, поэтому он делает усилие и меняет их местами, нависая сверху и вглядываясь в глаза альфы. Чонгук делает всё то, что делал с ним Сокджин: снимает футболку, оглаживает руками мягкий живот, широкие плечи, шею, следует по этому же пути губами и языком, оставляя розоватые следы. У Сокджина почему-то очень сладкая кожа, совсем как у омеги. Нет, чёрт, ужасное сравнение. Она лучше, намного лучше, чем у всех, с кем он раньше был. Чонгук немного задыхается от подступающих чувств. Таких сильных, необходимых, разрывающих на части. Он расстёгивает пуговицу на сокджиновых джинсах, дёргает молнию вниз и спускает одним движением до самых щиколоток, припадая губами к смятому под плотной тканью белья возбуждению и ловя такой же смятый полувздох Сокджина. Чонгук не знал, что может возбудиться ещё больше лишь от этого, но он возбуждается. У него стоит так сильно, что почти больно. И это странно, потому что Сокджин альфа, но он его альфа. Чонгук почти вслух стонет от этой мысли. Во рту накапливается слюна, когда он подрагивающими пальцами стягивает ткань боксёров вниз, освобождая член Сокджина. Он едва ли больше, чем у Чонгука, немного толще и уплотняется к основанию из-за узла. Младший не уверен, что сможет взять так же глубоко, как альфа, но делает попытку, обласкивает член языком, проходится губами по головке, помогает себе руками. Для Чонгука это всё становится слишком сладко и влажно из-за выделяющейся смазки и слюны. Он не знал, что делать минет может быть приятней, чем даже получать его. Раньше это было просто очередным пунктом для удовлетворения омеги, сейчас это всё просто слишком хорошо. Потому что Сокджин. Потому что он с ним, он его. Чонгук расслабляет горло и берёт глубже, придерживая альфу за бёдра. Он чувствует, как его запах усиливается и пропитывает воздух вокруг. Обильно выделяющаяся смазка стекает с припухших губ на шею. Его губы упираются в узел, и он ласкает его руками, ловя совсем не альфьи стоны. Чёрт, Сокджин так прекрасно стонет, что Чонгук почти кончает. Разве такое вообще возможно? — Боже, детка, ты так хорошо сосёшь. Могу кончить только от этого, ах, — Сокджин приподнимается на локтях, тянется рукой к мокрым волосам беты и зарывается в них мягко, в противовес своему тяжёлому оседающему голосу в чонгуковых лёгких. Возможно, Чонгук ненавидит слово «детка». Возможно, чуть меньше он ненавидит это слово из уст Сокджина. Чонгук мычит, потому что собственное возбуждение мажет по животу и так сильно пульсирует, что он слышит эту пульсацию у себя в висках. Он насильно отрывается от члена альфы и тянется вверх, к губам Сокджина, что дарят ему очередной умопомрачительный поцелуй с привкусом собственной смазки. — Если хочешь, можешь быть сверху, я не против, — доверчиво произносит Сокджин, касаясь руками его предплечий и рук. Чонгука будто током прошибает. У него в голове не укладывается, что альфа может переступить через собственную гордость и подставиться вот так вот, под бету. Но Сокджин не альфа, Сокджин — это Сокджин. Такой, какой он есть. Для Чонгука. — Не глупи, твоё тело не предназначено для этого. Тебе будет больно. — Плевать, я ждал этого так долго, что такая мелочь, как позиция в постели, уже совсем не имеет значения. Я так сильно хочу видеть тебя рядом с собой, что приму любые условия. Ты только скажи, чего хочешь, — Сокджин убирает мокрую чёлку с его лба и нежно гладит за ухом, легко находя чувствительные зоны. — Ты такой дурак, — мычит Чонгук, склоняясь к шее Сокджина, впервые испытывая такое стеснение. Он никогда не был стеснительным. Но