Альфа

как они называют будущих сыновей всякими идиотскими именами слишком чудесные и простые, чтобы оказаться нами.

Чонгук смотрит на размытый чёрно-белый снимок и тяжело вздыхает. Не то, чтобы до снимка он не знал, что означают две полоски в тестах на беременность, но всё же… это достаточно сложно принять. Он нервно закусывает губу и откидывается на спинку дивана. Воздух в гостиной прохладный, свежий, но Чонгука он ни капли не бодрит. Он зарывается руками в отросшие до затылка волосы и откидывает чёлку назад, оголяя вспотевший от волнения лоб, а потом отдёргивает руки и смотрит на них, будто не на свои вовсе. На его длинных пальцах есть несколько колец от друзей и парочка от родителей, но ни одного от Сокджина. Не то, чтобы Чонгуку сильно уж нужно было, но теперь, когда их больше не будет двое — оно ощущалось бы правильным на его безымянном пальце. Как и предполагалось, после того разговора о свадьбе два года назад, они никуда не пошли и не поженились взаправду, и уж тем более не говорили о детях всерьёз. Все попытки о них поговорить скатывались в смех или флирт. Тот разговор нужен был лишь для того, чтобы обозначить свои серьёзные намерения. Потому что правда в том, что Чонгуку это всё совсем не нужно прямо сейчас, когда ему всего двадцать пять и он только на прошлой неделе возглавил огромный проект в стартапе. Но вот он снова смотрит на снимок и что-то обжигающее подкатывает к самому горлу. Возможно, если бы он хоть немного думал своей головой, такой ситуации вообще не возникло бы. Но Чонгук слишком сильно хотел Сокджина, сильно хотел провести с ним гон, удовлетворить его, стать к нему ещё ближе, ещё больше, чем раньше — и всё другое тогда не имело значения. Впрочем, у этого желания должны были быть последствия. Чонгуку казалось, что он готов к ним. Он видел, как растёт замечательная девочка Хосока и Тэхёна, и иногда думал о том времени, в котором у него с Сокджином тоже будут дети. Когда-то. В будущем. Это будущее было размытым и далёким настолько, что сейчас ударило его так внезапно, что стало больно. Он не был готов к постоянной тошноте, головокружению, к чёрно-белой фотокарточке и легкомысленно брошенному врачом: «У вас будут двое». Чонгук не сможет сразу двоих, нет. Тэхён дважды почти умер, когда пытался, и помогло ли чудо, или то, что он полгода не вылезал из больницы — Чонгук не знает. Он был рядом с омегой и своими глазами видел, как сильно Тэхён боролся за жизнь своего ребёнка, за свою жизнь, как лишний раз вздохнуть боялся без врачей, как разговаривал со своим животом и просил ещё не родившуюся малышку быть сильной и потерпеть ещё немного. Хосок всё то время держал Тэхёна за руку, не отпуская до самого конца и даже дольше, когда омега уже потерял связь с миром после невыносимо долгих родов. Это было сложно для всех них. Но, вопреки всему, Чонгук никогда не забудет улыбку Тэхёна, когда тот впервые взял своего ребёнка на руки. Его щёки были мокрыми от слёз, но каждая клеточка его кожи излучала такой свет, что Чонгук почти заплакал сам. И он знал, что оно стоило всех его мучений. Но Чонгук — это другое. Он бета. И это будет в два раза сложней. И Чонгук просто не выдержит. Он останавливает свои мысли, когда чувствует солоновато-сладкий привкус собственной крови во рту. Чёрт, он прокусил губу. Тяжёлую тишину вдруг разрывает мелодия мобильного. На экране высвечивается уже привычное «Джин-хён», но Чонгуку впервые за всё время их отношений не хочется брать трубку.

***

Для Чонгука два с половиной года с Сокджином становятся маленькой вечностью. Он уже на первую годовщину осознаёт, что ему больше ничего, оказывается, не нужно. С Сокджином хорошо: они могут бесконечно шутить, улыбаться, быть самими собой, быть лучшими друзьями, быть вместе, быть больше, чем просто возлюбленными. Быть парой. Чонгук чувствует себя в этих отношениях свободным. Альфа мягкий, смешной, любит его — и он уже почти не помнит времени до него. Это к лучшему. Единственное, с чем у Чонгука проблемы — это с сокджиновым гоном. Их было уже четыре с момента, что они встречаются. И все были проведены дома у Намджуна. Без него. — Может, проведём твой гон вместе? — предлагает Чонгук будто между прочим. На самом деле, спросить это оказывается довольно сложно. Он много читал о течках и гонах, но ни разу не видел своими глазами и тем более не принимал участия. И это до чёртиков пугает, но боже, Чонгуку нужно стать к Сокджину ещё ближе. Но всё, что слышит бета в ответ — это краткое и усталое «нет». И это бьёт достаточно сильно, чтобы Чонгук оскорблённо скривился. — Почему? — Потому что я не смогу себя контролировать и сделаю тебе больно. Чонгук нервно смеётся. Ну потому что Сокджин и «больно» в одном предложении — это полнейший абсурд. — Разве тебе не тяжело, когда рядом никого нет? — осторожно спрашивает Чонгук. Он прочитал достаточно, чтобы знать наверняка, как болезненно проводить гон в одиночестве. — Тяжело, но к этому можно привыкнуть, — снисходительно улыбается Сокджин. Альфа накладывает в тарелки горячий тансуюк. Мясо маняще благоухает, но Чонгук точно знает, что не сможет насладиться едой сполна из-за собственных мыслей. — И ты собираешься до конца своих дней проводить гон в одиночестве? — Нет, я… — Сокджин делает глубокий вдох, переставая суетиться у плиты и садясь за стол. — Я собираюсь научиться контролировать это. Чонгук почти роняет палочки. — Ты серьёзно? Ты же знаешь, что это практически невозможно? — Знаю, это сложно. Но Намджун находится со мной в период гона и помогает мне научиться самоконтролю. Я даже немного продвинулся, — ободряюще улыбается старший. Но Чонгук знает, что идти против своей природы всё равно, что ломать себе кости. И если он может помочь хоть чем-нибудь — он поможет. Он знает Сокджина, который кичится перед всеми своим кулинарным талантом, знает Сокджина, ревущего над излишне драматичными поворотами в дорамах, и знает разбитого Сокджина у могил его родителей. Но он не знает, каким альфа может быть, когда изнывает от желания, когда каждая часть его тела трясётся в нервном возбуждении, а глаза застилает огонь инстинктов. Правда в том, что Чонгук хочет увидеть его всего: снаружи и внутри. Они заканчивают этот разговор на середине, переводя тему, но бета точно знает, что больше не оставит его одного. Возможно, он немного одержим. Возможно, его это пугает. Он не чувствовал такого никогда прежде. И он хочет, определённо точно, хочет пойти до конца.

***

Когда приближается гон Сокджина, его запах усиливается. Он обнимает Чонгука чуть крепче — и его запах забивается в поры, в нос, в обострённые органы чувств, остаётся где-то глубже, чем в самих костях. Чонгук прижимается ближе, чтобы после нехотя отпустить. — Я сделал курицу в кисло-сладком соусе и пибимпап, а ещё порезал мясо на самгёпсаль, так что постарайся хорошо питаться и не налегать на протеиновые коктейли, ладно? — напутствует Сокджин, пока обувается. В руках у него спортивная сумка. Намджун уже наверняка подготовил комнату. — Хорошо, — отмахивается Чонгук, стоя на пороге, скрещивая руки на груди и приваливаясь плечом к стене. Иногда его альфа похуже папы, честное слово. — Люблю тебя, — улыбается Сокджин и неглубоко целует в губы. Чонгук чувствует напряжение старшего буквально всем своим телом. И ему до боли хочется вцепиться в рукав сокджинового пальто и никуда его не отпускать, снова переступить через свою гордость и предложить провести гон вместе, в одной квартире, в их общей кровати, как они проводят все свои ночи. Но он только через силу кивает и отпускает. И жалеет об этом в ту же секунду, как за Сокджином закрывается дверь. Стискивает зубы, почти дробя, и ударяет кулаком в стену. Костяшки сразу покрываются трещинками, между которых тоненькие розовые ручейки выливаются из берегов. Почему альфа не подпускает его ближе? Разве они уже не достаточно долго вместе? Разве он не заслуживает доверия? Жертвенность Сокджина его ранит, разве непонятно? Это уже пятый раз, когда альфа вот так исчезает из его жизни на несколько дней. На все чонгуковы звонки отвечает Намджун и отмахивается бессмысленными «Всё в порядке». Будто Чонгук не заслуживает знать. Будто Чонгук и не Сокджина вовсе. Он правда пытается поесть, но кусок в горло не лезет, вся еда поперёк — комком нервов прямо в грудине. Он пытается поиграть в Овервотч, и продувает три к одному какому-то левому задроту из сети. Чонгук в конце концов пытается заснуть, но смятые простыни противно касаются кожи, а руки и ноги немеют от неудобных поз. Чонгуку не обидно, что Сокджин ему отказал. Он понимает его благие намерения, но всё же… всё же Чонгук бы лучше съел луковицу целиком, чем снова услышал их. Это ранит. На часах стрелки едва переваливают за четыре утра, когда Чонгук, наплевав на всякий такт, звонит Намджуну. — Ну что? — голос альфы на том конце вымученный и хриплый. Это даёт младшему повод думать, что они тоже плохо спали. — Как он там? — Нормально, — как всегда размыто отвечает Намджун. У Чонгука уже даже нет сил злиться на это. — Можно, я приеду? — Об этом и речи быть не может, — отрезает альфа. — Я приеду, — чуть более напористо говорит Чонгук. — Послушай, он же не просто так ко мне ездит. Ты же взрослый мальчик, должен понимать, — Намджун тяжело и устало выдыхает в трубку. — Я понимаю, но… я хочу помочь. — Ты очень сильно поможешь, если останешься дома. Не мне тебе объяснять, что у тебя нет нужных феромонов, чтобы успокоить его. У Чонгука начинают сдавать нервы. Сокджину не нужны феромоны. Ему нужен Чонгук. Он, блять, справится лучше любого омеги. Он будет стараться как никто другой в сокджиновой жизни, ясно? — Я буду в течение часа, — отрезает Чонгук, снова наполняясь гневом. — Ты спятил, — изрекает Намджун. — Уже второй раз склоняешь меня к предательству и выгоняешь из собственной квартиры. — Ты можешь переночевать у Давон. — Ты что такое говоришь? — возмущается старший. — Вы уже год встречаетесь. Я, конечно, понимаю, что ты джентльмен и всё такое, но не пора ли вашим отношениям переходить на новый уровень? — пока Чонгук говорит, успевает натянуть толстовку и потуже затянуть шнурки тяжёлых ботинок. — Ты маленький манипулятор, — сдаётся альфа. — Да-да, я в курсе. Люблю тебя, хён. Бета кладёт трубку ещё до того, как Намджун успевает что-то возразить. Чонгук не знает, почему ему это так сильно нужно. Почему одна мысль о том, что Сокджин где-то чувствует себя плохо, а он ничем не может помочь — приводит его в такую дикую нетерпимость. Он собирается найти все эти ответы в Сокджине. Сегодня. Бета заходит в аптеку и почти без стеснения сгребает полку со смазкой и презервативами, каменным лицом отвечая на обеспокоенный взгляд фармацевта. Он ускоряет шаг, натягивая капюшон в надежде спастись от осеннего грибного дождя, чавкая массивными ботинками по мелким лужам. И Чонгуку кажется, что проходит целая вечность прежде, чем он оказывается у порога намджуновой квартиры. На деле же это занимает не больше двадцати минут. На улице всё ещё темно. Сердце где-то в глубине дрожит, а ладони потеют от самой только мысли, что сегодня это случится. Намджун открывает после третьего звонка нетерпеливыми пальцами. Лицо его выражает крайнюю степень негодования и возмущения, но тем не менее он уже держит сумку с вещами в руках, а кроссовки на ногах подтверждают то, что Намджун сдался. — Если разгромите мою квартиру — можете забыть о моём существовании. — Всё будет окей, — улыбается Чонгук. — Ты лучший, хён. — Не подлизывайся. — Намджун кривится в отвращении и протискивается в дверь. Чонгук смотрит Намджуну вслед, пока двери лифта не скрывают его ссутулившуюся фигуру. Боже, Чонгук так сильно благодарен ему прямо сейчас. Нет, серьёзно, Намджун лучший человек. Он позже обязательно добавит фиолетовое сердечко напротив его имени в своём телефоне. Бета скидывает свою обувь в угол коридора, закрывает дверь на замок и идёт в сторону спальни. Воздух в квартире густой, насыщенный сокджиновым ароматом. У Чонгука отчего-то дрожат ноги. Он открывает нужную дверь. На кровати лежит альфа, негромко сопя. Долгая ночь вымотала его. Густые шоколадные волосы разбросаны по подушке, а едва пробивающиеся первые лучи утреннего солнца ласкают вспотевшую кожу. Чонгук думает, что Сокджин прекрасен. Он присаживается на край кровати и гладит старшего по спутанным волосам, а потом склоняется ниже и целует в пылающий висок. — Прости, что не послушался тебя и не остался дома, — шепчет Чонгук. Но правда в том, что ему вообще ни капельки не жаль.

