Что-то в тебе

      Джесси шмыгнула носом, утерлась пальцем и поморщилась — старое вставное колечко, уже погнутое, из заметно потускневшего металла, остро царапнуло воспаленную простудой ноздрю. Она снова потянула норовящую выкатиться на нижнюю губу влагу, сглотнула её соленой вязкостью и подняла взгляд.       Уже стемнело, и рассмотреть город за ослепительным светом встречных фар было сложно. Брайтон встречал тяжело опадающей на дорогу и стекла машины влагой. В россыпи капель преломлялись и множились задние огни, вспыхивающие красным. Яркость рекламных щитов и вывесок магазинов стекала по окнам, заполняя тесный пыльный салон бликами. Они резали уставшие глаза, и Джесси снова опустила веки.       Она сидела, опустив ладони между собственных коленей и сжимая в руках папку с документами. Уголок той, потрепанной, дважды неаккуратно заклеенной казенным скотчем, Джесси заламывала, наматывая на палец.       — Не мни! — Сухо буркнула сбоку дылда из социальной службы и, обхватив своими костлявыми пальцами кисть Джесси, одернула её.       Слабый порыв огрызнуться запутался за бодрый женский голос из радиоприёмника, сонливость накатывала всё настойчивее, требовательнее. Джесси лишь невнятно фыркнула и отвернулась.       За последние два года это было уже в пятый раз, и надежда порядком износилась — Джесси не рассчитывала ни на что особо отличающееся от предыдущего места. В общем-то, она даже не настраивалась на то, что здесь — вопреки уверениям социальных работников — задержится. Между детскими домами её перекидывали, будто мячик в настольном теннисе, — туда-сюда — и единственное, на что она сама могла повлиять, так это приучиться, чтобы её при этом — сюда-туда — не укачивало до тошноты.       — Смотри, — снова коснувшись её руки, сказала дылда и кивнула подбородком куда-то за окно. — Красиво, да?       Джесси скосила взгляд. Справа, внизу улицы, перекресток с которой они медленно прокатывались, над крышами домов нависала подсвеченная голубым верхушка колеса обозрения.       — Угу, — отозвалась она.       — Там набережная, — сообщила дылда. — И море. Сможешь там гулять.       — Угу, — бесцветно повторила Джесси и потупила взгляд.       Её больше интересовало, не окажется ли новый дом попечения таким же ебучим клоповником, что и два предыдущих. Море, пляжи, набережные и аттракционы, которые никогда не будут ей по карману, — это всё весело, вот только ночевать ей хотелось бы не там на лавочке, а в сухой и теплой кровати. Вспомнив первые недели в прошлом доме, Джесси поежилась и подумала, что к сухости и теплу обязательно должно прилагаться постельное бельё.       В январе Джесси исполнилось шестнадцать, и сколько она себя помнила, перебивалась во временных передержках в патронажных семьях или домах государственного попечения. Она попала в систему слишком маленькой, чтобы это помнить, а потому всегда — пусть это не было абсолютной правдой — осознавала себя полной сиротой. Но слишком большой, чтобы оказаться удочеренной. В приемные семьи на постоянное усыновление забирали обычно младенцев. Джесси, когда её посреди зимы оставили обернутой в давший ей фамилию новый плед с биркой фирмы «Морк» у двери приемного покоя больницы в Портсмуте, уже исполнилось три.       Она любила рассказывать эту историю, если знакомилась с кем-то и собиралась вытрясти из них пиво, пачку сигарет или десятку-другую фунтов. Если же разжалобить нужно было по полной, она предпочитала рассказать душещипательную байку о том, что не уверена, что отродясь её звали Джесси.       — Просто, когда меня нашла медсестра и отвела внутрь, она спросила меня: как тебя зовут, чудо? И я ответила, заикаясь: Дже-дже-с-с-с-и. И она так и записала. Но, может, я пыталась сказать Джессика. Или Дженнифер, или Джейн. Просто растерялась.       За редким исключением — отпетых уебков или слишком пьяных для этого трюка чудил — это трогало всех до глубины души. Они затягивали жалостливые реплики о том, как это, должно быть, грустно, не знать своего настоящего имени. Джесси подыгрывала, но рассуждала так: её хоть как назови, хоть Бритни Спирс, хоть Уэйн Руни, ничего не изменится.       