Что-то в тебе

      Брайс написал, что прилетит вечером восемнадцатого августа. Выпадало на четверг, а так, Джесси не требовалось переночевать после поздней работы или затянувшегося выступления; установившимся обычаем стало, что она оставалась у него только по вторникам, пятницам и субботам. Но ей хотелось его увидеть, а потому, едва дождавшись, когда его самолёт уже должен был сесть в Лондоне, она написала Брайсу и спросила разрешения прийти.       Он ответил, что доберется домой не раньше десяти вечера, но телефон Джесси показывал 21:37, когда она зашла в квартиру 1-В, а в той уже не было пусто. Двери спальни были распахнуты, на полу в проходе между шеренгой обуви под стенкой и кроватью стоял раскрытый чемодан, везде был включен свет, в ванной шумела вода. Джесси подошла к закрытой двери той, дважды постучалась и крикнула:       — Это я! Я пришла.       Брайс отозвался коротким:       — Привет. Проходи.       И Джесси восприняла его приглашение намного буквальнее, чем обычно. Она двинулась прямо в спальню. Она бывала здесь только однажды — в свой первый раз в этой квартире, и с тех пор прилежно следовала запрету входить. Даже если ей нужен был Брайс, она писала ему сообщение или стучалась в двери и ждала в коридоре, пока он сам оттуда не выходил. Но сегодня Джесси планировала ослушаться. Сегодня она хотела кое-что проверить.       Она перешагнула чемодан, с любопытством заглянув в его распахнутую пасть: одежда, аккуратно сложенная и смятая одной спутанной грудой, просматривающийся под тонкой тканью мешка для обуви силуэт кроссовок, наполовину погруженная в вещи расстегнутая черная косметичка; объемные наушники, туго обвязанные проводом, белый моток зарядки для телефона, книга, с торчащей между страниц квитанцией вместо закладки; небольшой пакет из белой плотной бумаги с атласными лентами вместо ручек, на его боку размашистой вязью было выведено слово «Sömmer». Джесси обошла кровать, остановилась перед тумбой, наугад вытянула из балансирующей на самом краю стопки книгу и, развернув её, завалилась на подушку.       Она не успела дочитать даже первую страницу, на которой какой-то Равик прицепился то ли к пьяной, то ли к просто потерянной тёлке, когда плескание воды в ванной прекратилось, двери открылись и на пороге спальни остановился Брайс. В обмотанном вокруг пояса полотенце, которое придерживал рукой, с голым, ещё местами поблескивающим каплями торсом, с насупленным лицом, темнота кожи которого стала разительно гуще, с заметно отросшей бородой, и — Джесси от удивления разинула рот — влажными распущенными волосами. Те — густая кипа мелких завитков — казались намного короче, чем были заплетенными в косички.       — Джесси! Что я тебе говорил? — Забурчал он. — Тебе сюда нельзя!       Она заложила палец в книгу так, будто действительно могла потерять страницу, на которой остановилась, и привстала на локтях.       — А ты прикольный. Такой кучерявый! — Весело сказала она.       — Выходи из спальни.       — Я просто посижу тут, пока ты будешь разбирать вещи. Расскажешь, как съездил.       — Ты можешь посидеть на диване и послушать оттуда. Ану на выход!       Брайс низко опустил голову, и его взгляд из-под нахмуренных бровей, сведенных до глубоко запавшей на переносице морщины, налился угрожающей чернотой.       — Бля, та я отвернусь, пока ты будешь одеваться, — отмахнулась Джесси и для убедительности повернулась к окну.       Брайс громыхнул:       — Вон!       И Джесси встрепенулась:       — Почему?       — Потому что тебе нельзя лежать — особенно, настолько неодетой — в кровати взрослого мужчины!       Она опустила на себя взгляд. Нормально она была одетой — в белой майке и удивительно севших на неё, будто влитых, джинсовых шортах, которые она раздобыла на фасовке шмотья несколько понедельников назад. Она снова посмотрела на Брайса. Тот всё так же столбычил в дверном проёме.       — Почему? — Эхом повторила Джесси.       — Потому что тебя могут неправильно понять и причинить тебе боль.       Произнося:       — Ты о сексе, что ли? — Она не сдержала ухмылки.       Она пришла именно ради этого. В мире Джесси не было принято ходить вокруг да около, подолгу подбивать клинья, говорить пустые слова; не было принято пользоваться даже понятием «любовь». Обычно, если парню нравилась девчонка, он однозначно метил её своей — водил за руку, садил себе на колени, целовал, трахал. Это не называлось «встречаться» или «быть влюбленным», это называлось «быть чей-то тёлкой» или «быть чьим-то хахалем». Если парню начинала нравиться другая девчонка, он беззастенчиво трахал её, а первая так или иначе отваливалась. Если девчонка трахалась с кем-то левым, тому устраивали разборки. В мире Джесси все вопросы признания друг другу в симпатии и сообщения об этом остальным решались сексом.       Брайс переступил с ноги на ногу.       — Именно, — кивнул он. — О сексе. А ты ещё ребёнок. Тебе нельзя провоцировать мужчин на такие мысли.       Джесси подумала, что это он сейчас провоцировал на подобные мысли её, до побелевших костяшек сжимая в кулаке края полотенца, будто она не знала, что под тем пряталось, будто под махровой тканью не проступал отчетливый бугорок, будто под ту не уводили рельефно выступающие косые мышцы живота, направляя взгляд именно туда.       Она повела бровями и потянула уголки рта ещё выше:       — Ты думаешь о сексе со мной?       — Я учу тебя, чего не следует делать, если не хочешь нарваться на неприятности.       — Такие как изнасилование?       — В том числе.       — Я тебе доверяю.       Брайс мотнул головой. Копна кудрей усилила это движение.       — Спасибо, — ответил он. И голос его вдруг утратил звенящую строгость, почти возмущение, стал глухим и усталым: — Но для твоего же блага лучше тебе научиться не доверять никому. А теперь иди на диван. Это был долгий день в дороге, я хочу спать.       С минуту Джесси не шевелилась и только смотрела ему прямо в глаза, пытаясь в густой темноте тех различить хоть что-то. Он не ответил на прямо поставленный вопрос, и это подмывало вгрызаться глубже, давало надежду добраться до желаемой правды. В конце концов, Джесси ещё не встречались мужики, не желавшие присунуть свой член хоть куда-то, и уже какое-то время она использовала это себе в пользу. Но, наверное, впервые у неё не было никакой корыстной цели, лишь искренний интерес просто потрахаться. Вот только Брайс казался к этому абсолютно равнодушным.       — Джесси, уходи, пожалуйста, — добавил он и махнул рукой на книгу. — «Триумфальную арку» можешь забирать с собой.       И она послушно поднялась с кровати. Брайс отступил в сторону, пропуская Джесси, а тогда толкнул за ней, захлопывая, дверь. Похоже, он разозлился. Джесси вошла в кухню-гостиную, свернула к дивану, села на самый край и развернула книгу. Невидящим взглядом уставившись в страницу, она думала над тем, не стоило ли ей вообще уйти. Но через несколько минут Брайс, уже одетый в шорты и футболку, вышел из спальни. Он шагнул к Джесси и протянул ей белый пакетик «Sömmer».       — Это тебе, — сказал он, и голос его всё ещё казался непривычным, странным. Не то раздосадованным, не то и в самом деле очень уставшим.       — Мне? — Растерявшись, эхом отозвалась Джесси. Она отложила книгу на стекло журнального столика, встала и, едва коснувшись пальцев Брайса, взяла у него пакетик. Он кивнул.       — Да. Это подарок для тебя. Из Португалии.       Джесси улыбнулась и ответила:       — Спасибо.       И только потом заглянула внутрь. Там оказалась картонная коробка с той же вязью названия на крышке, а в той лежала подвеска — на посеребренной цепочке кругляш керамического медальона; по отблескивающей свет лампы белой глади распускались тонко выведенные синим цветы, между их стеблями выгибалась «J» — первая буква имени Джесси. Она осторожно подцепила пальцами кажущийся очень хрупким медальон, перебросила в ладонь, а тогда посмотрела на Брайса. И повторила:       — Спасибо.       