***

Джин просыпается оттого, что его руки ужасно затекли. Он с усилием поднимает тяжёлые веки, чувствуя жар во всём теле, но перед глазами видит размытый силуэт Чонгука вместо привычного потолка. У него что, начались галлюцинации? — Чонгук, ты… — Сокджин не успевает договорить. Младший целует его так неожиданно и глубоко, что он почти задыхается. Двинув руками, альфа понимает, что они крепко привязаны к изголовью кровати. Он инстинктивно рычит, пытаясь выдернуть руки, но только лишь причиняет себе этим боль. — Тише, хён, будешь вырываться — станет только больней, — выдыхает Чонгук, обрывая тонкую нить слюны между их губами. Он почти нежно прикасается к его связанным намджуновым ремнём рукам. — Чонгук, что ты здесь делаешь? — скулит альфа, когда младший ведёт кончиками пальцев по предплечьям и плечам, переходя к тяжело вздымающейся груди. Господи, как же Сокджину хочется разорвать этот чёртов ремень, обнять Чонгука и впиться губами ему в шею, оставить на нём свою метку, без предупреждения ворваться в его тело и заставить громко кричать. Чёрт, грёбанные инстинкты! Как хорошо, что в реальности у него совсем нет сил, чтобы тягаться с кожаным ремнём. — Я здесь, потому что я так хочу, ты и так это знаешь. Чонгук повторяет путь своих пальцев губами, оставляет влажные поцелуи на плечах, под подбородком, на шее и чуть ниже, под выпирающими ключицами. И жар, что исходит от тела альфы, его пылающая страсть и необратимость всего, что сейчас происходит, разжигают и так неугасающего Чонгука ещё больше, до пожара, до неконтролируемого огня. Сокджин скулит снова и пытается потереться своим изнывающим членом о чонгуково бедро, чтобы хоть как-то успокоить рвущееся изнутри возбуждение. Его кроет буквально от каждого движения. Ткань спортивных штанов мешает, душит, не даёт получить хоть какое-либо удовлетворение. — Ты монстр, — стонет Сокджин, когда Чонгук касается губами его сосков, прикусывая, а после обводя языком. Альфе всё это снится. Определённо точно. Потому что за все тридцать лет своей жизни он ещё ни разу не испытывал такого сильного, непреодолимого желания. И это всё страшно на самом деле, и совсем не смешно. — А вот и нет, я тут не для того, чтобы тебя мучить, — Чонгук знает, что эти ласки только больше распаляют его альфу, только сильнее сводят с ума и не приносят никакого облегчения. Поэтому он перекидывает ногу через его бёдра и спускается вниз, поддевая штаны Сокджина и снимая вместе с бельём. — Я тут, чтобы ты понял наконец, что ты не один, что у тебя есть пара, и ты не должен переживать всё это в одиночку. Я лишь хочу, чтобы ты открылся мне. Обычно у Чонгука всё очень плохо со словами, но сейчас ему нужно что-то говорить: чтобы Сокджин слышал его голос, чтобы в полной мере осознавал всё, что сейчас происходит, чтобы позволил себе хоть раз расслабиться и не думать ни о чём. Потому что теперь у него есть Чонгук. Он руками проводит по его члену, собирает смазку, которой выделяется слишком много, а потом мажет языком по красной раздражённой головке и насаживает себя глубже. Сокджину кажется, что он на секунду отключается. Всё ощущается так остро, так горячо, господи. Он не отдаёт себе отчёта, когда начинает двигать бёдрами, пытаясь толкнуться ещё глубже, и как Чонгук ему это позволяет, расслабляя горло. Сокджину много не надо, он и так весь излишне возбуждён и разгорячён, а рот у Чонгука тёплый и мягкий, и влажный. И такой покорный и глубокий. Альфа кончает и не даёт Чонгуку отстраниться, зажимая его голову своими бёдрами. Младший давится, старается дышать носом и глотать чаще, чтобы не поперхнуться, и поглаживает напряжённые бёдра Сокджина, призывая расслабиться, успокоиться. — Прости… ммм… прости меня, — выдыхает старший, кое-как разжимая каменные напряжённые бёдра. Перед глазами всё плывёт, а возбуждение всё равно не спадает. Сокджин ненавидит себя такого: поддавшегося инстинктам, преследующего собственное удовольствие, желающего причинить боль, испить до дна всё, что Чонгук может ему дать. Как это жалко, чёрт возьми! Если бета его после всего этого бросит — Сокджин не удивится. Он даже боится думать о том, как после будет смотреть ему в глаза. Господи, как же стыдно оголять себя как провод перед тем, кого любишь, как страшно искриться у него в руках и стараться не перегореть, не истлеть дымом и гарью прямо на его глазах. Чонгук откашливается и смаргивает слёзы. Его горло пульсирует и горит, вкус сокджиновой спермы оседает на его стенках, нёбе и языке. И боже, Чонгук чувствует себя помеченным. И это не хило так возбуждает. Больше, чем он мог себе представить. Он смотрит на Сокджина, на его полный желания взгляд, такой горячий, вспарывающий нутро, препарирующий его бабочек, и вместе с тем почти до невыносимости виноватый и глубокий. Этому нельзя сопротивляться, — Чонгук никогда не мог — поэтому он склоняется и целует альфу в губы. — Эй, всё в порядке. Не думай ни о чём, ладно? Только ты, я, наше желание и несколько дней впереди. Его голос хрипит, но всё в порядке. Он трётся своим носом об его, и улыбается. Сокджин фокусирует на нём свой взгляд. У Чонгука раскрасневшиеся щёки и слезящиеся глаза, тёмные волосы липнут ко лбу, вискам, жилистой шее, а улыбка играет на лице солнечным зайчиком — и весь он такой невыносимо красивый, и непредсказуемый, и немного дикий, и молодой. И переступающий через себя, чтобы сделать ему хорошо. Для Сокджина никогда никто такого не делал. Даже спустя почти три года отношений ему всё ещё сложно учиться принимать что-то взамен на всё, что он делает и чувствует. Чонгук никогда не давал ему усомниться в том, что всё, что происходит между ними — это обоюдно. Это по любви. — Повернись ко мне, — шепчет Сокджин. — Я тоже хочу сделать тебе приятно. — Ты в курсе, что должен сосредоточиться на своём удовольствии в этот период? — Да, я знаю. Я хочу этого. Это принесёт мне удовольствие. Как альфе. — Тогда хорошо, — улыбается Чонгук, раздеваясь. Он снимает с себя толстовку с футболкой, оголяя выдающееся тело, с усилием стягивает узкие джинсы с бельём и отшвыривает куда-то в угол комнаты. У Сокджина клыки прорываются от желания оставить метку на этом потрясающем теле, сделав его полностью своим. Это дикое желание заставляет его прикрыть глаза и попытаться немного успокоиться, сосредоточиться, снова взять контроль над своим разумом, что уплывает с каждой минутой всё дальше. Это сложно, но он тренировался, Намджун не зря с ним возился. Кое-как Сокджину удаётся спрятать свои клыки. Потому что даже если это слишком невыносимо — он не причинит Чонгуку боль. Только не так. Не тогда, когда он не может контролировать себя. Он на всякий случай ещё раз дёргает онемевшими руками, проверяя прочность ремня — и остаётся удовлетворённым его качеством и умением Чонгука завязывать действительно крепкие узлы. Сокджин снова открывает глаза, и его дыхание опять сбивается, когда он видит, как бета подползает к нему, целует напористо, глубоко, перенимая всю инициативу на себя, и трётся бёдрами и своим возбуждением о него. Сокджин сходит с ума. — Детка, ты такой красивый, — выдыхает альфа, едва сдерживая стон, когда руки Чонгука снова оказываются на его члене и ласкают узел у самого основания. — Повернёшься ко мне? Чонгук ничего не отвечает, — слово «детка» уже стало привычным и почти любимым — но улыбается и поворачивается, перекидывая свою ногу через его голову. Они часто любят ласкать друг друга так, но сегодня Сокджин буквально впивается своим ртом в его нутро, сразу выпуская язык, оглаживая сжимающееся колечко мышц и с нажимом проникая глубже. Чонгук мычит и его колени начинают дрожать в возбуждении. Альфа его в своём желании топит, чистом, концентрированном, но всё таком же приятном и родном. Чонгук снова берёт его возбуждение в свои руки, пачкается в смазке, трётся щекой, доверчиво, почти нежно, а потом обводит губами головку и снова берёт в рот, до самого горла и даже немного глубже. Сокджин мычит и подаётся головой вперёд, проникая ещё дальше. И это всё продолжается так долго, что Чонгук теряет нить времени, утопает в пространстве, в ощущениях, диких, почти животных. У него горло горит, а колени вот-вот разъедутся в разные стороны, мышцы подрагивают в приятном напряжении, а голова кружится так сильно, будто он уже давно не в себе. — Я сейчас, — стонет альфа и толкается сильней. Чонгук принимает всё без остатка, помогает себе руками, языком, и стонет оттого, какой Сокджин перед ним открытый. Впервые настолько уязвимый и зависимый. Чонгук кончает, не притронувшись к себе — только от его языка в себе, от его жара и томного шипящего голоса, что проникает куда-то глубже, чем в само сердце. — Мой альфа такой хороший и горячий для меня, и сладкий, — выдыхает Чонгук, поворачивая к нему голову. Он улыбается и стирает языком каплю спермы с уголка рта. — Только не плачь, — выдыхает Сокджин. Пелена возбуждения всё ещё застилает его глаза, но в них всё то же беспокойство, всё та же неприкрытая нежность и надёжность. — Это просто физиологическая реакция, — отвечает Чонгук, стирая свои слёзы с уголков глаз и поворачиваясь к нему лицом. Они снова целуются, ощущая во рту дикое смешение своих вкусов, и младший нашаривает на тумбочке купленные презервативы, роняя баночки со смазкой на пол. Чонгук отстраняется и разрывает упаковку зубами, раскатывая резинку по члену альфы. Он