Что-то в тебе

      Дылда оказалась поворотливее, настырнее и надоедливее многих предыдущих социальных работников. Чем старше становилась Джесси, тем пропорционально меньше тех заботило фактическое выполнение проделанной ими бюрократии. Они должны были обеспечивать вверенным под их заботу сиротам жилье, образование и доступ к медицине, но выполнение всех трех условий за раз считалось среди детей в системе чем-то сродни настоящей магии. Впрочем, дылда удивила Джесси.       Вечером субботы дылда вместе с Джесси и руководителем дома попечения — приземистым мужиком с редкими рыжими волосами и румяными залысинами — прошлась по дому. Из крохотной прихожей-гостиной с двумя промятыми диванами и тихо бубнящим плазменным телевизором на комоде, почему-то застеленном синей клеенкой, она заглянула в узкую кухню: обклеенные узорчатой клеенкой стены, покривившиеся на петлях дверцы шкафчиков, желтеющий пластик стиральной машинки и три невысоких холодильника, вместившихся под исцарапанную столешницу, газовая колонка для нагрева воды и скрипящий пол под взбугрившимся линолеумом. Оттуда через задние двери выглянула в задний двор — вздымающийся вверх по холму просторный лоскут выгорелой травы, растрескавшиеся каменные ступени, облупившаяся краска на металле садовых столов и стульев, натянутая между проржавелых свай новехонькая ярко-желтая волейбольная сетка. В узком коридоре — желтые стены и запятнанный зернисто-темный ковролин — висели несколько распечаток. График уборки, перечень правил мелким шрифтом и — жирным красным курсивом — «приходя или уходя, закрывайте и ЗАПИРАЙТЕ за собой входные двери!». Накрытая тем же ковролином лестница с поручнями, белая краска которых затерлась до желтизны дерева там, где постоянно скользили руки, вела в такой же узкий коридор второго этажа. Тут дылда, деловито насупившись, осмотрела девчачью ванную — потемневшие стыки белой плитки, почти непрозрачная от высохших мыльных разводов стеклянная перегородка душевой, оттопыренная крышка переполненной урны между раковиной и унитазом, густой запах застоявшейся влаги. А тогда, пропустив перед собой Джесси, зашла в её новую комнату. Та была такой же крохотной, как и все остальные. Запыленное серое тканевое изголовье двуспальной кровати, втиснутый между ней и окном, выходящим на внутренний дворик, письменный стол рыжего дерева, складной стульчик, одинокая коричневая штора на перекладине под самим потолком; узкий, в одну дверцу шкаф и комод, нижний ящик которого был наполовину высунут и перекошен — оба той же оранжевой яркости дерева; на желтоватых стенах вокруг кровати виднелись следы скотча, в дальнем углу на потолке проступали черные разводы влажной плесени. Дылда шагнула в середину комнаты, прокрутилась на пятках, оглядываясь, а тогда протянула:       — Ну-у… Обживайся! А в понедельник в восемь я за тобой заеду. Будь готова — поедем в школу.       Тогда Джесси кивнула, но не восприняла всерьез. Последний раз на занятиях она была в Уэймуте, ещё в мае прошлого года, в самом конце десятого класса. Сейчас уже заканчивался февраль последнего обязательного, одиннадцатого года обучения. В том, что аттестат об его окончании, даже не видев её в глаза, ей выпишут просто во избежание геморроя, Джесси не сомневалась. И наутро понедельника она удивилась, — охуела и чуть так и не ляпнула дылде — когда та в восемь завалилась в её комнату.       В своей пыльной колымаге она действительно отвезла Джесси в школу, познакомила с директрисой и провела в класс. А тогда сказала, что ещё час подождет на парковке:       — На случай, если что-то будет нужно.       Что Джесси действительно было нужно, так это чтобы дылда от неё отцепилась. Ей пришлось высидеть два урока, прежде чем колымага исчезла с площадки перед главным входом. Но даже тогда, вышмыгнув из школы, Джесси повернула в противоположную сторону от тех ворот, через которые они въехали.       Это было странное место. С одной стороны к школе тесно прислонялись жилые дома, а с обратной западал холмистый, поросший травой пустырь. Протоптанные в пыль тропинки вели между ничем не огражденными футбольными полями — едва заметная разметка и сдвинутые в кучу белые каркасы ворот — к асфальтированной аллее. Бурый кирпич домов, белая краска фасадов и потемневшая черепица спадали и вздымались вдалеке вслед за волнистым ландшафтом. Всю дорогу от дома попечения до школы дылда толкала натужно гудящую колымагу под крутую горку, и аллея тоже поднималась вверх, спирая дыхание Джесси. Она точно шла не в направлении дома, но туда Морк всё равно пока не собиралась.       