рядом с Джином, похоже, станет. Потому что он берёт не напором, а нежностью. Такой, в которой только плыть по течению и ни разу не против. — Не дурак. Просто влюблённый. Я люблю тебя. Рядом с Сокджином не хочется быть альфой, не хочется стать омегой. Рядом с ним хочется быть собой, простым бетой, которым он родился. Потому что Сокджин не любит омегу, он любит его, Чон Чонгука, чёртового бету. Чонгук выравнивается на бёдрах Сокджина и смотрит прямо в глаза, несмотря на почти невыносимую, ниоткуда взявшуюся, но будто всегда таящуюся в нём, застенчивость. — Давай сделаем это правильно, как подобает нашей природе. Я хочу этого, — шепчет Чонгук, заправляя тёмную прядь волос за ухо. — Ты уверен? — Сокджин аккуратно касается руками бёдер Чонгука через плотную ткань джинсов и несильно сжимает. — Мне начать себя растягивать, чтобы убедить? — неловко шутит Чонгук, но этого хватает, чтобы разрядить обстановку. Сокджин улыбается и меняет их местами. — Нет, тебе просто нужно расслабиться и получать удовольствие. И у Чонгука взмокает спина от того, как быстро он остаётся полностью обнажённым и открытым, и обласканным с головы до ног, каждым миллиметром своего тела. Сокджин целует, легко кусает, сминает его кожу своими руками — и это ощущается очень хорошо. Больше, чем просто хорошо. Чонгук множество раз исследовал чужие тела, про своё собственное он узнаёт впервые. О том, какие чувствительные у него лодыжки и соски, как сосёт под коленными чашечками, если лижут шею, и как пальцы на ногах поджимаются от особенно глубоких поцелуев. Чонгук не хочет знать, скольких омег ласкали сокджиновы руки и губы. Знает — много. Но это не вызывает раздражения или ревности, и ничуть не сбивает настрой, потому что это всё было до Чонгука. А после, он уверен, больше не будет никого. Он об этом позаботится. Чонгука выгибает, когда Сокджин касается его входа смазанными пальцами, невольно сжимаясь. — Не бойся, это не будет больно, — Джин смотрит в глаза, просяще, с присущей ему нежностью. И всё ещё ни капли напора. Будто самое главное для него — доставить удовольствие Чонгуку ценой собственной жизни. Иначе, если нет, то Земля просто перестанет кружить вокруг Солнца. — Я не боюсь, просто волнуюсь, — выдыхает Чонгук. — Никогда не был с альфой, знаешь ли. — Я тоже никогда не был с бетой, так что всё честно, — хихикает Сокджин. Они делают это лицом к лицу. Медленно, тягуче. Сокджин растягивает его пальцами, наблюдая за малейшими изменениями в выражении лица. Он, кажется, никогда так сильно не старался. Чонгук не может потечь, как это делают омеги, поэтому постоянно приходится добавлять ещё смазки. Он не одаривает Сокджина громкими сладкими стонами, но альфе хватает чувственных вдохов и выдохов, и душевных хрипов из груди. Пальцы альфы чувствуются так приятно: тонкие, немного кривые, но такие нежные и осторожные. Когда Сокджин находит внутри него чувствительную точку, Чонгука подкидывает на кровати. Он сминает простыни и впервые утробно стонет, и выглядит таким отчаянно-нуждающимся, что Сокджин почти спускает на одну только картинку. — Хён, уже можно, — мычит Чонгук и старается развести ноги ещё шире. Сокджин между его ногами смотрится так хорошо, так правильно. Чонгук чувствует себя правильным. После всей жизни напрасных влюблённостей, наконец, чувствует, что, оказывается, именно так всю жизнь и хотел. Сокджин вытаскивает пальцы и проводит ими по своему члену, закидывает ногу Чонгука себе на плечо, успокаивающе улыбается и целует неглубоко, но ощутимо, и толкается плавным движением внутрь, забирая