каждой клеткой своего тела чувствует сокджиново желание: такое большое, горячее, не терпящее медлительности. И сам желает так же сильно, пугающе сильно. Чонгук выливает достаточно смазки, может, даже больше, чем нужно, и приставляет головку к своему входу. И Джин без промедления толкается бёдрами вверх, проникает почти до конца и мычит с ним в унисон. И это всё ещё похоже на грёбанный сон. Они словно одичалые движутся навстречу друг другу, сталкиваясь до синяков, до розовых вмятин. Целуются снова и снова, настраиваясь на один ритм. Чонгук не понимает, что происходит. Он просто чувствует себя так сильно хорошо, боже. Он жмётся ближе, старается смотреть Сокджину в глаза, чтобы видеть в них любые изменения, но видит лишь бесконечное обожание. И это всё так важно. Но ему не хватает ещё немного, чтобы полностью потерять голову и сойти с ума, и утопиться в этих чувствах, не жалея ни о чём. И он тянется к ремню, в которых заключены хрупкие запястья его альфы, чтобы освободить его, чтобы Сокджин его обнял и Чонгук забыл обо всём на свете. — Нельзя! — вдруг рычит Сокджин, сжимая челюсти до невыносимой боли. Жаль только, что это не помогает. Осознание того, что собирается сделать Чонгук, окатывает его не ледяной водой, а новой порцией жара. Альфа внутри воет, топчет ногой, жаждет прикоснуться к любимому с силой, с нажимом, сломать его в своих руках, подмять под себя, пометить, укусить, укусить, укусить. Если Чонгук действительно развяжет его — всё определённо точно не закончится хорошо. — Я не сдержусь, пожалуйста, не делай этого, — скулит Сокджин, цепляясь за последние крупинки своего разума. Ему уже тридцать, но он так и не научился контролировать это, чёрт. Грёбанная сущность альфы, он ненавидит её. Чонгук смотрит на него, и ему действительно немного страшно. Нервный холодок проносится вдоль вспотевшей шеи, позвоночнику, уходит куда-то вниз, но там растворяется в жажде, в жаре, в непреодолимом желании. Он сглатывает, и вопреки словам Сокджина, развязывает тугой узел ремня и доверчиво заглядывает в глаза. — Я тут не для того, чтобы ты сдерживался. Я куда сильнее, чем ты думаешь, поэтому, пожалуйста, сделай со мной всё, что ты хочешь сделать. Потому что я тоже этого хочу, — шепчет Чонгук, наклоняясь к альфе ближе, обжигая дыханием. Возможно, он пожалеет об этом позже, но сейчас всё, чего ему хочется — это чтобы Сокджин обнял его. Как только сокджиновы руки оказываются свободными, он обнимает Чонгука с нечеловеческой силой, чтобы между их телами больше ничего не осталось, чтобы они слились в одно тело, втёрлись друг в друга атомами и чем-то ещё, что находится на глубинном уровне. Сокджин трётся носом о шею Чонгука, вбирает его запах в себя и так чертовски сильно хочет укусить. Младший прижимает его к себе ближе, уже почти не чувствуя себя. Он смотрит, как вокруг них плывут стены, воском тают простыни, а вместо потолка образовывается какая-то чёрная дыра, куда их вместе с кроватью затягивает. И это страшно. Но Сокджин крепко держит его и пальцы свои в его рот засовывает почти до глотки. Язык наружу вытаскивает и целует прямо с пальцами внутри, размазывает слюну по чонгуковому лицу, чтобы запах на него свой надеть, уже давно изученный, дарящий успокоение и одновременно с этим заводящий почти до безумия. Сокджин трётся об него своей плотью, почти агрессивно, почти болезненно, пальцы изо рта забирает и Чонгук за ними снова тянется, но натыкается на губы, и они снова целуются. Альфа заваливает его на спину, ноги себе на поясницу закидывает и снова входит, дикий темп устанавливает. И в глазах уже ни капли осознанности — там безумный огонь, которого Чонгук никогда в своей жизни не видел. Так вот, как выглядит гон. Неукротимый, жаждущий, дикий. Это вау, очень сильно и мощно. Как никогда ещё не было. Из Чонгука уже вырываются не стоны — первобытные хрипы. Он целует Сокджина куда достаёт: в скулы, подбородок, кадык, шею, грудь, и не может надышаться его потрясающим запахом. Сокджин просовывает свои руки под чонгуковы лопатки и приподнимает его, обнимая особенно сильно. А потом Чонгук чувствует запах сладкой крови, и ужасное осознание накрывает его так внезапно и сильно, что он почти с силой отрывает от себя альфу. У Сокджина губы пухлые, исцелованные, красные от собственной крови. Его руки покрыты свежими укусами разной степени: от незначительных белых, до болезненно-глубоких. И он смотрит на Чонгука как на своё сокровище, и кожу его, кажется, никогда прокусить себе не позволит. Только не так. — Господи, ты так сильно хочешь меня укусить? — Чонгук стонет, в спине до хруста прогибается от одного только осознания, на что старший идёт ради него. Чонгук смотрит на него как на брошенного щенка, рукой тянется и по скуле гладит, капли крови собирает, на свои губы помадой намазывает — и Сокджин целует его до потери пульса, до взорвавшихся в голове вселенных, до полного разрушения, без единого шанса собраться обратно. — Ох, пожалуйста, укуси меня. Пожалуйста, я хочу этого, хочу метку, хочу быть твоим. Для них уже нет пути назад. Не было, кажется, ещё с того рокового весеннего вечера, когда Сокджин на него все свои чувства обрушил, поцеловал дрожащими губами и вывернул Чонгука наизнанку. Сокджин повинуется, кусает. Больно и очень глубоко. Запечатывает свой запах на Чонгуке вместе с чувствами необъятными и неземными совсем, на другом, более глубоком уровне. Глубоком настолько, что туда невозможно добраться. Это больно, почти невыносимо. Чонгук хрипит, упирается пятками в матрас и задыхается. Но Сокджин обнимает его — и Чонгук забывает обо всём. У него лишь мелькает пугающая мысль, что так теперь будет всегда. Альфа отрывается от него, проводит по метке языком, пальцами, носом. Красный полумесяц блестит от слюны, переходит полной луной на шею — и это выглядит лучше, чем просто красиво. Сокджин думает, что эта метка создана для Чонгука. Что именно его метка создана для этого. Собственные искусанные руки были репетицией. Сокджин почти кончает от осознания того, что на Чонгуке теперь его метка. Он теперь его. Господи боже! Чонгук с трудом снова фокусирует взгляд. Слипшиеся от слёз ресницы мешают видеть. Волна дикой боли постепенно проходит и остаётся только что-то горячее и согревающее где-то внутри. Удивительное ощущение. И, боже, Сокджин так прекрасен над ним, в причудливых отражениях солнца за окном. Этот момент отпечатывается в памяти Чонгука всплеском, чистой эмоцией. Едва ли он хоть когда-нибудь сможет забыть всё это. И правда в том, что он хочет так же. Все два года на самом деле только об этом и думал. Ещё с тех пор, как впервые увидел побледневшую метку на нежной шее Тэхёна. Он находит в себе силы и толкается, переворачивая Сокджина на лопатки. И сразу, без прелюдий, без ненужных слов, без лишнего звука — кусает так сильно, как только может, с нажимом, с усилием — чтобы у Сокджина кроме него больше никого никогда не было. Потому что они пара. Они теперь связаны. И пусть у Чонгука нет клыков и метка не задержится надолго, позже Чонгук сделает это снова. Сокджин скулит, проталкивает в него свой узел и кончает так много и сильно, что бета почти захлёбывается в его плечо. Он даже не до конца осознаёт, что на сокджиновом члене уже какое-то время нет презерватива, потому что это всё слишком, он не справляется. Альфа отрывает его от себя и целует, целует, целует. И Чонгук больше не представляет себя одного. Он не понимает, когда начинается сцепка, когда внутри него самого что-то переворачивается. Чонгук теряет голову от такого удовольствия, которого в жизни ни разу не испытывал, которое с головой его укрывает, наизнанку выворачивает и заползает в каждую клетку, под кожу, в кости. Они рассыпаются на кровати и собираются заново в какую-то новую фигуру. И делают это снова, на полу, так и не сумев добраться до ванной. Чонгук стирает свои колени и локти, и задирает голову к потолку, когда Сокджин собирает его отросшие волосы в кулак и тянет на себя. А потом они трахаются в душе, даже не выкрутив смеситель в сторону тёплой воды. И Чонгук стирает себе спину о шершавый кафель. Но Сокджин его снова целует — и бета забывает обо всём. Чонгук перестаёт считать рассветы после второго, потому что в голове совсем ничего не остаётся. Сокджин ему вместе с телом всю душу вылизал, сцеловал каждое воспоминание, обнял его сердце. Чонгук под его руками рождается заново, заново учится ходить и дышать. И это больше всего, что он себе когда-либо осмеливался представить. Они занимаются сексом на кухонном столе, рёбра которого впиваются в кожу Чонгука, но он уже всего этого не чувствует. Малиновые лучи гуляют по его лицу, исцелованной груди, шее, бёдрам — и теряются где-то в тени изгибов. Его размазывает по столу, губы онемевают от непрекращающихся поцелуев, он уже не может даже хрипеть — только отчаянно-тихо выдыхать и задыхаться. Сокджин его под коленями держит, руками кожу полосует, шепчет что-то невнятное про любовь. И Чонгук снова за ним тянется, в оргазме теряется. Не собирается по частям больше. Потому что и так целый, переполненный альфой с головы до ног: его спермой, запахом, чувствами одними на двоих. Сокджин целует в плечо, кусает, лижет, говорит, что любит, и у Чонгука перед глазами всё скручивается и связь с реальностью пропадает. Последнее, что он видит — это испуганные глаза своего альфы.