С другой стороны над долиной тоже нависала школа. На обнесенном высокой сеткой поле с ровненьким искусственным покрытием бегали в футбол какие-то восьмиклассники. Их выдавала нескладная вытянутая худоба тел и голоса, начинающие грубеть, но тонко срывающиеся на крик. На заднем дворе, тоже обнесенном сетчатым забором, сбились в круг несколько старшеклассниц. От них веяло домами и родительскими деньгами. Все в школьной форме с зелеными галстуками, затолканными под одинаковые свитера, в капроновых колготках и со свисающими с плеч аккуратными кожаными портфельчиками. Джесси скривилась. Конечно, ещё бы дылда оформила её в такую порядочную школу. Ей, Морк — потому что такой марки было поганое одеяло, единственная её связь с короткой забытой жизнью до — не пристало мешаться под ногами у тех, чьи фамилии переходили между поколениями заевшегося достатка. У Джесси не было кожаного портфеля — только содравшаяся краска логотипа на мешковатом рюкзаке; не было денег на обязательную форму и недолговечные капроновые колготы — только джинсы, слишком большие, едва удерживающиеся на бедрах, и слишком длинные, волочащиеся за пятками, разодранные там до грязно обвислых нитей. У неё не было подходящей под форму куртки, осенью и зимой она куталась в одну и ту же непромокаемую ветровку, под которую до тесноты в рукавах надевала теплые толстовки. Как не было и начищенных туфелек. Круглый год она ходила в тех же стоптанных конверсах, посеревших от всех впитанных в ткань дождей, снега и пыли. Джесси не ненавидела состоятельных — нормальных — детей, пусть и имела объективные причины к зависти и даже злости. Но те почему-то ненавидели таких как она.       Отвернувшись, Джесси взобралась до конца аллеи и вышла на тихую тенистую улочку тесно прижимающихся друг к другу домов с ухоженными клумбами. На низком кирпичном ограждении одной из клумб она заметила показчик — Белфур-Роуд. И, повернув наугад, пошла вверх по узкому тротуару. За перекрестком Белфур-Роуд и более оживленной дороги оказался парк. Табличка у входа — Холлингбери Парк — сообщала, что теннисные корты закрывались в восемь, а на детской площадке был запрещен выгул собак.       Тут, распахнув калитку обступающего детскую площадку заграждения, Джесси упала на лавочку, подобрала ноги и натянула поверх колен широкий край своей толстовки. К спине и животу пробралось влажное дуновение, Джесси поежилась и, отыскав завалившуюся на самое дно рюкзака пачку сигарет, наконец сунула одну в рот.       Одна из выгуливающих своих детей мамашек прошла мимо Джесси, буравя её гневным взглядом, и с красноречивым грохотом захлопнула калитку, а на пути назад бросила возмущенное:       — Эй! Тут курить нельзя!       — Отъебись, — выдохнула вместе с дымом Джесси и, выудив из кармана телефон, уткнулась в его треснутый экран.       Морк никогда не умела обходиться с деньгами по-умному. Она всегда могла раздобыть какую-то мелочь, но планировать траты или откладывать на потом — не знала как. Ей постоянно не хватало на что-то по-настоящему важное. Впрочем, на мобильный интернет Джесси всегда припасала пару фунтов. Он был нужен ей так же, как воздух. Там она охотилась за музыкой, оттуда черпала многие необходимые знания, недоступные ей так же легко и ненавязчиво, без отдельно сформулированного вопроса, как детям с родителями. В интернете были карты. Ей было всего шестнадцать, а она уже сменила четыре города и в границах тех тоже постоянно переезжала. Идти, точно зная куда, в наушниках и с пачкой сигарет в кармане было для Джесси её представлением уюта.       Она открыла приложение и задала маршрут из парка Холлингбери до дома номер 72, улица — Авеню. Карта проложила из синих точек извилистую кривую и сообщила — 47 минут пешком, 35 минут автобусом с пересадкой. Джесси прыснула. Дылда была наивной дурой, если рассчитывала, что Морк будет проделывать этот путь. И ради чего? Джесси умела читать, писать и считать. В жизни, уготованной таким как она, это было верхом необходимых академических достижений.       