Рождение в пламени

Тонкая, изящная вязь летела из-под калама Хамдана. Я, не отрываясь, смотрел на его тонкие пальцы. Его пальцы стали моим фетишем. Я мог смотреть как он в раздумье отщелкивает четки, как пишет что-то или как подчеркивает фразу утонченным, продуманным до мелочей жестом. Но больше всего я любил не смотреть на эти пальцы, а чувствовать их на себе. От одного воспоминания о том, как нежно они могут обрисовывать косточки позвоночника, заставляя меня изгибаться в нетерпении, как они могут обводить затейливым узором прозрачный рисунок вен под тонкой кожей живота, заставляя меня вздрагивать от разрядов тока желания. Как с доскональной точностью они, изучив мое тело, дарят ласку всем эрогенным зонам, то ласково и трепетно, то требовательно и бессовестно. Как доведя меня до тонкой грани безумия, где остаются только животные инстинкты, заставляют меня наслаждаться собственным бесстыдством. Вот и сейчас я, сгорая от стыда и нетерпения, следил за тем, как он работает. Уже трое суток Хамдан не прикасался ко мне, наказывая за дерзость. - Ты возвращаешься домой. Гайс и Шамиль поедут со мной, – сухо обронил Хамдан. Я сжал зубы. Горячая жгучая обида затопила все мое нутро. Наигрался, значит? Я вздернул подбородок вверх, пытаясь удержать озера горячих слез, вдруг моментально наполнившие глаза. Скрестив руки на груди, чтобы унять их дрожь, выдавил из себя: -Я могу идти? Хамдан молча кивнул, и я рванул из комнаты. Кружа в бешеной злости, втыкал свои кинжалы куда попало. Скотина! Козел! Откуда-то из-под сознания выкарабкивались ругательства. Я - идиот, напридумывал себе что-то. И сай входят, как в масло в дверцу шкафа. Открыв шкаф, я в бешенстве выкидываю оттуда вещи… Это вещи? Таир, ты шлюха! Эти полупрозрачные струящиеся туники и шаровары, набедренные накидки, богато украшенные золотом и жемчугом, и есть вся моя одежда? Игрушка! - Принеси мне нормальную одежду! – рявкаю я на вбежавшего на шум евнуха. Я надеваю светлые легкие брюки и серую рубашку, заплетаю волосы в затейливую косу, этому меня научил Гайс, и прячу глаза за темными стеклами очков. Как я отвык от подобной одежды! Раздраженная кожа чувствует каждый шов и каждую складку. Остальное я решаю оставить тут - понимаю, что это глупая детская обида, но не могу ничего с собой поделать. Подхватив свои кинжалы, укладываю их в футляр и застываю на пороге комнаты, оглянувшись. Как много я потерял в этом месте и как много нашел. Оно стало поистине ключевым в моей жизни. С горькой ухмылкой я покидаю его. Обняв Гайса чувствую, как горячие ладони Шамиля поглаживают мою спину. Но теперь они не вызывают во мне острого томления, а лишь согревают нежностью. Ищу губы Нежнейшего и целую их с каждой секундой настойчивее и настойчивее, пытаясь высечь из поцелуя ту искру, что разожжет в моей груди пламя. Но напрасно. Поцелуи Гайса не вызывают и сотой доли того, что я чувствую с Хамданом. И это невыносимо. Гайс, отстраняясь, берет в ладони мое лицо; внимательно всматриваясь, он довольно щурится, а я пытаюсь спрятать свои виноватый взгляд. - Львенок, - шепчет он, нежно обводя рисунок моих губ. - Хабиби, сероглазый забрал гораздо больше чем просто невинность? Я чувствую, как на моей спине замирают ладони Шамиля. Как Гайс, напряженно всматриваясь в мое лицо, ищет ответа. И я разрываюсь от боли. Простите меня! - Простите, - шепчу я. Ласка Шамиля продолжает свой неспешный путь. А губы Гайса вновь накрывают мои. - Это прекрасно, Львенок. - Джарван! - холодноватый голос евнуха разорвал наши объятия. - Пора. Дорога домой прошла в полном молчании. Молча же меня проводили в мою новую комнату. Окинув взглядом которую, я того, что мои эмоции выплеснутся. Евнух покинул меня, сообщив, что вещи доставят позже. Комната была строгой, почти аскетичной лишенная даже тонкого намека на роскошь. Вот куда Хамдан помещает надоевшие ему игрушки. Через час в комнату робко поскреблись и, не дожидаясь ответа, внесли мои вещи. Все те, что я привез в этот дом от Джамиля. Ничего из подаренного Хамданом там не было. Я скривил губы в насмешливой улыбке: надеюсь, следующий наложник высоко оценит