***

Чонгук просыпается очень тяжело. Веки налиты свинцом, а тело ощущается одной большой открытой раной. Он не знает, сколько проспал, но судя по рассыпающимся звёздам за окном — довольно долго. Чистые простыни почти причиняют боль своей жёсткостью, а запах чистящих средств забивает ноздри. Немного свежего вечернего воздуха из приоткрытого окна отрезвляют затуманенное до этого сознание. К Чонгуку возвращаются воспоминания: первое, второе — всплесками, мазками, вибрациями. Он касается раны на своей шее, прислушивается к себе, к своей глубине. Боже, они правда сделали это. Чонгук провёл с Сокджином его гон, и они поставили друг другу метки. Всё его тело так сильно болит, мышцы подрагивают и ноют, каждый синяк неприятно зудит, и он даже не собирается трогать себя там, чтобы убедиться, насколько сильно он растянут, как чертовски сильно открыт. Но, боже, это так неважно. Чонгук получил от Сокджина метку — всё остальное херь собачья. Он силится встать — тщетно, напрягает голосовые связки, чтобы позвать своего альфу по имени, но получается только надрывно прохрипеть. Он снова заваливается на спину и шипит от дискомфорта. Сколько бы он ни тренировался — это всё же оказалось довольно сложно для него. Но и это не важно. Он будет тренироваться больше и станет выносливей. Главное сейчас — убедиться, что с Сокджином всё в порядке. Чонгук всё же приподнимается на локтях и выскребает свой голос со стенок лёгких, чтобы позвать Сокджина, но тот сам появляется на пороге спальни. Альфа выглядит… больше, чем просто хорошо. Сокджин вымывшийся, приятно пахнущий, отдохнувший и полный сил и живой энергии. Чонгук определённо точно этому не завидует, нет. У Чонгука никогда не получалось самообманываться. Но ещё Сокджин выглядит обеспокоенным и до чёрта виноватым, что волнует Чонгука гораздо сильней. Альфа прерывает зрительный контакт, проходит к прикроватному столику, ставит туда поднос с горячим куриным супом и садится на самый край кровати, несмело касаясь чонгуковой руки. Между его бровей залегла складка, выдавая его истинный возраст. — Прости, мне правда жаль, — говорит Сокджин, сжимая руку Чонгука. — Это я к тебе пришёл. И я тебя почти силой заставил это сделать, так что не тебе тут просить прощения, — хрипит Чонгук, пугаясь собственного голоса. — Нет, всё не так. Я мог сопротивляться. Я чувствовал, что мог, но в какой-то момент просто перестал это делать. — И что, теперь жалеешь? — Чонгук не осознаёт, насколько громко и болезненно сглатывает. Он вот ни о чём не жалеет. И никогда бы не. Только не когда он рядом с Сокджином. Потому что Чонгук влюблён. И он это давно принял. — Жалею, — выдыхает старший, поднимая глаза на своего бету. Чонгук неосознанно напрягается. — Совсем не так я хотел поставить тебе метку. Только не так. И это вся причина? — Это единственное, о чём ты жалеешь? — а в голосе одна только неприкрытая надежда. — Ещё немного о том, что затрахал тебя до потери сознания. — Боже нет, я не дам тебе думать, что ты был настолько хорош, что я отключился, — закатывает глаза Чонгук, и Сокджин, откидывая голову, заразительно смеётся. Складка между его бровями разглаживается и это, пожалуй, самое важное. Альфа нежно проводит узловатыми пальцами по его щеке, заправляет прядь тёмных волос за ухо и ведёт рукой ниже, к метке, которая пока ещё слишком чувствительная. — Серьёзно, прости. Ты проспал почти тринадцать часов, и я испугался, когда не смог тебя разбудить. Я не позаботился о тебе как следует во время гона, поэтому позволь мне сделать это сейчас. Я приготовил суп, я накормлю тебя, а потом обработаю все твои синяки и вымою в душе, хорошо? Мне жаль, что ты видел не самую лучшую сторону меня. Чонгук не выдерживает и взвывает, утыкаясь Сокджину в шею, носом в свою метку. И от одного лишь осознания того, что это его метка — внутри что-то приятно дрожит. — Ты не можешь быть таким, — выдыхает младший. — Каким? Идеальным, блять! Что тут непонятного?! — Таким хорошим со мной. — Я не могу быть другим, прости, — Сокджин обнимает его, касается нежно и улыбку прячет в его волосах. — Особенно с тобой. — Хватит извиняться. — Тогда что мне говорить? — Что ты любишь меня. — Я люблю тебя, так сильно и долго. Я знаю тебя пять лет — и это моё лучшее время, и теперь я твой, а ты мой. Мы пара, мы вместе, и я люблю тебя. — Всё, хватит, — бурчит Чонгук в сокджиново худи. — Этого достаточно. Альфа замечает красные кончики его ушей и улыбается. — Ладно. — Я тоже люблю тебя. Ты знаешь, — через какое-то время отвечает Чонгук. — Я знаю. Тебе не обязательно говорить об этом. В конце концов, не всякий попрётся проводить бешеный гон со своим парнем. Ты так хотел мне помочь, спасибо. — Твоя благодарность нравится мне больше извинений. — Тогда буду говорить тебе спасибо каждый день, — улыбается альфа, а потом чуть тише, набравшись смелости, продолжает. — Мне уже почти тридцать, но я впервые проводил свой гон с кем-то. Никто для меня раньше такого не делал. Я всегда был тем, кто в отношениях отдавал больше, и думал, что это нормально, потому что я альфа. Но ты научил меня открыто принимать всё, что ты можешь мне дать. И я люблю тебя ещё больше, чем раньше. — Иди ко мне, — Чонгук тянет альфу в постель и потом ещё долго не может отпустить. Мог ли он знать пару лет назад, что Сокджин станет его всем, его семьёй, частью его самого? Он почти ненавидит старого себя, который потерял с Сокджином так непозволительно много времени. И, наверное, он никогда не перестанет жалеть о всех упущенных возможностях. Но сейчас ему двадцать пять, он лежит в постели с самым любимым мужчиной в его жизни, и у них впереди целая жизнь, чтобы сделать её ещё лучше. О том, что после всего, что между ними было, не избежать последствий, Чонгук успешно забывает.

***

Если после того, что между ними было, пропустить все похожие друг на друга дни, то самые важные события для Чонгука можно будет уместить в несколько часов. Он успешно пропустит все подколы Намджуна и чересчур настойчивые попытки Чимина выпытать все подробности их «бешеного траха в квартире, мать его, Джуна, ебать вы смелые! Он меня, после того, как я дрочил в его ванной, на порог не пускает! Что за несправедливость?! Он меня совсем не ценит, а я же такой замечательный, чтоб его черти драли! Хотя нет, погоди, не говори всё сразу. Мне нужно аморально подготовиться. Официант, можно святой воды за пятый столик?!». Он даже, пожалуй, пропустит преувеличенно обыденную реакцию своей мамы на его метку. Она лишь закатит глаза и скажет: «Ну, это было предсказуемо», а папа, как всегда расчувствовавшись, полезет обниматься и говорить, что Чонгук, оказывается, уже совсем взрослый. Он пропустит успешную защиту проекта на работе и быстро распространяющиеся слухи о его возможном повышении, он пропустит свои усиленные тренировки по боксу с личным тренером из-за дополнительной мотивации в виде того, чтобы не отключиться во время их следующего совместного гона, который, он уверен, они проведут вместе. Он пропустит и тот момент, когда Тэхён заберётся к нему на колени, восторженно рассматривая метку, сравнивая со своей, пока самое прекрасное в мире создание в виде его дочки своей маленькой милой ручкой не потянет за полы его рубашки, привлекая к себе всё внимание. Чонгук с удовольствием пропустит свою слабость, интоксикацию, ломоту в костях и жуткую головную боль. Он пропустит волнение Сокджина, его тщетные попытки узнать, что случилось и искреннее желание помочь. Его вдруг начнёт раздражать дорама, которую он любил смотреть с альфой по вечерам, и Чонгук просто заснёт в конце вечера на его плече, не увидев разочаровывающего финала. Быстрее всего он пропустит момент, когда в очередной раз оттолкнёт руку Сокджина и скажет, что хочет побыть один. Ужасное мгновение своей грубости, в которое он больше не хочет возвращаться. Он не пропустит, пожалуй, только до боли простой и судьбоносно очевидный вопрос Тэхёна: — Возможно ли, что у тебя с Сокджином будет ребёнок? Вы предохранялись? Чонгука будто водой холодной окатывает — замёрзшей и неожиданно обжигающей своей колкостью. — Мы не… но это же не значит, что я мог сразу. Я же всё-таки бета, — пытается ответить Чонгук, а в голове только бегущей строкой «Может!». Может, ещё как может. Чонгук это знает. Он был весь в сперме Сокджина — и внутри и снаружи, и у них была сцепка. Не одна — много. И у Чонгука вообще не было вариантов, чтобы не. — Чёрт! — он до боли оттягивает свои волосы, чтобы хоть немного прийти в себя. Тэхён садится около него, успокаивающе гладит по плечу. — Не хочешь детей? Или не хочешь конкретно от Сокджина? — спрашивает омега. Чонгук не знает, как можно не хотеть детей от Сокджина. Это же… ну, это же Сокджин. Разве это не объясняет всё? — Хочу. Но я не готов, по крайней мере не сейчас. Мне кажется, я не смогу. Чонгук смотрит на Тэхёна и ищет в нём ответы на все свои вопросы. У Тэхёна блестят глаза, светится кожа, и весь он сияет так ярко, что можно ослепнуть. Омега становится ещё красивей, когда берёт Хоуп на руки, когда целует её в щеку, когда та приносит ему корявые рисунки семьи и говорит, что хочет стать такой же красивой, как папа. Он расцветает ещё сильней, когда рядом появляется Хосок — и их становится трое, и ровно во столько раз хорошеет Тэхён. Чонгук всегда думал, что у них с Сокджином будет что-то похожее. Может, не такое сладкое, но что-то своё, особенное. Когда-то. Не прямо сейчас, не уже, боже. — Почему ты думаешь, что не сможешь? — Потому что я не похож на тебя. Во мне нет ничего… из того, что должно быть у родителя. — Ты сможешь всему научиться, — Тэхён осторожно перекладывает свою ладонь с его плеча на колено и мягко, нежно поглаживает, пытаясь успокоить. А потом заглядывает в глаза. — Я помогу тебе. Ты же веришь мне? Чонгук накрывает его ладонь своей и несмело кивает. Он верит. Тэхён за свои двадцать семь пережил столько, что представить сложно. И Чонгук когда-то был в него влюблён. Правда, он уже совсем не помнит то чувство. Было ли оно настоящим? Было ли хоть вполовину таким же сильным и основательным, как сейчас? Чонгуку иногда кажется, что он только с Сокджином рядом по-настоящему любить научился. Но правда в том, что Чонгуку страшно. Сокджин стал центром его вселенной. И иногда ему хочется отдать альфе больше, чем он может. Пример с гоном должен был стать хорошим уроком, но Чонгук ослеплён, возможно, слишком сильно. И это пугает в два раза сильней. Он теперь помечен и возможно носит их общего ребёнка. И что же ему делать дальше? — Давай для начала убедимся, так ли это, — предлагает Тэхён.

***

Чонгук пропускает момент покупки нескольких тестов на беременность и пять минут ожидания длиной в три вечности. Но у него не получается пропустить две злосчастные полоски на каждом. И почему-то мокрые щёки, и холодный кафельный пол в ванной комнате, и абсолютная растерянность, и незнание, что делать дальше. И первая ночь за два года не в их общей квартире. Дома, у родителей, как в старые добрые, когда он был легкомыслен и свободен. И тщетные попытки родителей узнать, что же случилось. — Вы решили расстаться? — всё же спрашивает мама, ласково и тихо, но Чонгука прошибает током до самих костей. — Нет. В смысле, конечно нет, — он прочищает горло. Даже сама мысль о том, что они могли бы… по-настоящему могли бы расстаться… Чонгук не допустит её существования в своей голове. Потому что Сокджин любит его больше себя самого. Потому что Чонгук уже не помнит себя до него. Потому что теперь у них будет… Да, у них будет ребёнок. У Чонгука несколько пропущенных от Сокджина и пару смс, на которые тот ответа так и не получил. Он пишет «Расскажи мне, что между нами происходит?», вдогонку «Прости, если я сделал что-то не так» и добивающее «Давай поговорим… пожалуйста». — Кое-что действительно произошло, мам, но мы не расстаёмся. Всё хорошо, я в порядке, — Чонгук находит в себе силы на вымученную улыбку. Желания признаваться родителям в собственной беременности совсем нет. Не сейчас, когда он не разобрался, что делать со своей жизнью дальше. Чонгук пишет «Всё в порядке», добавляет «У нас всё хорошо» и добивает «Я просто хочу побыть один, устал». После этого ночью его снова будет тошнить в туалете, и утром следующего дня Чонгук прогуглит все сеульские клиники и прочитает больше тысячи нудных отзывов о врачах. Он будет долго регистрироваться на сайте и наконец запишется к лучшему доктору. И Чонгук в этом себе, наверное, никогда не признается, но где-то в глубине души он не хотел, чтобы завтра наступало. Он не хочет через всё это проходить. Потому что это пиздецки страшно.