Легкий резиновый мяч гулко ударился в поднятые ноги Джесси, ударив её несильно, но застав врасплох.       — Блядство! — Вскрикнула она и вскинула голову. Перед ней, все ещё удерживая руки на ширине только что брошенного мяча, стоял мелкий — едва старше двух лет. У нег были удивленно округленные глаза и глупо приоткрытый рот. Джесси скривилась ему.       — Чё надо-то?       Мамаша, хлопавшая калиткой и сделавшая ей замечание, порывисто шагала к ним и ещё издалека нацелила в Джесси свой наманикюренный палец:       — Не тыкай в него сигаретой!       — Так убери его.       — Он тут играется.       — А я тут сижу.       Мамаша подскочила и цепко ухватила мелкого за руку. Тот напугано вздрогнул и по тому, как смялось его лицо и стремительно покраснела кожа, было очевидно приближение воя.       — Это детская площадка! — Сквозь зубы процедила мамаша. — Тебе тут шляться запрещено.       — Да?! — Осклабилась ей Джесси. Ещё минуту назад она собиралась пройтись до замеченного на карте скидочного супермаркета неподалеку в поисках чего-то съестного, но теперь из принципа собиралась врасти в занимаемую лавочку. — Где сказано?       То, что рявкнула в ответ мамаша, почти утонуло в рыдании мелкого. За руку уволакивая его, заваливающегося и отказывающегося перебирать ногами, она бросила поверх плеча что-то похожее на:       — Я сейчас тебе устрою!       Джесси скривилась и снова уткнулась в карту.       ***       Брайс не мог дать этому название: интуиция, опыт или безошибочно срабатывающие стереотипы. Но очень часто, едва прибыв на вызов, догадывался, из-за кого начиналась заварушка и с кем будет наибольше проблем. Вот и сейчас, даже не успев остановить патрульную машину, он зацепился взглядом за силуэт на лавочке, поджимающий к подбородку колени, и не имел сомнений — речь была о нём. Диспетчер сообщила, что подросток на детской площадке курил и вел себя агрессивно с детьми. В руке, вытянутой вперед, локтем упершейся в колено, дымила сигарета.       Спенсер вильнул поперек пустующей встречной полосы к тротуару, остановился на самом краю разрешенного для парковки отрезка обочины, заглушил машину и, бросив ключи в карман, вышел. В противоположном от подростка углу детской площадки двое женщин подстраховывали детей, взбиравшихся по пологому скалодрому и торопящихся наперегонки съехать по горке с обратной стороны. Одна из женщин перехватила взгляд Брайса и, подняв руку, указала на пацана на лавочке. Спенсер кивнул и двинулся в его сторону по тротуару, не перешагивая внутрь невысокого ограждения.       Рука с сигаретой согнулась в локте, спрятанная в глубокий капюшон темной толстовки голова наклонилась вперед, парнишка сделал затяжку, задержал дыхание и сильно выдохнул через нос. Во второй руке Спенсер заметил телефон. Лица, опущенного к экрану, он не мог рассмотреть в создаваемой капюшоном тени. Но по затерянности тонкого силуэта в объемных джинсах и мешковатой, не по сезону тонкой куртке, по длине стопы в грязных кедах, упирающихся в лавку пятками, Спенсер прикинул, что пацану едва ли было больше тринадцати или четырнадцати лет. Малышня вроде него была самой непростой в попытке урезонить. Часто их не пугала угроза вызова полиции, а когда приезжали патрульные, то оказывалось, что они ничего особо не могли поделать. При мелком хулиганстве вроде этого и в таком возрасте подростки оказывались законно безнаказанными. Единственным рычагом влияния могли быть родители, но нередко случалось так, что те сами имели за плечами аресты, бывали нетрезвыми и вели себя по отношению к своим детям жестоко. Спенсер не раз отпускал таких молокососов под честное слово, не забирая их для устрашения в участок, потому что оттуда их должны были забирать родители или опекуны, а от тех им могло сильно перепасть. Когда-то Брайсу пришлось разнимать такого мальчишку и его мамашу, толкнувшую его на землю и принявшуюся его пинать ногами просто на пороге участка. Больше он таких ошибок старался не совершать. Обычной тактикой Спенсера и большинства патрульных было убрать подростка с глаз тех, кто вызвал полицию и, пригрозив пальцем, отпустить восвояси. С надеждой на то, что в ближайшее время тот не нарвется на более серьезные неприятности. Вот и сейчас Брайс видел, каким взглядом его сопровождала одна из женщин, как она скрестила руки на груди и вскинула подбородок, но знал совершенно точно, что не мог дать её возмущенному гневу желаемого удовлетворения.       