доставшиеся ему украшения. В моем кармане тихо завибрировал телефон. Этот телефон передал мне Гайс, и единственный человек, который мог мне позвонить был Амир. Глубоко вздохнув, я нажал на кнопку ответа. -Джарван, душа моя, – голос Амира был глух. Я поморщился от отвращения, но, глубоко выдохнув, вспомнил, что мне отведена роль глупой пустышки пропел в трубку. - Амир, как я рад тебя слышать. Я откинулся на кровать, закрыл глаза и принялся выслушивать Амира. О, Всевышний, сколько же в этом человеке самодовольства. Считая меня продажной подстилкой Хамдана, он ни на минуту не сомневался в том, что я выберу его, Амира. Я еще раз поморщился, слушая почти неприкрытые нотки похоти, звучавшие в голосе Амира. - Джарван, мой золотой львенок, когда же я смогу сжать тебя в своих объятиях? А вот это конструктивный вопрос. Его-то я и ждал. Тягостно вздохнув в трубку телефона, я сделал тот шаг, который мы так тщательно планировали с Гайсом и Шамилем. - Амир, - я постарался вложить в голос тоску. - Это невозможно сейчас, но я не оставляю надежду на милость Всевышнего. - Я сделаю все возможное и невозможное, чтобы ты был моим, Джарван. Меня передернуло от отвращения, и я, не выдержав, нажал отбой, выключив телефон. Амир получил мое вербальное согласие осталось ждать, пока он найдет ту маленькую лазейку, через которую я смогу выскользнуть, чтобы начинать осуществление своего плана. **** Я, обливаясь потом, застыл под острым кинжалом инструктора. - Джарван, - тихий спокойный голос инструктора, который даже не запыхался в нашем поединке, объяснял мне мои ошибки и промахи. - Ты очень любишь эффектные позы. Что хорошо для танца, плохо для воина. Пока ты будешь красиво выгибать кисть, я дважды убью тебя. Твои движения лишены силы, поэтому они должны быть молниеносны. Используй свое искусство, а не спотыкайся об него. Еще круг. И мы снова заскользили в поединке кинжалов. Это единственное, что оставалось мне. Хамдан, вернувшись, так и не вспомнил о моем существовании. Видеться с Гайсом и Шамилем мне удавалось нечасто. Они находились в лучших покоях дворца, и попасть туда было неимоверно сложным, как и оттуда попасть в нижние комнаты для прислуги, в которых обитал я, было не просто. Насмешливая снисходительность прислуги к бывшему любимцу Хамдана, уничижительное отношение его жен и наложниц ко мне - все это было мне на руку. Только железная воля евнуха не давала выплеснуться этому негативу в какой-нибудь извращенной форме, и они, бросая мне насмешки, злились еще больше, натыкаясь на мою белозубую улыбку. После тренировки, забравшей у меня все силы, я плелся в свою комнату, когда мне преградил дорогу Шамиль; молча кивнув мне в сторону роскошного парка, он удалился. Значит они Гайсом будут ждать меня там. Времени сменить пропитанную потом одежду не было. И я, развернувшись, избегая вездесущих любопытных взглядов, выскользнул в прохладу тенистого парка. Добравшись кружной дорожкой до купален, замер, прислушиваясь. Услышав капризный голос Гайса, который требовал оставить его одного и отославшего прислугу, я улыбнулся. Кто бы мне сказал, что Гайс умеет так играть, изображая из себя капризного наложника, никогда бы не поверил. Подождав, пока удалится последний из прислуги, я скользнул в ласковые объятия Гайса и Шамиля. Наслаждаясь нехитрой лаской и жарким шепотом, мы делились последними продвижениями в нашем плане. - Шамилю удалось достать видеокамеру, которая будет моментально передавать изображения на компьютер, записывать и обрабатывать его осталось установить. Ты действительно этого хочешь, Львенок? - Гайс с тоской взглянул в мои глаза. - Гайс, - понимая, чем рискуют они я обнял его. - Вы и так неизмеримо много делаете для меня, если вы решите остановиться сейчас я пойму. -Нет! – голос Шамиля прервал меня. - Это шанс для всех нас. – и он, прижав меня к себе, выдохнул в макушку,- Жить без свободы не имеет смысла, но жить без вас хуже. Гайс задумчиво молчал. - Нежный, о чем ты задумался? - взгляд Шамиля, горевший шальным огнем, смягчился, когда он посмотрел на Гайса. - Я боюсь. – Гайс виновато отпустил голову. – Я не понимаю, о