***

«Самый лучший» — говорили они, «Профессионал своего дела» — утверждали другие. — Блять, нет! — срывается Чонгук, когда зарекомендованный доктор Мин Юнги говорит ему обыденным голосом «У вас будут двое». Он не готов даже к одному. Что значит двое? Он не сможет, нет. — Могу записать на аборт. Есть свободное окошко в среду, — Юнги поправляет очки в толстой оправе и приспускает маску, обнажая белые зубы в насмешливой улыбке. Он протягивает бете чёрно-белый снимок. На нём пока только мутные неопознанные объекты, но Чонгук уже слышал, как быстро и сбивчиво стучали их сердца. Он не находится с ответом, опешивший от такого заявления. — Я не смогу сразу двоих, — только и выдавливает он, до боли растирая свою почти зажившую метку. Он всё ещё так хорошо помнит крики Тэхёна из операционной во время родов, такие громкие и болезненные, на грани жизни и смерти, которые, будь Чонгук на его месте, разодрали бы его горло. — Ты настолько здоровый, что можешь коня родить, — некрасиво шутит Юнги и откидывает голову на плечо в приступе смеха. Чонгук просто не знает, что сказать. — Хорошая физическая форма, отсутствие плохих привычек, сбалансированное питание, спорт. Серьёзно, ты настолько здоров, что это даже пугает. Чонгук давится собственными возмущениями и выбегает на улицу в расстёгнутой куртке в конце ноября. Холодный воздух обманчиво ласково забирается под куртку, ласкает кожу на шее, гладит мягкие волосы. Чонгука это не отрезвляет. У него будет ребёнок, мать его! Двое сразу! Он разжимает свою ладонь с мятым снимком и думает о том, что нужно рассказать хоть кому-нибудь. Нужно рассказать Сокджину. Потому что у него больше нет сил держать всё это в себе. Сокджин любит детей, он любит его, и даже несмотря на то, как Чонгук себя в последнее время грубо вёл, тот всё ещё хочет семью. И всё у них будет хорошо. Да, именно. Он всё расскажет. Сегодня.

***

Чонгуково «сегодня» длится неделю. И вот где он — сидит на диване и пялится в уже изученный вдоль и поперёк снимок их детей, продолжая игнорировать звонки и сообщения альфы. Почему это так тяжело произнести вслух? Сказать это — означает признать, осознать. Чонгуку не хватает смелости сделать это. Он видит, как рушатся их отношения, как он отталкивает Сокджина с каждым днём всё дальше, заставляет его волноваться и причиняет боль, но просто не может остановиться. Продолжить свои мысли бете не даёт до боли родной голос, который почему-то именно сейчас отдаётся глухой болью глубоко внутри. — Вот ты где, — устало звучит со стороны входа в гостиную. Чонгук даже оборачиваться не осмеливается. Только не после всего, что он сделал. — Мог просто написать мне, что хочешь побыть один. Зачем игнорировать? Я волновался. Сокджин подходит к дивану так тихо, что Чонгук вздрагивает, когда матрас прогибается на второй половине. Они сидят в тишине. Секундная стрелка на часах еле волочится. Альфа с осторожностью кладёт свою руку на его плечо и слишком по-дружески похлопывает. Будто всё вернулось на несколько лет назад. Будто между ними совсем ничего не было. Это больно. Это, блять, так сильно ранит. Потому что это расстояние между ними такое непроходимое из-за Чонгука. Вся чертовщина, что сейчас между ними происходит, образовалась по его вине. Он не знает, откуда находит в себе силы взглянуть на альфу, впервые за неделю не избегая прямого ответного взгляда. Сокджин выглядит уставшим. Тени залегли под его глазами, веки кажутся тяжёлыми, почти неподъёмными. Морщинка приютилась меж густых бровей, и росчерком пересекает его лоб неглубокая линия. Он выглядит намного старше, чем есть на самом деле. Господи, Чонгуку так сильно жаль, что именно он причина того, почему Сокджин сейчас такой уставший. Альфа смотрит на него в ответ, пытается из глаз правду выскрести, но только пустоту находит, пугающую и глубокую. Но они должны поговорить обо всём, что между ними происходит, боже. — Ты можешь мне обо всём рассказать, ты же знаешь? — говорит Сокджин. — Что угодно. — Знаю, — выдыхает Чонгук. Без воздуха лёгкие начинают гореть. Это и к лучшему — быстрее задохнётся. — Ты можешь сказать мне, если нашёл кого-то, кого полюбил больше, чем меня. Или если ты устал от наших отношений и тебе нужен перерыв. Или… ты разочаровался во мне, когда увидел мою не самую приятную сторону во время гона. Ты можешь мне что угодно рассказать и всё будет в порядке. Почему у Сокджина такой несчастный вид? Почему он говорит такие слова даже несмотря на то, что ему так сильно больно? — Ты говорил, что не отпустишь меня, — болезненно кривится Чонгук. — Говорил, — кивает альфа, — Но это не имеет смысла, если ты не хочешь. Я не хочу, чтобы ты находился в отношениях, которые обременяют тебя, даже если они со мной. — Нет, мне нравятся наши отношения, — Чонгук закусывает губу до красноты, и изнутри него почти вырывается вой. Если он сейчас не объяснится, то Сокджин его просто отпустит. Чонгук всё собственным молчанием разрушит. Но почему же это так трудно произнести вслух? — Если дело не в том, что ты во мне разочаровался, тогда скажи, в чём? — Сокджин разворачивается к нему корпусом и бережно берёт его руки в свои. — И мы решим это вместе. Какая бы причина ни была, мы вместе с ней разберёмся, слышишь? Тебе не обязательно переживать что-либо в одиночку. У тебя ведь есть я, помнишь? Чонгук сдаётся. Он полностью обезоружен перед старшим. Он его так чертовски любит, что даже до боли пугающее будущее не заставит его от всего этого отказаться. Чонгук на секунду прикрывает глаза. Он скажет это через три, два, — У меня… у нас будет ребёнок. Два ребёнка. Через семь с половиной месяцев. …один. Чонгук не может прочитать ровно ничего на лице альфы. У него грудь горит, а в горле на внутренних стенках лёд раскалываться начал. Сокджин неожиданно дёргается, осмысливает, понимает, а потом падает в чонгуковы объятия, носом в шею утыкается, по метке губами проводит и скулит так громко, что уши закладывает. — У нас будут дети. У нас с тобой будут дети, спасибо, спасибо, — Сокджин шепчет быстро и невнятно, и плечи его содрогаются слишком ощутимо. Чонгукова футболка быстро намокает. — Не плачь, — просит младший и обнимает его. Глаза покалывает, горячие слёзы уже просятся наружу. Он сказал, он правда сказал это. — Не могу, — хнычет Сокджин. — Зачем ты делаешь меня ещё счастливей? Я себе столько всего ужасного напридумывал, пока ты молчал. Не молчи, ладно? Говори со мной, я знаю, что это сложно, но пожалуйста, просто говори. Чёрт, у нас будут дети, поверить не могу. Чонгуку всё ещё страшно, но Сокджин цепляется за него как за самое ценное, что есть в его жизни, поэтому неважно, как они будут дальше. Главное, что вдвоём. Нет, теперь их будет вдвое больше. И они будут любить друг друга в два раза сильнее. — Всякий раз, когда мне кажется, что я уже не могу быть счастливей — ты говоришь или делаешь что-то, что делает меня ещё более счастливым. Спасибо. Я люблю тебя, так сильно люблю, знал бы насколько — испугался бы, — шепчет альфа. — Я знаю, хён. И я не боюсь, — Чонгука гораздо больше пугают собственные чувства. То, как сильно он в него влюбился, как всё ещё продолжает влюбляться, каждый день, и его сердцу сложно уместить всё это в себе. Его чувства настолько огромные, что не похожи на падение, а скорее на состояние вращения, когда ноги вот-вот оторвутся от земли и ему вовсе не понадобится твёрдой поверхности. Это страшно: шатко и ненадёжно. И в любой момент можно оступиться и тогда ни по каким осколкам не собраться заново, но боже, ради такого точно стоит жить. — Подожди, — вдруг отшатывается Сокджин с таким странным ужасом в глазах, что у Чонгука противный холодок по позвоночнику проходит. Сокджин крепче сжимает его плечи. — Ты не говорил мне, потому что на самом деле не хотел… от меня… ты хотел сделать… — старший болезненно изламывает брови и боится произнести вслух то, о чём подумал. Чонгук тянется стереть его слёзы и погладить по раскрасневшимся щекам, а после обязательно прижаться своим лбом к его. — Боже нет, ни разу. Я не думал об этом. Никогда, слышишь? Я бы никогда, правда. Даже если бы это случилось после нашего самого первого раза, я бы нет. — Чонгук спешит целовать его через каждое слово. И это абсолютная правда. — Я не говорил, потому что растерялся. У меня была жуткая интоксикация и я уставал буквально от всего. Я злился на свой организм за то, что устаю от элементарных вещей, и у меня постоянно болела голова. И мне правда страшно от всего, что происходит сейчас. И я не знаю, как мы со всем этим справимся. Но я ни на секунду не допустил мысли о том, что могу отказаться от них. Это же твои дети, как бы я мог сделать это с ними? Это наши с тобой дети, которых я за одну неделю так сильно полюбил, что мне вдвойне страшней, если с ними что-то случится. Я не знаю, как Тэхён справился с потерей. Я его раньше, оказывается, совсем не понимал. Но теперь, когда я чувствую всё это, то понимаю, что точно умру, если с ними что-нибудь случится. И меня пугает это. Хён, прости, что не сказал тебе, прости, что так долго скрывал. Я люблю тебя, я не собирался делать того, о чём ты подумал. Чонгука прорывает на слова, и он уже не может остановиться. Сокджин его собой укутывает, обнимает крепко и слушает всё так внимательно, как будто от этого зависит его жизнь. — Чонгук-и, — ласково тянет альфа. — Я бы мог обмануть тебя. Мог бы сказать, что ничего не изменится и всё будет хорошо, что я обо всём позабочусь, поэтому тебе не о чём волноваться. Хотел бы я так сказать. Чёрт, почему я не могу? — он начинает злиться. — Это нормально. Никто не может гарантировать счастливого будущего. — Ты прав, но я бы правда хотел сказать, что твоя жизнь не изменится. Но правда такова, что тебе придётся на какое-то время отказаться от своей обычной жизни. Мне тоже. И нам нужно будет многому научиться. — Я знаю это. — Я не гарантирую тебе сладкую жизнь без трудностей. Нам будет сложно во многих вещах. Но я могу тебе гарантировать, что я буду рядом в каждый момент твоей растерянности, апатии или гнева. И приложу все свои усилия, чтобы ты ни на секунду не пожалел о том, что ты выбрал меня. Я умею готовить, убираться, научусь и заботе о детях. Я уже забыл, что значит быть семьёй. В моей голове остались лишь обрывки счастливых моментов с ними, но ничего из этого я не могу использовать, чтобы облегчить тебе жизнь. Но я буду учиться. И буду рядом. Это то, что я могу тебе обещать. Поэтому выходи за меня, пожалуйста. У Чонгука сердце бомбами взрывается. — Хён, ты… — Подожди, не отвечай, — Сокджин срывается с места и скрывается в спальне, громко хлопая дверью, выводя младшего из транса. Чонгук смотрит на закрытую дверь. Что только что произошло? Сокджин сказал ему, что всегда будет с ним. Он сказал, что хочет с ним семью, хочет детей. Быть не просто парой — стать семьёй. Чонгук когда-то хотел стать для Сокджина семьёй и думал, что ни на шаг к этому не приблизился за все три года. Они были парой, были друзьями и чем-то большим, чем возлюбленные, но всё равно не дотягивали до семьи. Но альфа сказал, что у них будет семья, и Чонгук вдруг чувствует, что именно к этому все три года и стремился. Старший возвращается спустя почти целую вечность. Он подходит к дивану, вплотную к Чонгуку, и опускается на колени, кладя свои руки на его ноги. Он протягивает бархатную коробочку и просит тихо совсем: — Открой. Чонгук уже знает, что там, но всё равно удивляется, когда видит тонкое кольцо из белого золота с рассеянными по периметру мелкими камушками. — Оно со мной уже два года. С того нашего первого разговора о свадьбе, когда Хосок мирился с Тэхёном на нашей кухне. — Почему ты не отдал мне его раньше? — Потому что ты выглядел так, будто тебе это совсем не нужно. Я не хотел давить на тебя, не хотел торопить и заставлять волноваться из-за того, что тебе сложно мне отказать. — Я бы не сделал так, — Чонгук сам не понимает, как сползает с дивана и оказывается на коленях, лицом к лицу с Сокджином. — Прости, что заставил тебя думать, что мне это не нужно. — Но ты тогда был ещё не готов, и это было нормально. — Возможно, мне просто было страшно. Но я больше не боюсь, — улыбается бета и обнимает Сокджина изо всех сил. Тот утыкается ему в шею, и они стоят так какое-то время, пока не затекают голени и стопы. Чонгуку хочется зациклить этот момент и проходить его по кругу, словно день сурка. Осенний вечер ломится в окно. — Так что, наденешь на меня кольцо? — немного отстраняется Чонгук и протягивает руку, оттопыривая безымянный палец. — Это значит «да?» — от переизбытка эмоций закусывает губу альфа. — Дурак, я ношу твоих детей. Конечно это «да», — смеётся Чонгук, откидывая голову к плечу. — Но если бы… если бы не это, ты бы всё равно же сказал бы мне «да»? — уточняет Сокджин. Чонгук не может перестать смеяться. Из всех возможных людей, из всех альф, бет и омег ему достался именно Сокджин — его самый лучший и самый неуверенный в себе мужчина. Чонгук его так сильно любит, кто бы знал. — Это всегда было «да», тебе не стоило даже спрашивать.