Как, в общем-то, и от переезда. Она была в Портсмуте, в Саутгемптоне, Уэймуте и вот теперь оказалась в Брайтоне. И единственное, на что это влияло, так на количество бумажек в папке с её документами: переводы, переоформления, приписка к новому социальному работнику, новая справка о смене места проживания. Суть оставалась та же — Джесси не задерживалась нигде дольше чем на несколько лет в лучшем случае. В случае с последними двумя дырами — и на несколько месяцев.       — Почти приехали, — сказала дылда, и Джесси бездумно отозвалась:       — Угу.       Она давно не спала, и её тело ощущалось тяжелым, немного чужим, будто с помехами. Её голова тонула в густой теплой трясине: вот она, казалось, вырывалась к реальности и даже пыталась очень тихо подпевать радио, а вот голос дылды выхватывал её из внезапной дрёмы, в которую она проваливалась, не замечая. Джесси попыталась удержаться, бесцельно перелистнула папку, щекоча страницами подушечки пальцев; потянулась на сидении и выгнула спину, насколько это позволял натянутый ремень безопасности. Но как ни противилась, вымотанное тело и затуманенное сознание сдались.       Бодрый голос дылды:       — Ну вот мы и приехали, — выдернул Джесси из глубокого сна.       Джесси шмыгнула носом, пытаясь протолкнуть мешавшую дышать загустевшую влагу. На короткое мгновение она растерялась, потеряв в наползшей сонной черноте понимание, где и зачем оказалась. Дылда распахнула дверцу и шагнула наружу, в салон повеяло сырой прохладой, Джесси спросонья передернуло. Папка выскользнула из её ослабевших пальцев, между её колен и свалилась на пухлый, завязанный тугим узлом пакет с пожитками Морк. Она поспешила подхватить папку прежде, чем та рассыпалась смятой бюрократией её жизни, и окончательно проснулась. Подхватив затертую пластмассу рычажка, она открыла дверь и тоже ступила на узкий влажный тротуар.       Сверху с различимым гулом светил тусклым желтым фонарь, в западающей за ним тени были четыре совмещенных дома под пологой черепичной крышей. Два крайних прятались за высокой живой изгородью, из шеренги дымоходов над одним из них поднимались в черное небо клубы дыма. Небольшие окна с настолько узкими форточками, что больше казались щелями в рассохшейся раме, подсвечивались всеми оттенками: холодным синим, приглушенным теплым, просвечивающей краснотой штор и подвижными бликами работающего телевизора. Второй дом слева, к которому решительно зашагала дылда, был заметно пошарпанным. Неровный лоскут светлой штукатурки обвалился над окном второго этажа, обнажая красную кирпичную кладку. Вокруг пластика сливной трубы расползлось потемневшее пятно влаги. Номер дома — 72 — был размашисто выведен маркером просто на белом пластике входной двери. В клеенчатом подобии витража, наклеенного на стекло той, мелькнул силуэт, открыл дверь и вышел навстречу дылде.       На низком кирпичном простенке, больше похожем на руину, чем на ограждение, сидели, ссутулившись, двое девок. Обе уставились на Джесси. Та, у которой вокруг головы было намотано узорчатое полотенце, невнятно взмахнула ей рукой. Джесси хрипло бросила в ответ:       — Чё? — И отвернулась.       Всё начиналось по новой, и она чувствовала только лишающую сил усталость. Ни надежды, ни опасений, ни волнения. Возможно, конечно, ещё и из-за ебучей простуды, прицепившейся к ней недели две назад. Но главным образом, конечно, из-за того, что старая срань, но на новом месте: привыкать к дому, распорядку, другим помещенным на попечение, их заебам, организаторам, их правилам, дылде. И неизвестно, на сколько хватит в этот раз. Из позапрошлого дома в Уэймуте её выперли спустя всего месяц. Предупредили за 24 часа о том, что Джесси нужно перевести. Тогдашний социальный работник не нашел другого жилья так быстро, и три дня она прожила в палатке. Тут, в Брайтоне, Джесси не знала ничего и никого, — дылда пока не считалась — а так, с этого и нужно было начать. Пошататься по городу, чтобы понять, где обычно раскладывались бездомные, какие тут правила, где благотворительные ночлежки и где подкармливали. Вытянув тяжелый — туго набитый, растянутый почти до треска — пакет и захлопнув дверцу, Джесси протяжно вздохнула. Её заебало, что всё постоянно переворачивалось с ног на голову, вынуждая её заново подстраиваться, но всё по сути оставалось ровно тем же.       