в себя сдавленный звук, вырывающийся из младшего. Чонгуку немного больно, немного странно и много хорошо. Его распирает изнутри по всем чувствительным точкам, а снаружи Сокджин обнимает его, сцеловывает выступившие слёзы, гладит по волосам и бесконечно целует. — Люблю тебя, — альфа толкается особенно глубоко и Чонгук на секунду будто отключается из-за неожиданно нахлынувшего удовольствия. — Так сильно люблю… так давно, — шепчет в самое ухо. — Я больше никогда тебя не отпущу. Чёрт, сердце Чонгука сейчас взорвётся. Он не понимает, просил ли об этом вслух, но Сокджин ускоряется, двигается так хорошо, в идеальном темпоритме, с оттяжкой, глубоко. Чонгук двигается навстречу, тянется руками к сокджиновым соскам, мнёт их в своих руках, припадает губами, а потом седлает его бёдра и устанавливает собственный дико-отчаянный ритм. Он и не знал, что близость может быть настолько опьяняюще приятной. Возможно, именно это чувствуют омеги при течке и альфы при гоне. Чонгук никогда не узнает этого наверняка, но ему вполне достаточно того, что он чувствует прямо сейчас. — Хочу твой… узел, — хрипит Чонгук, теряясь в ощущениях. — Ты не сможешь, ты ещё не готов, — выдыхает Сокджин, запрокидывая голову от особенно приятного столкновения бёдер. В Чонгуке так узко, так невыносимо узко и хорошо. И жарко, очень жарко. — Пожалуйста, — звучит слишком соблазнительно, чтобы отказаться. Чонгук не без доминантного удовольствия осознаёт, что Сокджин никогда не сможет ему отказать. Старший цепляет руками бёдра Чонгука, сжимая до белых следов, фиксируя в статичном положении, и с большим усилием протискивает в него свой узел, растягивая стенки до предела. — Вот, я весь… в тебе, — шепчет вспотевший Сокджин, потому что прямо сейчас больно им обоим. В Чонгуке слишком тесно, и всё внутри него вибрирует и пульсирует. Чонгук закатывает глаза и откидывает голову, касаясь своими пальцами рук Сокджина, призывая того ослабить хватку на боках. — Больно, — наконец, выдыхает Чонгук, смаргивая слёзы. — Ага. — Но так хорошо. — Хорошо, — вторит альфа. — Детка, я хочу двигаться, — Чонгук мстит за брошенное ранее «детка» от Сокджина и неожиданно получает от этого удовольствие. Альфа стонет, разжимает руки на бёдрах и вскидывается вверх, начиная двигаться и выбивая из младшего мягкие хрипы. Чонгук двигается навстречу, чувствует, как узел входит и выходит, как сильно растягивает его, какое невероятное удовольствие приносит. Он чувствует руки Сокджина на своём возбуждении и двигается быстрее, ощущая, как под ними прогибается кровать. Они не знают, как долго всё это длится. Прямо сейчас они живут чувствами, эмоциями, ощущениями — слишком острыми, слишком сладкими, слишком личными. У Чонгука мокрая чёлка и спина, и переплетённые пальцы рук, и рваные вдохи-выдохи, и горячие шептания Сокджина в самую душу. Они уже не следят за ритмом, не хотят быстрее, только медленно и очень нежно. Чонгук не запоминает, кто первым получил оргазм, потому что у него их было так много, что сил не осталось ни на что. Он помнит лишь, как Сокджин положил свою голову на его плечо после всего и сказал «Я люблю тебя» самым лучшим голосом из всех, что Чонгук когда-либо слышал. Он силится сказать что-нибудь в ответ, но лишь утвердительно невнятно угукает охрипшим голосом и проваливается в сон. У Чонгука ворох невысказанных чувств, которые живут в нём и уже птицами просятся наружу. Но он не торопится озвучивать их, потому что понимает, что у них впереди всё время мира.