***

Всё происходит слишком быстро: Сокджин делает традиционный поклон его родителям, Чимин ноет, что должен был жениться первым и напивается до состояния, когда можно обблевать джемпер Намджуна и не оправдываться. Осень продолжает ломиться в окно, у Чонгука болят суставы. Тэхён с Хосоком две недели выбирают им свадебный подарок, а доктор Мин Юнги даёт послушать Сокджину быстро бьющиеся сердца их малышей, а потом откачивает успокоительными. И как-то между всем этим Чонгук находит себя в примерочной одного из свадебных салонов. — Это не то, — мычит Тэхён, прикладывая к Чонгуку уже десятую модель пиджака. — Это тоже не твой стиль… а в этом ты будешь выглядеть лучше меня. — Разве я на своей собственной свадьбе не должен выглядеть лучше всех? — издаёт смешок младший. Прошло уже сорок минут с начала примерки, а он не любит долго выбирать. — Только после меня, — смеётся омега, но резко прерывается, выдохнув долгожданное: «Вот это идеально!» Мысли о будущем всё ещё пугают Чонгука, но в одном уверенности ему не занимать: он хочет идти в неизвестное будущее вместе с Сокджином. И этого более, чем достаточно, чтобы продолжать.

***

День свадьбы неумолимо приближается. Чонгук не успевает считать дни. Осень бушует за окнами буйными соцветиями, пышным золотом, сфалеритом. Тэхён, полностью погружённый в организацию их свадьбы, говорит что-то про золотые гирлянды, про арку из хвои, уютный ресторан на берегу озера за городом, этническую гостиницу и свадебный торт. Но у Чонгука внутри ещё два бьющихся сердца помимо его, и он не может думать ни о чём другом. Он неосознанно гладит свой подтянутый живот, на котором лишь намёк на беременность. Это всё действительно правда? У него будут дети. От Сокджина, от его альфы. И на следующей неделе они поженятся. — Ты совсем меня не слушаешь, да? — спрашивает Тэхён со снисходительной улыбкой, присаживаясь перед Чонгуком на корточки и поглаживая руками его колени. — Прости. — Всё нормально. Такое часто бывает перед свадьбой. Я тоже таким был. Тебе страшно? — Нет. Уже нет, — выдыхает Чонгук. — Я просто… не могу поверить, что это стало моей реальностью. — Понимаю, — омега укладывает свой подбородок на колени младшего и смотрит на его толстовку, собравшуюся складками в районе живота. — Вот бы мне так. — Как? — Чтобы внутри меня тоже кто-то был, — кивает Тэхён. — Знаешь, я хотел большую семью, пятерых детей и жить на ферме неподалёку от родителей вместе с Хосоком. Но моя реальность такова, что я еле смог родить одного ребёнка, живу от родителей в тысяче километрах и работаю дизайнером в самом большом журнале Кореи, — омега поднимает голову и смотрит Чонгуку в глаза. — И эта реальность оказывается ничуть не хуже той, о которой я мечтал. Я всё ещё могу навещать родителей, могу себе позволить купить загородный дом, чтобы превратить его в ферму, и усыновить ещё четверых детей. И я с Хосоком. Это, возможно, не та реальность, о которой я мечтал, но я не хочу от неё отказываться. А ты? Чонгук всегда знал причину своей давней влюблённости в Тэхёна. Даже не зная его истории, он проникся его интересными мыслями, его взглядами на жизнь, на мир, на людей. Тэхён уникальный человек. — Даже если это пугает, я не собираюсь отказываться, — отвечает Чонгук. Тэхён улыбается своей самой красивой улыбкой.

***

На Чонгуке чёрный бархатный костюм с голубой рубашкой на завязках, часть тёмных волос собрана в пучок. Он смотрит на себя в зеркало и поправляет застёжку на наручных часах. — Чёрт, ты не можешь выглядеть так хорошо, — ноет Чимин, скрестив руки на груди и закатывая ярко подведённые глаза. — Это всё из-за костюма, — отрезает Чонгук, чтобы Чимин побыстрее отстал. — Тэхён его для меня выбрал. — У Тэхёна талант преображать людей, — произносит только что зашедший Хосок. За три года знакомства, Чонгук с Хосоком неплохо поладили. Старший, наконец воссоединившись с Тэхёном, стал намного мягче. Будто до этого скрывал настоящего себя за бронёй безразличия. Но Чонгук уже знает, как сильно и искренне тот может плакать. Как может заразительно улыбаться, как нежно умеет смотреть на Тэхёна и каким неисправимым ребёнком становится рядом со своей дочкой, которая так сильно на него похожа. Чонгук помнит, каким чувствительным стал Хосок, когда впервые узнал о его беременности, как его это тронуло. Он тогда так осторожно к нему прикоснулся, что у Чонгука дыхание перехватило. От Хосока пахло нежностью, заботой и лёгким волнением. Возможно, если бы не это — они бы так и не смогли до конца принять друг друга. Поэтому Чонгук благодарен своим ещё неродившимся детям за всё, что сейчас с ним происходит. Пусть даже он был растерян и совсем не знал, что делать, сейчас он может назвать их по имени и чувствовать себя особенным. Тэхён бросает полный нежности взгляд на своего альфу, а после мягко подходит к Чонгуку, поправляя бутоньерку с лилией на бархатном пиджаке, и сдувает крохотные пылинки с плеча. — Ты готов? Чонгук смотрит в глаза Тэхёна и находит там все свои ответы. Он бросает взгляд на Намджуна с Давон, что крепко держатся за руки и ободряюще улыбаются ему. Он смотрит на Чимина, который держит лицо, но на самом деле борется со слезами. Он переглядывается с Хосоком, с который стоит у двери и держит на руках прекрасную Хоуп. Он переводит взгляд на своих родителей, что по-особенному смотрят на него. Рядом самые драгоценные люди. Ещё один ждёт его у алтаря, и два новых самых важных человека сейчас у него внутри. Мог ли он когда-либо стать более счастливым, чем сейчас? — Я готов, — кивает им всем Чонгук и улыбается. — Тогда пойдём.