чем вы говорите. Я не знал ни дня свободы, к которой вы так рветесь. Но я сделаю все ради вас. - Гайс, - Шамиль сжал руку Гайса, - нужно уходить. Львенок, - хитро скользнув по моей фигуре, глаза Шамиля блеснули, - ты становишься похож на острые грани своих кинжалов. Прекрасен и опасен. Я отвернулся, пытаясь подавить внутреннюю дрожь. Кому нужна моя красота? Красота, сделавшая меня игрушкой, лишившая остатков гордости? Теперь я отказываюсь от нее, выбирая опасность. Гайс, скользнувший ко мне, обнял за плечи и прошептал, утыкаясь в шею: - Хамдан скучает. Подумай, Львенок, что тебе на самом деле нужно? Я сжал руки Нежнейшего в невыразимой тоске. Я не смогу забыть Хамдана, но оставаться в отведенной мне роли тоже не могу. Я для него лишь красивая желанная игрушка, которую наказывают за малейшее неповиновение, задвигая в дальний ящик. Оставшись один, я стянул с себя одежду и погрузился в прохладные воды купальни. Пытаясь водой смыть горький осадок, оставшийся от последнего вопроса Гайса. Почему-то риск задуманного дела не вызывал во мне таких сильных эмоций. Я как будто отгородился от намеченного плана, воплощая его с механической последовательностью. Трезво анализируя результат и обдумывая следующий шаг, тщательно выверяя каждое сказанное слово. Но стоило Гайсу вскользь упомянуть о Хамдане, как меня затопил шквал эмоций, сметая все на своем пути, смещая мои ценности со своих мест. Я, вынырнув на поверхность, увидел, что у края стоит Хамдан. Замерев под пронзительным взглядом серых глаз, я растерялся. Вдоль позвоночника привычной волной возбуждения пробежали мурашки. И тут же в голове заплясали подленькие уничижительные мыслишки о том, что мое тело давно не приводят в порядок заботливые руки евнуха и моя кожа потеряла свою атласность, покрыта ссадинами и синяками, полученными на тренировках; что мои волосы, давно не стриженные, сейчас мокрым спутанным клубком лежали на спине. Я мысленно отвесил себе оплеуху и, задрав подбородок, нагло ухмыляясь стал выбираться из купальни. - Простите, жаркий день, и я не удержался. – мои покаянные слова совсем не вязались с моим хамоватым тоном. Хамдан, пожав плечами, развернувшись, ушел. Я, закусив губу, смотрел ему вслед, стараясь не завыть от отчаяния. Хотелось, сорвавшись с места кинуться за ним следом и умолять … умолять о прощении. Хотелось, чтобы в его глаза вернулась та страсть, которая кипела там раньше. Ненавижу себя за это! *** Хамдан замер на краю купальни. Посреди, раскинув ноги и руки, дрейфовал Львенок. Он жадно скользил взглядом по изгибам его обнаженного тела. Он ревновал к воде, ласкающей эту белоснежную кожу и ласково расплетающей эту спутанную огненную гривку. Этот мальчик острым кинжалом с первого взгляда насквозь пронзил душу Хамдана. Но его непокорность и дерзость ошпарили гордость Хамдана. Он дал ему все. Любой его каприз, любое его желание готовы были выполнить, повинуясь одному взмаху его ресниц. Но мальчишка отбросил этот дар, как нечто ненужное. Он, дерзко задирая подбородок, огрызался, кидая слова не менее острые, чем его кинжалы. Этот Львенок играл сердцем Хамдана и был абсолютно не приручаемый. Хамдана не вводили в заблуждение ни его минутная покорность, ни пылкость в любви и приступы нежности. Он понимал, что это только очередная прихоть его Львенка. Он не понимал его абсолютно, не понимал систему ценностей в мире Львенка. После очередной дерзости решил наказать его и отдалил от себя. Но Львенок, как оказалось, совсем не огорчился ни минуты, не старался приложить усилия, чтобы искупить свою вину. И сердце Хамдана полоснула жгучая обида. Вот и сейчас вопреки всему его Львенок, раскинувшись в голубых водах купальни, словно драгоценная жемчужина, манил белизной своей кожи. Увидев его, он, блеснув белозубой улыбкой, снова надерзил ему. Хамдан, сжав губы в упрямую полоску, подавляя горячее желание прикоснуться к своему сокровищу, ушел. Его разрывало от намешанных в душе чувств обиды за равнодушие Львенка, восхищения его дерзостью, желанием усмирить эту дерзость и почти благоговением перед его красотой. Впервые мужчина не понимал, что делать.