Порой она удивлялась, как протянула уже тринадцать лет, и не верила, что её хватит ещё на два прежде, чем она сможет подать заявку на социальную квартиру и самостоятельное проживание. Ни о чём она не мечтала так же, как о холодильнике — не одной полке в общем, часто заплесневелом или намерзшем, а о собственном целом холодильнике, в котором что бы ни лежало, всё ей можно было съесть.       От мысли о еде свело желудок, и Джесси спешно сглотнула слюну, смешавшуюся со стекшей с носа соленой густотой.       ***       Брайс столкнул последние, увиливающие от вилки обрывки спагетти с тарелки прямо в рот и, ещё не прожевав их, встал из-за стола. В раковине накопилось грязной посуды, и когда он попытался просунуть туда ещё одну тарелку с вилкой, шаткая пирамида из кастрюли, сковородки и мыски завалилась. Из той на столешницу плеснула лужица грязной воды. Брайс раздраженно ругнулся, оторвал от рулона бумажных полотенец неровный лоскут и спешно вытер.       Он опаздывал. Вернувшись из спортзала и приняв душ, он, даже не одевшись, завалился на диван и больше часа провел, бездумно уставившись в телефон. И вот теперь, один недостаточно сытный, наспех сварганенный ужин спустя, он всё ещё в одних трусах споласкивал руку над переполненной раковиной, хотя должен был уже готовиться на выход.       Брайс Спенсер не любил опаздывать, оставаться голодным — а этой порции спагетти и даже не прогревшихся мясных шариков из супермаркета ему едва ли могло хватить на несколько часов — и ночные дежурства. На эти смены выпадали самые странные, нелепые, не нуждающиеся в разбирательстве полиции вызовы.       На последнем ночном патрулировании Брайса отправили на сообщение о краже. Он угробил час на то, чтобы выяснить, что дама, заявившая, что её обобрали на три сотни фунтов, пыталась купить за них крэк. А паренек, шатающийся возле круглосуточного продуктового, которому она отдала деньги, ничего ей не выдал взамен. Спенсер обыскал его, в карманах оказалась самокрутка с травкой и смятый комок денег — чуть больше четырехсот фунтов, но были ли среди них якобы сворованные триста, сказать было невозможно. И никакого кокаина. Будто у туго доходящей, Брайсу пришлось выяснять у дамы, действительно ли она собиралась настаивать на том, что её обманули и обокрали, хотела ли она на полном серьезе пойти с претензией про не проданный ей крэк в суд. Ещё минут тридцать он потратил на то, чтобы убедиться, что эти двое разойдутся и не затеют драку. А по итогу полтора часа на бесполезную хуйню.       Не так Брайс представлял себе службу в полиции. Не в патрулировании мелкого криминалитета между собой состояло его призвание. В том, чтобы приглядывать за пьяными, чтобы те не валялись на улицах, не ввязывались в потасовки и не хамили таксистам, не было какого-то важного смысла, какого-то особого вклада, какой-то вносимой присутствием полиции уверенности и безопасности. Ничего из того, чем он представлял себе службу, когда решил стать патрульным полицейским констеблем.       Он служил почти пять лет. В последние пару лет он ощущал — не то чтобы разочарование — сомнения. Всё чаще он забредал на сайт программы карьерного роста, а несколько месяцев назад решился подать заявление на переподготовку и перевод в спецподразделение вооруженной полиции. В родном Брайтоне этот штурмовой отряд был полностью сформирован без каких-либо перспектив открытия вакантного места в ближайшее время. Потому теперь имя Спенсера болталось в общенациональном списке желающих с пометкой «готов к передислокации». Так ночные смены, часто напрочь лишенные по-настоящему полицейской работы, стали казаться Брайсу невыносимыми.       