Рука снова поднесла сигарету ко рту, под капюшоном произошло шевеление. Едва различимые под ним глаза взметнули взгляд на Спенсера, на долю секунды — сигарета замерла возле губ, телефон погас между пальцев — подросток замер, а тогда отбросил окурок, подорвался на ноги и бросился наутек. Брайс тоже побежал. Пока паренек подбежал к калитке и замешкался с щеколдой, Спенсер сократил расстояние между ними, свернул с асфальта на протоптанную тропинку. Он настиг пацана в нескольких метрах от калитки, когда тот неловко поскользнулся на влажной траве. Сначала Брайс ухватил свисающий с обеих плеч пустой портфель и дернул на себя, а когда подросток попытался вытянуть из петель руки и дернуться вперед, обхватил его руками. По инерции Спенсер сделал ещё один шаг, уволакиваемый порывом подростка, тогда сжал руки сильнее и окончательно его остановил. Тело затерялось под слоями одежды, и на очень короткую долю секунды в голове Брайса возникла нелепая мысль, что пацан сейчас просто выскользнет из толстовки, но тогда между предплечьями наконец возникла твердость тела. Под ладонью возникла контрастная теплая мягкость. Спенсер ещё на один неуловимый момент растерялся, прежде чем понял, что это была женская грудь. И что пацан оказался девчонкой, которой давно уже было не тринадцать. Он одернул руку, и в этом его замешательстве девчонка дернулась, снова порываясь вырваться, но Брайс крепче обхватил её вокруг живота и рявкнул:       — Ану угомонись! Куда собралась?       Он сорвал с головы капюшон, и под тем оказались длинные, беспорядочно закучерявившиеся, русые волосы. Они были собраны и заткнуты под воротник толстовки. Ткань его светоотражающей форменной куртки зашелестела по грубой ткани её ветровки, когда обвивающая её живот рука скользнула, и Брайс перехватил её за локоть. Он заставил девчонку развернуться и заглянул в близкое лицо. У неё оказался высокий лоб, нахмуренные русые брови, запавшая на переносице глубокая складка, твердо встретившие его взгляд глаза густой морской синевы, под скулами и на висках западали тени. Крыло носа обхватывало колечко, в тени под пухлой, обветренной нижней губой виднелся посеребренный шарик ещё одного пирсинга.       — Тебе сколько лет?       — Шестнадцать, — ответила девчонка. Голос её звучал простужено и гнусаво, был зычным и низким. Спенсер подумал, что, если бы услышал её прежде, чем увидел лицо, тоже бы принял за мелкого пацаненка.       — Какие-то документы при себе имеешь?       Она отрицательно дернула головой.       — Имя?       — Джесси.       — Полное!       — Джесси Морк.       Спенсер протяжно шумно выдохнул, недовольно скривил губы, но голос удержал ровным, без раздражения:       — Джесси — от Джессика?       Девчонка закатила глаза и ответила ядовито:       — Джесси от Джесси. Полное имя — Джесси. Фамилия — Морк. Без второго имени. Тупорылый, что ли?       Брайс почти физически ощутил, как внутри щелкнул рубильник. Он понимал и нередко спускал на тормозах то, что люди бывали грубыми, невнимательными, истеричными. Ведь ситуации, предполагающие присутствие полиции, бывали стрессовыми. И такой была естественная реакция на страх и переживания. Но намеренных оскорблений Брайс не терпел. Из режима строгого, но понимающего полицейского Спенсер вмиг переключился на твердо намеренного устроить этой шпане полную возможную взбучку. Он дернул её за локоть, утягивая за собой.       — Ану пошли, имя — Джесси, фамилия — Морк.       Она попыталась упираться, но стопы заскользили по траве; ухватилась рукой в его пальцы, пытаясь разжать крепкую хватку. Это взбесило Брайса. Он толкнул девчонку перед собой, заломил её руку, с силой хватая её за плечо, своим локтем упираясь ей в спину. И так, заставив её согнуться и путаться в собственном шаге, повел к патрульной машине. Там отыскал под низко натянутым рукавом тонкую кисть, защелкнул на ней наручник, а петлю второго накинул на ручку задней дверцы. Подтолкнул девчонку спиной к капоту, она неловко соскользнула с бордюра и пошатнулась; не давая ей найти равновесия, Брайс грубо пнул её стопу, вынуждая широко расставить ноги. Девчонка возмущенно зашипела.       — Ты задержана по заявлению об агрессивном поведении, — процедил Спенсер, встречая её обозленный взгляд. — Я должен тебя досмотреть на предмет оружия или наркотиков, превышающих разрешенную дозу собственного употребления. Мне вызвать офицера-женщину или я могу досмотреть тебя сам?       Джесси Морк скривила губы и бугорок пирсинга взблеснул над острым подбородком.       — Ты и так уже меня облапал, — прогундосила она скорее с вызовом, нежели с искренним возмущением. Брайс, впрочем, ответил:       — За что я приношу свои извинения.       Она шмыгнула носом, наморщив его.       — Блядь, та досматривай уже!       Брайс подцепил кнопку отворота, накрывающего низкий набедренный карман, и вытянул оттуда свернутые в тугой комок резиновые перчатки.       — В карманах есть что-то острое или режущее, обо что я могу пораниться?       Снова косой росчерк недовольно поджатых губ и хриплое:       — Только тампон для месячных.       Спенсер вскинул на неё прямой испытующий взгляд. Девчонка дважды быстро моргнула, но глаз не отвела.       — Я, типа, должен сейчас смутиться? — Уточнил Брайс, и она лишь неопределенно дернула головой. От резкого движения несколько спутанных завитков выбились из-под воротника и повисли возле лица. Она потянулась их поправить, но Спенсер рефлекторно сделал широкий шаг назад и приказал: — Ей! Ану держи ту руку поднятой на уровне плеча и не двигайся!       Джесси Морк снова влажно шмыгнула носом и парировала:       — Бля, та успокойся! Чё я тебе — мужику здоровенному — сделаю?       Это было не впервой — обыскивать задержанную женского пола, она не была первой задержанной им девчонкой-подростком, но после того, как его ладонь неосторожно легла на её грудь, Брайс Спенсер испытывал неведомую ему доселе неловкость. Он старался прощупать и вывернуть каждый карман, каждый сантиметр одежды, особенно резинку белья и низко сползший пояс джинсов, где часто прятались пистолеты и пакетики порошка, но вместе с тем максимально избегал сквозь ткань надавливать на тело. Несколько минут, перетряхнутый рюкзак и найденные пачка сигарет, две зажигалки, горстка мелочи, наполовину откушенная и завернутая обратно в фольгу пластинка жвачки и бесплатный школьный проездной — никакого тампона — спустя, Брайс отступил от девчонки и ощутил невероятное облегчение.       — Жди тут, — сказал он ей, будто, пристегнутая к машине, она имела какие-то другие варианты. А тогда повернулся и двинулся обратно на детскую площадку. С каждым шагом с облегчением ощущая, что это внезапное напряжение растворялось.       ***       Если бы задалась такой целью, Джесси едва сумела бы посчитать, сколько раз пересекалась с полицией, оказывалась задержанной и доставленной в участок для последующего выяснения. Она была привычна к холодному тяжелому ощущению наручников или бескомпромиссной тугости пластиковых стяжек на собственных запястьях, к процедуре ареста, к затхлому острому запаху камер. Многие из тех, кого она знала, боялись быть задержанными. Джесси соглашалась — в этом не было ничего приятного, но страха не испытывала. Может, дело было в том, что она была несовершеннолетней довольно миловидной девчонкой, а потому по отношению к ней относились с некоторой снисходительностью. Может, дело было в том, что, несмотря на то что она была несовершеннолетней довольно миловидной девчонкой, ей везло не нарываться на последних уродов в форме. Бывали времена, когда полдня в камере с унитазом в углу и продавленным матрасом на холодном лежаке ощущались отдыхом.       Впрочем, в этот февральский понедельник Джесси отчаянно не хотела там зависать. Она была голодной — не держала ничего, кроме сигареты, во рту ещё со вчерашнего полудня. Впервые с субботы наконец прекратился дождь и небо прояснилось, а потому ей не терпелось пройтись, познакомиться с городом. С заднего сидения патрульной тачки, через заляпанное, мелко зарешеченное окно она рассматривала теснящиеся друг к другу дома красного кирпича, тонкой белой лепнины, ярких входных дверей, и бесилась. Джесси любила ходить пешком, любила уединение, любила подсматривать за жизнью чужих окон, любила примеряться к припаркованным перед ухоженными домами дорогим машинам и воображать, как однажды это будет её реальностью. Любила слушать музыку в наушниках, чувствовать её, подстраивая под неё такт своих шагов, подпевать. Любила ловить шлейф чужих духов и представлять, каким было утро этих людей, как они завтракали и куда собирались. Она любила убегать из своей реальности и фантазировать вокруг себя десятки других маленьких реальностей. Сегодня у неё было именно такое настроение, но вместо этого с какого-то хуя её везли в участок.       