***

Мама держит его за руку и ведёт по каменной дорожке вдоль озера, через прекрасную хвойную арку с золотыми гирляндами, которую так долго готовил Тэхён. Она ведёт его вдоль столиков, за которыми сидят родственники и близкие друзья. Краем глаза Чонгук замечает, что Чимин всё же рыдает раньше времени в намджуново плечо, размазывая подводку по щекам, и он слышит, как альфа тихо замечает, что с таким зарёванным лицом Чимина никогда не возьмут замуж. — Мам, я хорошо выгляжу? — взволнованно спрашивает Чонгук. — Ты выглядишь самым потрясающим. Ты такой красивый, — улыбается она, сжимая его руку чуть крепче. — Но тебе нельзя волноваться. — Знаю, просто… мы же не торопимся со всем этим? — А ты как чувствуешь? — посмеивается альфа. — Готов ещё ждать? Хочешь, чтобы Сокджин состарился к тому моменту, пока ты решишься? — Нет, — он отвечает улыбкой. — Я больше не хочу ждать. И не хочу заставлять его ждать. Просто мне нужно было это от кого-то услышать, — он поворачивает свою голову к матери и блестит на неё своими глазами. — Спасибо, что сказала это. — Чонгук, каждая пара двигается в своём темпе. Кто-то справляется за неделю, кому-то не хватает всей жизни. И нет ничего плохого в вашей динамике, — она тянется своей рукой и заправляет выбившуюся прядь обратно в причёску. — Ты знаешь, я не из тех родителей, кто будет указывать, с кем тебе быть и кого любить. Я бы в любом случае не высказалась плохо ни о ком, кого бы ты привёл, потому что это твоя собственная жизнь. Но ты привёл Сокджина, и это лучшее, что ты мог сделать для меня, как для матери. Я вижу, как сильно он тебя любит и ценит, как дорожит тобой. И это делает меня счастливой. Ты сделал этот выбор для себя, а не для кого-то, но я так им горжусь. Горжусь тем, что ты достаточно ценишь себя, чтобы выбрать кого-то настолько хорошего. И ты его любишь. И скоро у меня будут прекрасные внуки независимо от того, кем они презентуются. — Ма, не плачь, — Чонгук с особой нежностью утирает её слёзы. — Эй, аккуратней, — улыбается она. — Макияж испортишь. Они недолго смеются, а потом чуть громче начинает играть музыка и Чонгук понимает, что пора. — Спасибо. Я счастлив услышать это от тебя. Я правда люблю Сокджина. Просто немного волнуюсь, потому что он слишком хорош для меня. — Джин сказал про тебя то же самое, когда просил моего благословения, — улыбается она. — Вы подходите друг другу. — Да, — смеётся бета. — Да, мы отличная пара дураков. Чонгук продолжает улыбаться и наконец решается посмотреть вперёд. Сокджин ждёт его там. В белом велюровом костюме с прозрачным воротником, украшенным камнями. На его уложенных волосах красивый венок из живых лилий, пухлые розовые губы блестят от блеска, а на щеках блестят крупные блёстки — и весь он похож на внеземное существо. Такой красивый, воздушный, даже немного ранимый. И теперь он будет только его. Чонгук почти задыхается от этой мысли, от переполняющего чувства внутри и тяжело скрываемой гордости и радости. Он только сейчас по-настоящему осознаёт, что ему достался самый лучший мужчина, которого он только мог встретить. И он идёт к нему самыми смелыми шагами. — Ты такой красивый, — говорит альфа, беря его за руку, нежно улыбаясь его маме, когда та отходит в сторону. — Это мои слова, — Чонгук переплетает свои пальцы с сокджиновыми. — Я их первым сказал, так что они мои, — смеётся альфа. Чонгук уже хочет возразить, но начинается церемония. Всё происходит как в тумане: они делают поклоны всем присутствующим, слушают длинную речь ведущего церемонии и не разжимают ладони до самого конца. Когда приходит время произнести клятвы, они одновременно поворачиваются друг к другу и не могут отвести взглядов. Сокджину нужно начинать произносить свою клятву, но он выжидает несколько долгих минут, будто не в силах насмотреться на любимого, а потом набирает в лёгкие побольше воздуха и несмело начинает: — Я помню, как увидел тебя впервые. В тот день была годовщина смерти моей семьи, а я должен был вести первую в своей жизни пару в качестве преподавателя. Я не мог сложить двух слов и больше не мог продолжать жить дальше. Но ты вошёл в аудиторию и улыбнулся мне, извинился за опоздание и внимательно слушал всё, что я говорю. Ты внимал каждому моему слову, и я находил в себе силы говорить дальше. Ты заговорил со мной первым и сказал, что придёшь завтра. И мне захотелось дожить до завтра. Я каждый день просыпался с мыслью, что увижу тебя, что смогу тебе улыбнуться, смогу рассмешить тебя, увидеть твою улыбку, быть её причиной. Ты не знаешь этого, но ты был тем, кто спас меня. Я не знал твоей принадлежности, не знал твоего запаха, но я влюбился в твою душу, во всё, что есть в тебе, в каждое твоё проявление. Чон Чонгук, спасибо, что не дал мне отступиться от тебя, спасибо, что сделал первый шаг, даже если было очень страшно. Спасибо, что доверился мне, был честным, и ни словом ни делом ни разу не позволил усомниться в себе. Я люблю тебя. Я благодарен тебе. Я хочу быть с тобой так долго, как только позволишь. Хочу воспитывать вместе наших детей, которые, я уверен, будут похожи на тебя. Хочу состариться вместе с тобой. Я люблю тебя, Чонгук. Вот так вот просто. Чонгук не замечает, как его глаза наполняются слезами. Его сердце скоро разорвётся от любви. Он крепче сжимает сокджиновы руки, благодарно улыбаясь. Но слёзы уже катятся по щекам не остывающими реками. Он сглатывает ком в горле и дарит своему альфе пусть и слезливый, но наполненный нежностью взгляд. — Я не умею красиво говорить, хён, — шмыгает носом Чонгук, но после собирается, приводя своё дыхание в норму. Он знал, что не сможет импровизировать, поэтому готовил речь заранее, но всё равно в голове всё спуталось, оставляя обломки фраз. Он должен постараться, чтобы Сокджин знал, как сильно Чонгук его… — Я многого не понимал в жизни, не знал себя самого, не знал, кто я есть и что мне нужно. В моменты, когда я был растерян, когда мне было больно и грустно, когда я был не в духе и злился на всех вокруг, когда все мои самые отвратительные стороны вылезали наружу — ты был рядом. Ты принимал меня таким, какой я есть, ты говорил, что я прекрасен. Ты поддерживал меня, помогал, смешил. Ты делал меня лучше. Прости, что так поздно понял это, прости, что так долго принимал твои чувства и потратил так много нашего времени. Я сомневался во многих вещах, но сейчас я знаю, что ты — лучшее, что со мной могло произойти. Я люблю тебя. Сегодня сильней, чем вчера, а завтра буду любить сильней, чем сегодня. Рядом с тобой я хочу стать лучше. Ты показал мне, каким я могу быть, каков я есть на самом деле. Ты показал мне лучшую сторону меня, и я не променяю наши моменты ни на что другое. Я обещаю, что буду стараться для наших отношений каждый день. Буду продолжать доверять тебе, любить тебя и делить все чувства на двоих. Я буду делать всё для нашего общего счастья. И каждый день я благодарю твоих родителей за то, что они оставили тебя мне. Давай жить счастливо, хён. У него есть тысяча и одна причина любить Сокджина. Плюс две главные в животе. Но Чонгук любит за другое: за то, каким он чувствует себя невероятно счастливым и любимым рядом с ним. Сокджин тоже плачет, и Чонгук тянется утереть его слёзы, но альфа перехватывает его руки на полпути и утягивает его в первый свадебный поцелуй, такой мягкий и тёплый, что Чонгук готов растаять. Пусть это звучит банально. Пусть любое выбранное Чонгуком слово будет банальным, но других у него нет. Он просто максимально честен с самим собой. По выстеленной розовыми лепестками дорожке шагает Хоуп в удивительном голубом платье с бабочками, неся в руках подушку с обручальными кольцами. Краем глаза Чонгук видит, как Хосок обнимает Тэхёна, и как они с гордостью смотрят на свою дочь. Он думает, что однажды с таким же выражением лица будет смотреть на своих детей. И рядом будет Сокджин, чтобы держать его за руку. Они обмениваются тонкими кольцами из розового золота, а после принимают поздравления от друзей и близких. Они танцуют почти всю ночь под любимые песни, пускают салюты у кромки озера и много фотографируются, сохраняя главные воспоминания внутри себя. Чонгук смотрит, как в глазах Сокджина отражаются фейерверки, и влюбляется во всё это заново. А после под утро они заваливаются в свадебный номер их этнического отеля, где всё усыпано цветочными лепестками, и шумно валятся на кровать, помятые и уставшие. Розовый рассвет заполняет комнату сиянием. У Сокджина блестят глаза, когда он кладёт свою голову на чонгуково плечо и тот уже привычно начинает мягко перебирать его волосы. — Спасибо, что стал моим мужем, моей семьёй, — говорит Сокджин. — Я думаю, не могло быть по-другому. Не представляю себе жизнь, где я бы мог сейчас не лежать с тобой в одной кровати, — улыбается Чонгук. Сокджин приподнимается на локтях и слишком глубоко смотрит в его глаза, пробуждая внутри что-то горячее и ноющее. — Надеюсь, наши дети будут похожи на тебя. Вырастут такими же честными и искренними. И будут способными так же сильно любить, — альфа расправляет его рубашку из брюк и забирается руками под неё, ненавязчиво, но ощутимо гладя большими горячими ладонями чуть выпирающий живот. — Нет, — выдыхает Чонгук и не понимает, почему стал таким чувствительным от обычных прикосновений, — Они должны быть похожими на тебя. Будут такими же добрыми, отзывчивыми и красивыми, — его дыхание неожиданно сбивается, и он поворачивается к альфе лицом, оказываясь ближе. — Тогда давай они будут похожими на нас обоих, — Сокджин тянется к нему, и Чонгук встречает его на полпути. Они целуются — и всё застывает вокруг. Они дышат одним воздухом на двоих, трутся друг о друга и негромко выдыхают. Простыни с лепестками смялись в кучу, потому что альфа закидывает его ногу на себя и прижимается тесно, продолжая целовать. Чонгук расстёгивает его ремень, протискивает руку сразу в бельё и ощутимо сжимает возбуждение. Самого его ведёт от каждого прикосновения, от каждого сокджинового выдоха ему в шею и поцелуев в метку принадлежности. Альфа растягивает его неспешно и аккуратно, когда они лежат на боку и не произносят ни слова. Между ними что-то своё, особенное, только для них. После непозволительно долгих прелюдий Сокджин входит в него, неспешно, медленно, горячо. Чонгук мычит и не закрывает глаз. Гладит альфу по предплечьям, плечам, груди, задевает затвердевшие соски, целует их, лижет, а после тянется к губам, собирая с них своё имя шёпотом. Он не может дать название тому, что сейчас происходит. Чонгук упорно ищет нужное слово в закромах своей головы, но всё тщетно. Он для них придумает новое слово. Соберёт из корейских букв, а если не хватит — изучит старые языки с замысловатыми символами, чтобы найти нужное звучание. Они обнимаются до обеда, обручальные кольца греют безымянные пальцы, и Сокджин снова его смешит. Они планируют свой медовый месяц через год, а потом в тишине прислушиваются к сердцебиениям друг друга, надеясь услышать кроме своих собственных два маленьких и ещё не окрепших сердечка.

***

Свадебные фотографии блестят глянцем в белых рамочках из Икеи. В углу гостиной стоят некоторые нераспакованные подарки со свадьбы. На столе букет фиолетовых сухоцветов. Чонгук почему-то вспоминает, как Давон поймала его букет и ей буквально пришлось драться за него с Чимином, которому, насмотревшись на них, тоже захотелось замуж. Намджун тогда пытался их разнять и загремел в больницу со сломанным пальцем. Он до сих пор пытается забыть, как Чимин пытался его откусить. Чонгук смотрит на белую дверь, за которой сейчас полным ходом идёт обустройство детской комнаты. Раньше там была комната с сокджиновой коллекцией игровых приставок и чонгуковыми роботами. Приходится чем-то жертвовать. Чонгук тогда со слезами на глазах смотрел, как Чимин забирает всё их нажитое добро себе. Чёрт, его осквернённые пальцы будут притрагиваться к его Оптимусу. Чонгуку кажется, что он не сможет смириться с этим даже к пятидесяти. — О чём задумался? — родные руки ложатся на живот, нежно поглаживая, а острый подбородок оказывается на его плече. — О нас, как и всегда, — выдыхает Чонгук, накрывая его руки своими. — Небось опять представляешь, как Чимин лапает твоих роботов, — усмехается альфа. — Эй, ты не умеешь читать мысли, — напоминает ему младший. — Да? Как же я тогда узнал, что ты хочешь курочки из Панда Экспресс? — Я сам тебе сказал, дурак. Господи, пускай это никогда не заканчивается.