***

Утро встречает по-летнему жарким октябрьским солнцем и чашкой горячего шоколада в руках, который сварил Сокджин. У Чонгука ноют мышцы и болит зад, а ещё засохшая сперма между ягодиц неприятно стягивает кожу. Но это всё совсем неважно, когда Сокджин улыбается и говорит, что это лучшая ночь в его жизни, мягко целуя в щеку. Если бы Чонгуку полгода назад кто-то сказал, что он будет просыпаться в постели альфы после умопомрачительной ночи — ни за что не поверил бы. Но вот он просыпается в постели Сокджина и больше не хочет оттуда уходить. Сквозящая поначалу неловкость совместного утра после близости быстро стирается на кухне, когда они играются с едой и игриво переглядываются. В итоге всё заканчивается тем, что Чонгук прижимает Сокджина к стене и забирает свой утренний поцелуй. Он на вкус как мятная паста, которой они оба чистили зубы ранее. И это почему-то тоже кажется Чонгуку очень вкусным. Все поцелуи с Сокджином кажутся ему невероятно вкусными. Серьёзно, как это работает? — Детка, теперь ты должен взять ответственность за моё утреннее возбуждение, — ухмыляется альфа, сжимая ягодицы Чонгука. Оу, у Чонгука буквально дёргается член от этого и он уже прикидывает, насколько ошеломительным может быть утренний секс с Сокджином. — Ещё раз назовёшь меня деткой… — шипит бета, но прерывается настойчивым набатом звонка со стороны входной двери. — Если это снова Хосок, я закрою дверь прямо перед ним, клянусь! — возмущается Чонгук, закатывая глаза и плетясь открывать дверь. Но на пороге вовсе не Хосок, а абсолютно потерянный Тэхён, что прямо с порога к Чонгуку в объятия идёт и носом в шею утыкается. Он переносит почти весь свой вес на бету, будто без него не устоит, будто до этого на ногах одной силой мысли держался. Чонгук прижимает его ближе к себе и затаскивает в коридор. Разувает его, берёт за руку, ведёт на кухню, усаживает на стул и зовёт Сокджина. Тот оценивает ситуацию и вручает Тэхёну чашку горячего зелёного чая. Всё это время проходит в тревожном молчании. Молчании, которое несколько недель назад было с Хосоком и в итоге ничем хорошим не закончилось. Чонгуку больно видеть Тэхёна таким. Сокджину, впрочем, больней не меньше. Никто не торопится разрушать молчание. Сказать слово — значит взять на себя ведущую роль. Это ответственность, с которой оба боятся не справиться. Чонгук осторожно касается руки Сокджина, привлекая его внимание и одним взглядом прося сделать хоть что-нибудь. Альфа собирается с мыслями и открывает рот, но Тэхён жестом останавливает его и тихо произносит: — Две полоски. Омега закусывает губу и делает глоток уже остывшего чая. И даже сейчас Чонгук вскользь и очень некстати думает о том, что Тэхён очень красивый. Его пшеничные волосы в лёгком беспорядке, но всё такие же мягкие и блестящие. Его губы красные, а глаза большие, и в них весь космос, вся вселенная. И стеклянная оболочка из стоящих внутри слёз ничуть не портит его хрупкой неземной красоты. Он прекрасен в своей разбитости. Это если по-драматичному. Правда в том, что Чонгуку больше не нужен космос, не нужна эта внеземная красота, эти большие пронзительные глаза. Ему нужен всего лишь Сокджин, обычный альфа. Да, оказывается, этого тоже бывает достаточно. — Что две полоски? — уточняет Сокджин, наблюдая за тем, как его парень залипает на омеге. Альфа стискивает зубы, прикусывая язык, и очень некстати обнаруживает в себе тонны кое-как сдерживаемой ревности. Чёрт, как это жалко. — У меня две полоски в тесте на беременность. — Но этого не может быть, ты же… — дальше продолжать слишком сложно, потому что слова застревают где-то в горле и обжигают грудную