Понедельник не задался с самого утра. Сначала приперлась дылда, затем из-за неё пришлось торчать в школе, потом истеричная мамаша в парке, и вот теперь этот легавый.       Джесси отвернулась от бокового окна, поерзала на сидении, приподнимаясь по нему выше, выпрямляя спину, и поверх перегородки выглянула на дорогу впереди через лобовое стекло. Узкая улица сползала вниз по холму, заканчивалась тесная череда ряда частных домов, впереди заступал квартал краснокирпичных многоквартирных высоток. Белые балконы, свисающая с бельевых веревок одежда, исписанные краской мусорные баки прямо перед подъездами. Коридоры в таких местах обычно остро воняли мочой и травкой, под низкими потолками крохотных арендных квартир собиралась затхлость. Джесси бывала в таких не раз. Местные обитатели мало чем отличались от неё. Это было скучно.       Она отвела взгляд и зацепилась им за легавого. За его шею. Почти прячась под ярко-желтый воротник форменной светоотражающей куртки, почти неразличимый в густой темноте его кожи сзади по шее крался грубый, олдскульный силуэт тигра. Джесси едва не хмыкнула от удивления, а тогда поймала в отражении зеркала заднего вида нацеленный на неё темный взгляд.       — Чё? — Ощетинилась она рефлекторно.       — Ничё, — в унисон ответил легавый и снова уставился на дорогу.       Сзади из-под кепки торчали собранные в пучок тонкие африканские косички. Вдоль острой линии челюсти к подбородку тянулась узкая полоса проросшей щетины, над верхней губой пролегал росчерк недлинных усов. В ухе торчал наушник, спиральный провод того тянулся к прицепленной на плечо рации. На руле лежала левая рука, правой легавый упирался в дверцу и подпирал собственную голову. Джесси нечасто встречала черных полицейских. И этот казался каким-то… неправильным. Возможно, из-за того, что его черты лица были слишком тонкими для черных — небольшие, глубоко посаженные карие глаза, узкий нос, лишенные какой-то чрезмерной пухлости губы. Да и сама чернота кожи была какой-то разбавленной. Джесси снова скользнула взглядом по крадущемуся тигру и отвернулась к окну.       Они как раз подъезжали к полицейскому участку. Унылое пятиэтажное здание с темными окнами и запыленными, невнятно бежевыми панелями фасада. Синяя вывеска «Станция полиции Брайтона» выгорела неравномерными подтеками, буква «й» была наполовину выломана, эмблема — звезда, увенчанная короной, и щит посередине — казалась серым пятном или просто проломом в пластике. Британский флаг на высоком флагштоке безвольно обвис тяжестью намокшей ткани.       Машина миновала выстроившуюся перед зданием череду других патрульных тачек — белые капоты, желто-синие квадраты на боках, потушенные мигалки на крышах; проехала мимо раздвижных стеклянных дверей главного входа и свернула к высоким, увенчанным колючей проволокой воротам. Те, с предупреждающим об ограничении скорости красным кругляшом знака, с минуту оставались закрытыми, а тогда медленно покатились в сторону. Заехав внутрь, машина свернула к опущенной двери въезда в подземный гараж и опять остановилась. Ворота так же медленно поползли в обратную сторону, закрываясь, и только тогда, издав громкое металлическое лязганье, дернулись и поднялись двери. За теми оказалось небольшое тускло освещенное помещение, зарешеченное окошко и синяя металлическая дверь. На асфальте едва виднелась затертая разметка. Ткнув машину между почти несуществующих линий, черный легавый заглушил двигатель и вышел, с силой захлопнув за собой дверцу — приземистый «Форд» колыхнулся, от низкого бетонного потолка и близких серых стен отдалось эхо. Он распахнул заднюю дверцу и скомандовал:       — На выход!       Вздохнув, Джесси поелозила по сидению, неловко из-за застегнутых за спиной рук придвигаясь к краю. Она не знала, сколько раз вот так вылезала из патрульной машины или её нетерпеливо выдергивали, заходила или была затолкнута в полицейский участок. Она даже не помнила, сколько ей было, когда впервые оказалась задержанной. Но так и не понимала смысла всего этого представления.       