И всё же сегодня ему предстояло выйти на ночную смену, опаздывать на которую Брайс не хотел. Он подхватил со стола — компьютерного, поставленного ближе к кухне, служившего ему одновременно и обеденным — стакан сока, сделал два больших, ущипнувших язык цитрусовой кислотой, глотка и пошел за формой. Ту он любил. Любил её приготовленной, разложенной на кровати, пахнущей свежестью недавней стирки. Любил её после патрулирования, с высохшими пятнами чужих слез, соплей, слюны, крови, порой мочи. Любил с пыльными следами на коленях и разводами на ботинках. Он любил форму как обещание предстоящего дежурства и как свидетельство его не напрасности, доказательство того, что Брайс Спенсер был разницей между суматохой, страхом, агрессией и наведенным порядком.       Он подхватил с кровати и натянул сопротивляющуюся тугость термобелья, поверх той — черные штаны и форменную футболку на длинный рукав, сверху черный китель. Застегнул и заправился, протянул в петли эластичный пояс. Поднял с пола рюкзак и проверил, всё ли было сложено: кепка, поясная кобура, светоотражающая куртка. Застегнул молнию и закинул рюкзак на одно плечо. На сгиб локтя подхватил бронежилет и босиком вышел в узкую прихожую.       Его наручные часы показывали, что до восьмичасового ночного дежурства оставалось сорок минут. Утром этого времени ему едва ли хватило бы, чтобы прорваться через тянучку. Но после девяти вечера трафик заметно редел, так что от квартиры Спенсера до полицейского участка на Джон-Стрит было не больше пяти минут езды. И всё же времени на то, чтобы собрать с собой даже самый простой сэндвич, не оставалось. Брайс предпочитал приезжать за полчаса до начала смены, чтобы экипироваться, всё проверить, подготовить патрульную машину. Он работал сам, без напарника, а так, там, где другие экипажи успевали справиться, разделив обязанности, ему приходилось делать всё самому. И выходило так, что этой ночью его снова ждали приторные батончики, остывший и слишком разбавленный казенный кофе и брызгающая соусом шаурма в круглосуточном турецком киоске.       Он сбросил рюкзак и бронежилет на пол, подхватил комок носков и, балансируя на одной ноге, стал натягивать их, кажущиеся жесткими и слишком узкими после стирки.       Брайсу Спенсеру было двадцать пять. Он не жил с родителями с тех пор, как поступил на службу в полицию Брайтона, но всё ещё не научился многое делать правильно. Полотенца после стирки всегда были царапающими, твердыми; из десятка одинаковых пар носков в конечном итоге получались восемь пар и один отдельный; холодильник был преимущественно пустым, с одним захудалым, покрывшимся зеленовато-белесой плесенью лимоном в дальнем углу ящика. Он умел готовить, но каждый день питался бутербродами, едой навынос и вялыми салатами из супермаркета. Посуда ждала мытья днями, мусорное ведро переполнялось и тогда возле него выстраивались батареи опустевших бутылок из-под газировки. Брайс не был ни ленивым, ни неряшливым. Просто всё чаще между сменами находил себя будто выпадающим из ответственности взрослой жизни. Так, будто ему снова было двенадцать, и мама скоро должна была вернуться домой, а он забыл достать из морозилки курицу, как она просила. Было даже что-то до смешного нелепое в контрасте того, кем он работал и каким бывал в быту. Порой Брайс сильно на себя злился. Но обычно — как этим промозглым вечером — просто плыл по течению.       Он обулся и туго затянул шнурки форменных ботинок, снова подхватил рюкзак и бронежилет и, хлопнув по включателю света, вышел из квартиры.       Дождь, прекратившийся на несколько часов, снова посыпался с неба тяжелыми холодными каплями. Брайс зашагал к машине порывисто, почти срываясь на бег. Уставший аккумулятор и холодный двигатель упрямились, старый «Пежо» заводился долго, натужно кряхтя, а когда наконец завелся, стрелка датчика температуры двигателя несколько минут висела чуть ниже отметки «холодно». Спенсер недовольно переводил взгляд с приборной панели на едва подсвеченный квадратик часов под магнитолой. Теперь он действительно опаздывал, но уроки отца-автомеханика надежно в него въелись, а потому он лишь уронил руку на рычаг коробки передач, продолжая ждать и нервничать.