клетку. — Да, я тоже подумал, что это ошибка. У меня просто были все симптомы, и я решил проверить. Потом не поверил и записался на обследование. — И? — нетерпеливо спрашивает альфа. — Да, оказывается, и такое может быть, — Тэхён трёт потускневшую метку на шее и отчаянно избегает слова «беременный». — От… Хосока? — осторожно уточняет Сокджин. Последние две недели, с тех самых пор, как Хосок с Тэхёном расстались по-настоящему, оба они выглядели более здоровыми и воодушевлёнными, чем когда-либо. Чонгук на следующее утро после визита Хосока сорвался к Тэхёну, хотел сделать для него хоть что-нибудь, хотя бы выслушать, просто побыть рядом, собрать его слёзы или даже просто помолчать. Но на удивление, омега выглядел живее всех живых, с энтузиазмом зарываясь в выпуск новой коллекции одежды. Они оба так выглядели. Будто… будто избавились от тяжёлого бремени. Тэхён смотрит на Сокджина, как на умалишённого. — Будто я могу… с кем-то другим. Оказалось, что вся живость и веселье были лишь дымом в их глазах. Лишь карточным домиком, что рассыпался под тяжестью двух тонких полосок. Лишь маской, что скрывала болезненные открытые раны. — Прости, что спросил, но я должен был, — выдыхает Сокджин. — Но тогда почему ты не счастлив? Разве это не то, чего вы оба хотели? — Хотели, хён, — устало стонет Тэхён и приваливается головой к стене. — Я думал, у нас правда был шанс снова быть вместе… как раньше. С ребёнком или без. Но Хосок бросил меня, помнишь? А послезавтра у нас суд и мы официально станем друг другу никем. — Разве после такого можно стать никем? — вклинивается в разговор Чонгук. После всего, что между ними было, разве это вообще возможно? — Я не знаю, — Тэхён возводит голову к потолку и снова кусает губы. — Я больше ничего не знаю, Чонгуки. Бросил ли он меня, потому что больше не любит, или потому что любит слишком сильно, чтобы держать при себе. Я не знаю и у меня нет сил узнавать. Я просто очень сильно устал. Их разговор прерывает звонок на телефон Сокджина. На экране предательски высвечивается «Хоби». Отлично, как раз вовремя. Если Джин действительно может им чем-то помочь, то он сделает всё, что в его силах. — Прости, это срочно. Я должен ответить, — извиняющимся тоном произносит альфа. — Конечно, — Тэхён улыбается одними уголками покрасневших от беспрерывного покусывания губ. Сокджин удаляется с твёрдым намерением высказать Хосоку всё, что он думает. И если нужно — приволочь его силой и заставить их, наконец, помириться. Когда на кухне воцаряется тишина, Тэхён на ощупь находит руку Чонгука и переплетает с ним пальцы, немо ища поддержки, чтобы окончательно не сойти с ума. Одному ему ведомо, что у него внутри. Такое просто не передать простыми словами, и сложными тоже... любыми. Потому что нет слов, способных передать боль от потери ребёнка. Чонгук отвечает на прикосновение. — Разве… этот ребёнок — не благословение? — всё же нарушает очередную получасовую тишину Чонгук, почти робко и неловко. Всё же, как бы он ни стремился помочь — он не имеет права вмешиваться. Его рука уже онемела от необычайно сильной хватки омеги. Будто тот изо всех сил старался держать себя в сознании, причиняя физическую боль этим прикосновением и себе, и Чонгуку. — Ты так думаешь? — спрашивает Тэхён, а потом, после вновь слишком долгого молчания, боязливо задаёт ещё один вопрос. — Что, если всё повторится вновь? Чонгук чувствует, как предательски дрожит голос Тэхёна, и не находится с ответом. — Знаешь, — продолжает омега. — Я такой слабый. Даже не могу нормально выносить ребёнка. — Не