Хуйни, за которую можно было по-настоящему влететь, Джесси избегала. Как бы отчаянно ни нуждалась в деньгах, никогда не толкала наркоту, не грабила по-крупному, не воровала с полок больше, чем могла хорошо спрятать или, будучи пойманной, за что не могла договориться с продавцом. Никогда не раздвигала ноги. На её счету были всего несколько особо упрямых торговцев, драки и мелкое хулиганство. Все задержания неизменно заканчивались тем, что её отпускали с предупреждением и звонком недовольному социальному работнику. За что её замели сегодня, Джесси вообще не понимала. Но научилась не спорить с легавыми. При особом желании те могли неплохо подосрать.       Легавый завел её в синие двери. За теми оказался залитый таким же тусклым холодным светом узкий коридор, а в конце того — дежурный пост. Будто по лекалу, все посты всех участков во всех городах выглядели одинаково — комната без окон, с невнятного цвета линолеумом на полу и грязными стенами, с черными росчерками следов подошв, с высоким ограждением, по кругу накрытым широкой столешницей, не дающей перегнуться и ухватить дежурного. Тут дежурным офицером оказалась остроносая телка, метнувшая в Джесси взгляд из-под почти заслоняющей глаза ровно срезанной, кажущейся цельной, не гнущейся черной челки. Она недовольно щелкнула языком, забрала со столешницы телефон, уткнувшись в который стояла, и тогда дернула головой.       — Брайс? — Она перевела взгляд на черного за спиной Джесси. — Что приволок?       — Оформи заявление о мелком хулиганстве, — ответил тот, подталкивая в спину замедлившую шаг Джесси. — Пусть остынет тут пару часиков.       — Та легко! — Она растянула губы вокруг мелких зубов. — У нас пока все номера свободные. Есть при ней какие-то бумаги?       Черный промолчал, и остроносая челка, скривившись, подтянула к себе стопку бумаг и ручку. Щелкнув той и не поднимая взгляда, она требовательно проговорила:       — Имя?       — Джесси Морк.       Снова недовольно причмокнув, она протянула, записывая:       — Джессика… Фамилию по буквам диктуй.       Джесси ощетинилась:       — Блядь, у тебя галлюны? Я сказала — Джесси!       Дежурная вскинула голову — Морк отвлеченно отметила, что надежно уложенная челка даже не пошевелилась, — подхватила лежавшую рядом большую тетрадь в твердой обложке и так неожиданно проворно замахнулась, что Джесси даже не успела пригнуть голову. Она вдруг оступилась, обнаруживая под своей ногой грубый нос ботинка, не сразу поняв, что черный легавый ухватил её за локоть и вовремя одернул на себя. Тетрадь, рассекая воздух, вильнула прямо перед носом Джесси.       — Ану угомонись! — Раздраженно приказал черный остроносой, та щелкнула языком. Тогда он снова дернул руку Джесси, заставляя её обернуться и прорычал ей прямо в лицо: — А ты будь посмирнее! Не то в следующий раз действительно прилетит.       Джесси скривилась ему, но послушалась.       У неё отобрали всё: рюкзак, сигареты и мелочь, телефон, и даже шнурки из кедов заставили вытянуть. А потому она не знала наверняка, сколько времени провела в камере. Она успела порядком заскучать и подремать, так что ей казалось, что должно было уже порядком перевалить за полдень, когда, гулко звякая, отперлась дверь, и на пороге камеры снова возник черный. Бесконечно высокий силуэт в темной форме, уже без объемной светоотражающей куртки — он всё равно оставался угрожающе широкоплечим, почти полностью заступающим проём. С головы исчезла кепка, в собранных в тонкие косички волосах пролегал правильный остроугольный геометрический узор проборов.       — Ну? — Качнув головой снизу вверх, протянул легавый. — Кому звонить будем?       — Никому. Просто выпусти наружу.       — Так не положено. И ты это знаешь. Так кому звоним?       Джесси передернула плечами.       — Родителям?       Она покачала головой. Легавый заломил под усами губы.       — Опекунам?       Она снова отрицательно помотала головой.       — Социальному работнику?       — Ага.       Черный сунул руку в карман штанов и вытянул свой мобильный.       — Говори номер.       — Дай мой телефон. Я на память не знаю.       