***

Беременность Чонгука, после нескольких месяцев тошноты и недомогания успокаивается и протекает без осложнений. Он успешно закрывает проект на работе и берёт несколько новых на дом, читает много развивающей литературы, подолгу гуляет и пробует слушать разные жанры музыки. Чонгук за несколько месяцев декрета успевает выучить почти два языка и упорно осваивает гитару. Сокджин говорит, что после такого у них точно родятся гении. Тэхён с Чимином щепетильно занимаются дизайном и обустройством детской комнаты, постоянно ссорясь между собой. Таких накалов страстей не во всякой дораме можно встретить. Потом приходит Хосок и слишком пафосно зовёт Чимина на дуэль, разряжая обстановку. Намджун заваливает его какаоток фотками детской обуви, которую он купил «на будущее», и постоянно зовёт на шоппинг по детским торговым центрам. Малышка Хоуп растёт очень быстро и понимает слишком много для своего юного возраста. Она часто забирается к Чонгуку на колени и гладит его большой живот. Хоуп удивительно сильно становится похожей на Хосока и Тэхёна одновременно, вбирает их лучшие черты, перенимает отборные качества. За её взрослением очень приятно наблюдать. Чонгук проводит много времени с Тэхёном и учится всему, чему может. — Ты станешь прекрасным папой, — улыбается омега. — Только после тебя. — Ну, в этом есть доля правды, — закатывает глаза Тэхён, чем вызывает неподдельную улыбку у беты. Его жизнь меняется мягко, очень медленно и совсем не страшно. И Чонгук находит в этом свою прелесть. Несмотря на то, что он всё ещё боится съесть что-то не то, поскользнуться, где-то недоглядеть себя и навредить своим детям, он знает, что у него есть плечо, на которое можно опереться, если вдруг что-то пойдёт не так. Не одно плечо. Не только плечо Сокджина, но и его родителей и друзей. Этого более, чем достаточно, чтобы продолжать. Сокджин всё свободное время проводит с Чонгуком. Они не изменяют своей привычке смотреть отечественные дорамы и зарубежные фильмы по пятницам, и открывать новые места для прогулок за пределами Сеула. И это в целом лучше, чем Чонгук мог себе представить. Иногда их малыши толкаются и Чонгук не может уснуть. Тогда Сокджин включает ночник и начинает придумывать их будущим детям странные имена. Чонгук смеётся, а Сокджин вдруг называет его самым красивым человеком. — Я на восьмом месяце беременности, в нелепой пижаме, и от меня несёт вечерними токпокки. Ты серьёзно? — улыбается Чонгук. Сокджин тянется к нему своей рукой и заправляет тёмные волосы за ухо, как он делает это всегда. — На полном серьёзе, — выдыхает он. — Не знаю, как это объяснить, но ты будто стал ещё более красивым, чем был раньше. И ты носишь моих детей. Чонгук ластится к его щеке и почему-то хочет плакать. Метка на плече приятно греет. Он утыкается Сокджину в шею, вдыхает уже родной запах и прикрывает глаза. — Мне страшно, потому что ты делаешь меня таким счастливым, что я не знаю, куда себя деть. И боюсь того, что однажды это может закончиться, — признаётся Чонгук. Ему не стыдно сказать это своему альфе. — Я приложу все усилия, чтобы ты не потерял это чувство счастья, — улыбается альфа и гладит Чонгука по волосам. — Я тоже буду стараться, — шепчет младший, чувствуя, как тепло от объятий захватывает его тело и успокаивает разбушевавшихся малышей. После этого разговора Чонгук перестаёт бояться. Потому что их счастье — лишь результат общих усилий. Теперь он знает, что это такое, и больше не намерен это чувство терять.

***

Когда наступает тот самый день — Чонгук понимает всё сразу. За окном цветёт буйным цветом апрель. Через дорогу розовым шуршат вишни. Чонгук думает, что это самый замечательный день, пусть и немного раньше положенного. Он осторожно будит Сокджина и зовёт с собой в больницу. Рюкзак собран пару дней назад и покоится в углу комнаты на стеклянном столике. Альфе требуется несколько долгих минут, чтобы полностью осознать, что сейчас происходит. — Ты… уже прямо сейчас, ты… боже, правда? — у Сокджина руки трясутся и в глазах, несмотря на возраст и показной самоконтроль, полнейшая паника. Он подрывается с кровати, в спешке напяливает на себя джинсы и нелепую толстовку с планетами. Альфа по привычке начинает грызть свои ногти и никак не может отыскать ключи от машины. Чонгук улыбается. Первая волна боли немного утихла, но Чонгук знает, что скоро она вновь вернётся, более сильным и мощным спазмом. Он на удивление довольно спокоен. Его здоровью ничего не угрожает. Его врач Мин Юнги говорит, что с его физической формой и выносливостью он спокойно может родить коня. У него довольно специфический юмор, надо сказать, но Чонгука это успокаивает иногда очень сильно. — Всё будет хорошо, я обещаю, — говорит Чонгук. Он мягкой походкой идёт к Сокджину и отдаёт ему ключи, забрасывая рюкзак себе на плечо. Нужно скорее дойти до машины, пока снова не началось. Они едут в томящей тишине, под тяжёлое дыхание Чонгука и нервное постукивание сокджиновых пальцев по рулю. — Я позвонил родителям и Тэхёну. Хосок заедет за Намджуном, и они приедут вместе через полчаса, — нервно отзывается Сокджин, не в силах контролировать свой сбивчивый голос. У Чонгука начинается более сильный болевой спазм, и он знает, что скоро между ними не будет перерывов. Он хватается за живот и негромко скулит. Испарина появляется на лбу и холодные капли пота закатываются под толстовку. Чонгук изо всех сил старается не предполагать варианта повторения истории Тэхёна, но в голове то и дело всплывают совсем не те картинки. Сокджин вдавливает педаль газа до упора и превышает все допустимые скоростные лимиты. — Мы уже близко. Ещё совсем немного. Ты справишься, слышишь? Я люблю тебя. Я буду рядом. Можешь тягать меня за волосы и обзывать, как тебе захочется, только потерпи ещё совсем немного. Я обещаю, что всё будет хорошо. Чонгук не уверен, что будет, но делает усилие и выдавливает из себя улыбку. Всё, что происходит дальше, Чонгук хочет забыть. У него всё горит внутри, он не может контролировать своё дыхание и почти не ориентируется в пространстве. Его перехватывают у входа в больницу, везут в операционную, у Чонгука перед глазами ровными рядами мелькают лампочки. Ему кажется, что он успевает десять раз умереть. Его горло болит от нечеловеческих криков, на которые он не думал, что был способен. Он не слышит голосов вокруг, но чувствует, как Сокджин ногтями скребётся о дверь и воет. Проходит несколько вечностей прежде, чем он чувствует хоть какое-то облегчение. Его запах рассеивается, и кто-то голосом Юнги приказывает ему не терять сознание и продолжать дышать. А потом всё начинается заново. Этой боли нет названия, и Чонгук действительно обзывает Сокджина и всех вокруг худшими словами, которые знает. Его хрипы смешиваются со всхлипами и слезами, и это продолжается слишком долго. Чонгук не понимает, почему это так сильно невыносимо. Его тело разрывается на маленькие кусочки, и он с трудом отключается только после того, как чувствует холодную руку на своём лбу и успокаивающий шипящий голос Юнги, который говорит, что он хорошо постарался.

***

Веки с трудом открываются. Яркий свет белых лампочек на секунду ослепляет. Чонгук не ощущает своего тела. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Сокджин, сжимая его руку. Волосы альфы в беспорядке, а глаза на мокром месте. Всё ли прошло хорошо? Живы ли они? Чонгук боится спрашивать вслух. — Ты бы их видел, — улыбается альфа, видя страх в глазах мужа и спеша его успокоить. — Они такие маленькие и миленькие. — Они живы, — хрипит младший и с трудом и помощью Сокджина немного приподнимается. Альфа заботливо подкладывает ему ещё одну подушку. — Ну конечно. Разве могло быть иначе? — улыбается старший. — Ты такой молодец, я горжусь тобой, — Сокджин целует его руки и трётся о них своими влажными щеками. — Я пережил это только из-за тебя, чтоб ты знал. Так что тебе придётся всю жизнь возиться со мной и с ними. И хрен я больше проведу с тобой гон. Ну почему я просто не оставил тебя в квартире? — ноет Чонгук, больше не в силах держать это всё в себе. Его затапливает такое облегчение, которого он никогда в своей жизни не испытывал. Они живы, он жив, Сокджин рядом. Всё в порядке. Альфа склоняет голову к плечу, поправляет полезшие на лицо волосы и смеётся, смеётся, смеётся. И в груди беты оттаивает всё, заново расцветает тёплым апрелем. Мог ли он когда-то предположить такой исход? Тэхён был прав, ему придётся принять свою новую реальность, но всё в порядке, потому что это то, чего он хочет. Потому что Чонгук получил самого замечательного альфу. — Согласен. Буду надоедать Джуну со своими гонами до конца его жизни. А он точно умрёт первым из-за постоянного стресса и недосыпания. Это самое малое, что я могу сделать взамен на это. — Сокджин достаёт телефон и находит нужное фото, а потом с широкой улыбкой разворачивает экраном к нему. Мир Чонгука меняется в этот самый момент. Он видит маленькие розовые ручки с крошечными пальчиками, видит припухшие милые глаза и уже длинные ресницы, как у Сокджина. Он сам не замечает, как краснеют его щёки от горячих слёз облегчения, и внутри бьётся непреодолимое желание скорее до них дотронуться. Это их, общее, это воплощение их любви. И Чонгуку уже не нужно искать нужные слова. Альфа стирает его слёзы, целует, привычно нежно заправляет волосы за ухо и прислоняется своим лбом к его. — Спасибо тебе, Чонгуки, за то, что ты сделал для меня. За то, что тогда, три года назад ворвался в мою кухню и предложил мне попробовать быть вместе, когда я почти набрался смелости отказаться от тебя. Ты был со мной во все мои хорошие и плохие дни. Спасибо за твою семью, что приняла меня и позволила стать её частью. За каждый день, за наших детей и за то, что согласился выйти за меня. Я каждый день задаю себе вопрос, заслуживаю ли всего этого счастья. Но я буду стараться так сильно, как только смогу, чтобы ты никогда не пожалел о своём выборе. Как Чонгук может о чём-либо жалеть, когда он так счастлив? Он находит в себе силы обнять Сокджина в ответ и мягко коснуться губами его помеченной шеи. — Ты опять делаешь это со мной, — скулит Чонгук. — Делаю что? — Делаешь так, чтобы я снова захотел от тебя детей. Чонгук проиграл. Он сдаётся. Сокджин его единственный, и он в нём раствориться себе позволяет, он теперь весь для альфы, от и до. Но Сокджин даёт взамен в сотню раз больше, так что ему не на что жаловаться. Он исполнил свою главную мечту — стал семьёй для Сокджина. Чонгук думает, что не вынесет столько счастья, когда к ним приносят их малышей и Сокджин улыбается им своей лучшей улыбкой. — Хён, — зовёт Чонгук, трепетно держа в руках одного из малышей. — Что? — мычит альфа, не отрываясь от второго малыша. — Я счастлив, потому что они так сильно похожи на тебя, — улыбается Чонгук. Сокджин резко поднимает голову, и его глаза светятся, весь он излучает свет — импульсами, вспышками. Альфа наклоняется и со всей накопившейся нежностью целует его в губы. — Я люблю тебя, — шепчет он. Чонгук почему-то именно сейчас легко может представить их будущее: они будут седыми и морщинистыми, сидеть в окружении большой семьи и близких друзей. И они всё ещё будут продолжать держаться за руки. И эти мысли, это будущее, это то, чего он больше не боится. Да, такова его реальность. — Я люблю тебя больше, альфа. Чонгук клянётся, что Сокджин ещё никогда не был таким красивым.