говори так. — Но Хосок всё равно любил меня, — Тэхён будто и не слышит его вовсе, находясь на своей волне. — Он мог бы иметь ребёнка от любого другого омеги, но он ни разу мне не изменил и выбрал меня. И я единственный неверный выбор в его жизни. Мне так жаль. — Нет, — доносится запыханное хриплое со стороны коридора. В дверном проёме стоит вздыбленный Хосок со слезящимися глазами. Его грудная клетка так часто вздымается, что кажется, будто он вот-вот отключится, и от него так сильно несёт силой альфы, что Чонгук инстинктивно выдирает свою руку из крепкой хватки Тэхёна. — Ты самый лучший мой выбор. Хосок падает на пол побитым псом перед своим омегой. Ласково проводит руками по коленям, кладёт на них свою голову и надрывно всхлипывает. — Прости, прости, мне так жаль, что я заставил тебя чувствовать себя виноватым и ненужным, тогда как ты всегда был для меня особенным. Я единственный, кто виноват. — Это не так, — всхлипывает Тэхён следом и зарывается руками в хосоковы волосы. Только сейчас, при своём альфе, он может дать волю рвущимся наружу позорным слезам, своей слабости и безнадёжности. — Я буду лучшим альфой для тебя, я стану лучше, пожалуйста, — Хосок поднимает голову и смотрит своему омеге в глаза. У него самого глаза на мокром месте, красные и затёртые. И ему не стыдно плакать перед Тэхёном, потому что они уже так много всего пережили вместе, что хватит на несколько жизней вперёд. — Пожалуйста что? — Пожалуйста, будь со мной. До конца. Каким бы он ни был. Чонгук смотрит распахнутыми глазами на разворачивающуюся драму и немного задыхается. Неужели так бывает? Чтобы с головой, вот так вот, через боль, через десятилетие, всё так же ярко, как в первый раз. Чтобы кто-то по коже и под кожей, венами-реками, снами, сознанием. Чтобы всем собой в кого-то так сильно, так отчаянно громко и хрупко, и вместе с тем чутко и крепко, основательно. Чонгук усмехается и вспоминает себя, со скоростью света нырнувшего в отношения с Сокджином. И не пожалевшего. Ни на одно мгновение. Тэхён касается лица Хосока своими руками и смотрит с такой невыразимой нежностью и преданностью, что хватит, кажется, для того, чтобы накрыть весь мир. Хосок приближается, и они доверчиво трутся носами, словно слепые котята, нашедшие друг друга наощупь. — Я люблю тебя, — выдыхает Тэхён. — Я люблю тебя больше, — признаётся ему Хосок. Они не две половины целого, а два целых, что так отчаянно хотят разделить себя пополам. Отдать свою половину, взамен пришив другую, которая кажется нужнее, чем своя собственная. — Хорошо, что мы не успели развестись, — губы Тэхёна дрожат в несмелой улыбке. — Я бы женился на тебе снова, — Хосок гладит омегу по спутанным волосам, оставляя мягкие поцелуи на скулах и щеках. Чонгук смотрит на их побледневшие со временем метки и отворачивается в тот момент, когда Хосок и Тэхён, никого не стесняясь и, кажется, не замечая, сливаются в чувственном поцелуе. И тогда Чонгук ловит себя на мимолётной мысли, что хотел бы получить метку от Сокджина когда-нибудь. Что сам хотел бы оставить на нём свой знак. Когда-нибудь. Да, однажды это обязательно случится. История любви Хосока и Тэхёна походит на сказку. Местами мрачную, местами абсурдную, а местами самую прекрасную на свете. Но Чонгук соврёт, если скажет, что хочет так же. Его вполне устраивают тёплые руки Сокджина, его нежный взгляд и любовь, размером с континент. Чонгук возвращается в гостиную, оставляя влюблённых наедине. Он подходит к дивану, на котором сидит взволнованный Сокджин. Взволнованный потому, что он видел, как