Легавый протяжно вздохнул, вытянув трубочкой губы, тогда наморщил лоб, отвернулся и ушел. Дверь осталась открытой. Джесси какое-то время рассматривала грязную стену коридора, даже различила потемневшие кляксы, несомненно, высохшей крови. А тогда откинулась обратно на лежак. Легавый вернулся через минуту, вошел, швырнул Джесси звякнувший мелочью рюкзак. И, как только она подняла спину, сел рядом.       Никогда ещё копы не приближались к ней просто так, не для того, чтобы зацепить, толкнуть, стукнуть или ядовито что-то прошипеть в ухо. И Джесси с непониманием уставилась в профиль его покатого лба и прямого носа. Он уперся локтями в свои колени, в каждой руке держал телефон. Из одного показанный Джесси номер набирал на втором. Занеся палец над зеленым кружком начала вызова, легавый вскинул на неё карий взгляд.       — Как зовут социального работника?       Джесси опять замотала головой. Для неё это была просто дылда. Она так и осталась записана в списке контактов — «Дылда Брайтон».       — Ясно, — на выдохе протянул легавый и поднес трубку к уху. Джесси различила потянувшиеся в той гудки. После четвертого дылда ответила с привычной бодростью:       — Алё?       — Добрый день, мэм. Это офицер Брайс Спенсер из патрульной полиции Брайтона. Вы знаете Джесси Морк?       Голос из телефона вывалился неразборчивым клубком. Легавый продолжил:       — Нет, мэм. Ни во что такое не ввязалась. Задержана для выяснения. Мэм! Давайте Вы для начала представитесь.       Джесси, прислушиваясь, наклонилась к плечу легавого. От его формы густо пахло средством для стирки и чем-то ментолово-цитрусовым — не то дезодорантом, не то туалетной водой. Слов дылды она снова не разобрала. Легавый кивнул.       — Мисс Гарретт, Вам придется приехать за Джесси. — В телефоне повисла непродолжительная пауза, в которой Джесси показалось, что дылда бросила трубку. Но та отозвалась отчетливым «когда?». — В промежутке ближайшего часа. Нет, она не может быть задержана на дольше. Я понимаю, мэм. Но… — Всё это время дылда пыталась говорить с ним одновременно, и легавый повысил голос: — Послушайте, мисс Гарретт!       Дылда тоже заговорила громче, отчетливее. Делая гневные паузы между словами. Джесси слышала её так, будто это к её уху была прижата трубка.       — Нет, это Вы послушайте, офицер Брайс Спенсер! — С безапелляционной строгостью, с которой утром приказала Джесси выбраться из постели и одеться, сказала дылда. Мисс Гарретт. Джесси вдруг вспомнила, что ей дылда представлялась иначе, короче. Энн. — На мне ещё полтора десятка таких же ребят, как Джесси. Отчего бы там Вам вдруг ни вздумалось тащить её в участок, я Вам гарантирую, что это вовсе не было необходимо. И что сейчас я занята чем-то, что по-настоящему требует моего присутствия. Джесси в Брайтоне всего третий день. Чтобы она не болталась по городу, не зная, куда приткнуться, вот Вам адрес: 72, Авеню. Это дом попечения. Отвезите её туда!       — Это полиция, а не служба такси, мисс Гарретт.       Дылда промолчала.       — Алё? — Сказал черный. — Мисс Гарретт? — И, не получив ответа, опустил телефон. Когда он протянул Джесси её надтреснутый мобильный и перевел на неё взгляд, она широко ему осклабилась. Она ещё не определилась, нравилась ли ей дылда. Но прямо сейчас ощущала злорадное удовлетворение.       Легавый посмотрел на свои наручные часы, тогда хлопнул себя ладонями по бедрам и встал. Джесси ожидала, что он просто выведет её за ворота, но сразу за синими металлическими дверями, выпустившими их в бетонную коробку подземного заезда, подтолкнул её к патрульному «Форду». Решив, что легавый послушается дылду, Джесси принялась неторопливо протягивать шнурки обратно в конверсы. Но машина, выехав на площадь с большим, обнесенным высокими строительными лесами собором, описала вокруг него почти полный круг, вильнула в карман для такси и остановилась.       — Вон остановка. — Не оборачиваясь, легавый махнул на стеклянную будку по другую сторону дороги. — Тебе нужны маршруты 25 или 29. До остановки «Университет Брайтона». А там уже разберешься. — Тогда оглянулся поверх плеча и добавил: — Проверь, не потерялся ли проездной.       — Всё на месте, — буркнула Джесси и качнула головой на дверцу. — Ты меня выпустишь? Тут нету ручки.       Черный дернул углом рта. Привстав на сидении, он выглянул на неё через перегородку и сказал:       — Кеды сначала зашнуруй.