Чонгук смотрит на Тэхёна. Всё ещё так смотрит. Он вдруг не к месту думает, что у него изначально не было шансов. Потому что он всего лишь чёртов альфа. Но всё его волнение паром исходит, когда Чонгук садится рядом и кладёт голову на его плечо, нащупывая его руку и переплетая пальцы. — Даже не верится, что у них будет малыш. Они так сильно этого хотели. Мы все хотели, — тихо говорит Сокджин, уже представляя, как расплачется Чимин, когда узнает. И как Намджуну снова придётся вытирать его сопли своей толстовкой. Чонгук совсем некстати вспоминает, как сильно Сокджин любит детей. — А ты? Ты бы хотел детей? — осторожно спрашивает младший. — Только от тебя. — Чтобы я рожал?! — наигранно возмущается Чонгук, слыша высокий смех Сокджина. — Ну уж нет, мы так не договаривались! — Ну ладно, ладно. Мы можем кого-нибудь усыновить, — улыбается альфа, обнимая Чонгука и валясь с ним на диван. — Кого хочешь? Альфу? Бету? Омегу? Каждого по штуке? Сокджин смеётся, и Чонгука переполняет таким невероятным теплом, что хочется сделать для него всё, что в его силах. — Если будешь хорошим мальчиком, я подумаю об этом, — выдыхает Чонгук и заглядывает в удивлённые глаза своего альфы. Он старался сказать это игриво, но едва ли это у него получилось. — Я буду самым лучшим для тебя, — слишком серьёзно говорит Сокджин и утыкается носом в его шею, тепло дыша. — Ты правда подумаешь об этом? Чонгук всё ещё не передумал стать сокджиновой семьёй. — Только мои родители довольно консервативные, так что тебе придётся сначала жениться на мне, — шутит Чонгук, умалчивая тот факт, что его родители, вообще-то, обожают Сокджина ещё с тех пор, как тот был всего лишь чонгуковым сонбэ. — Хоть завтра, — поддерживает шутку альфа. — Хорошо. Завтра мне подходит, — неожиданно серьёзно отвечает Чонгук. Сокджин отрывает свою голову от шеи беты и громко сглатывает, заглядывая в глаза, выискивая там намёк на притворство, шутку, неудачный розыгрыш, стёб — что угодно. Но в глазах Чонгука слишком много нескрываемой честности и решимости. Сокджин вспоминает, что Чонгук всегда был честным. Это он любитель скрывать свои чувства до последнего и ждать, когда бомбанёт. — Вот так вот просто? — спрашивает Сокджин. — Вот так вот просто. Без пафосных речей, без громких обещаний на «долго и счастливо» и хуевой тучи испытаний. Просто Чонгуку достаточно знать, что его любят. Просто ему самому достаточно просто любить. — Хорошо, — теряется Сокджин и вскакивает с дивана. — Хорошо, завтра поедем подавать документы. Эм… нам нужны паспорта, свидетельства о рождении, что же ещё там, я сейчас погуглю список доков. Нет, лучше у Хосока спрошу. Они на развод документы собирали, а там разницы никакой. Альфа ходит нервно из стороны в сторону и грызёт ногти от незнания, с чего начать, за что браться. Чонгук наблюдает за ним с улыбкой, раскинувшись на диване — таким родным, таким красивым, отдавшим сердце ему одному. И это лучшее, да, определённо самое лучшее, что могло с ним случиться. Чонгук всю жизнь жил в пределах своих выдуманных границ. Сокджин своим признанием ему все чувства перевернул, глаза открыл, в сердце глубоко пробрался и обосновался там. Надолго. Возможно, до конца его жизни. Чонгук улыбается этим простым мыслям. Когда Сокджин уже решает, как они переставят мебель и какие полки он отведёт для Чонгука под его коллекцию роботов, младший зовёт его по имени. — Сокджин. — Что? — Я люблю тебя. Это последнее, что он произносит перед тем, как получает самый чувственный поцелуй в своей жизни... ...и немного солёный от сокджиновых слёз.