Он промолчал и только кивнул, улыбнувшись.       ***       Лето и ранняя осень были сезоном в Брайтоне. Население городка, в обычное время едва превышающее 200 тысяч, удваивалось приезжающими на выходные или в отпуск туристами. Работа превращалась в жонглирование более приоритетными и менее важными вызовами, в гонку наперегонки со временем и новыми звонками, поступающими на 999. Капитан нехотя отпускал патрульных констеблей на отдых, вынужденный изощряться, чтобы затыкать дыры в и без того недостаточно укомплектованных сменах. Возвращение из отпуска летом всегда давалось исключительно тяжело — после недель расслабленного болтания в воде приходилось выживать в тесно набитых дежурствах. Ранним утром Брайс возвращался с ночного патрулирования, едва успевал смыкать глаза, а к двум часам дня снова выходил на работу. Он отрабатывал свои пропущенные смены и перекрывал других, ушедших в отпуск после него. График постоянно менялся, ничего не удавалось планировать наперёд, ничего нельзя было успеть.       Брайс не был в тренажерном зале или на боксе, или просто на пробежке уже недели две, и постепенно начинал ощущать, что тело сдавалось. Шум в ушах и плывущие перед глазами помехи в какой-то момент стали его постоянными спутниками, живот медленно заплывал накапливаемым из беспорядочных перекусов фастфудом жиром, голова казалась тяжелой, суставы жалобно ныли.       Брайс захлопнул дверцу шкафчика, туго застегнул бронежилет, сверился с наручными часами — он уже опаздывал на пересменку, но всё равно грузно осел на лавочку и, уронив лицо в ладони, на несколько минут так замер. Перевалило за десять вечера. Это была очередная из слишком многих ночных смен, выпавших на последние недели, чтобы он не чувствовал себя так, будто до утра не дотянет. По дороге в участок он видел бурлящий людьми город и отлично знал, что до рассвета его ждало растягивание пьяных драк, беготня за решившими слинять из бара, не заплатив, вытягивание отрубившихся пьяных тел из такси, стаскивание перебравших с наркотой с лавочек автобусных остановок и поездки с особо буйными из них в карете скорой помощи, чтобы охранять пытавшихся спасти их от передозировки парамедиков. Сентябрь уже перевалил за экватор, погода постепенно начинала портиться, всё чаще сменяя солнечные дни серыми и дождливыми, море становилось неспокойным. А так, скоро этому безумию должен был прийти конец. Оставалось только как-то до него продержаться.       Брайс едва не отключился, сидя на лавочке, уткнувшись локтями в свои колени и уронив лицо в ладони. Из почти утянувшей Брайса дремоты его выдернул хлопок дверей и голос:       — О, привет! Ты сегодня в ночную?       Он поднял голову и попытался навести расфокусированный взгляд на Зои.       — Привет, — отозвался он глухо. — Что-то вроде того. А ты уже всё?       — Да.       — Завидую.       Зои коротко осклабилась и свернула к своему шкафчику, но, прежде чем открыла его, снова обернулась и сказала:       — Кстати, там эту малолетку загребли.       — Кого?       — Ну эту… с который ты постоянно носишься.       — Джесси Морк?       — Её самую.       Зои подняла руку и, просунув палец под тщательно уложенную длинную челку, почесала спрятанный под той лоб. Брайс тоже растёр в ладонях лицо, а затем встал.       — За что загребли?       — Кому-то стёкла в машине побила.       Только этого ему сейчас ещё не хватало, раздраженно подумал он, но вслух произнёс:       — Что-то украла из салона? Пыталась угнать?       Зои замотала головой. Несколько торчащих из высокого пучка прядей пошатались в такт, чёлка осталась недвижимой.       — Не-а. Просто разбила окна.       — Где она?       — Сидит в четвёртой, — она обнажила мелкие зубы в недоброй усмешке и злорадно добавила: — Будет сидеть до утра, как минимум. Следак сегодня так и не спустился.       Брайс вскинул брови.       — Следователя вызывали?       — Ну да. Владелец машины написал заявление.       Он снова накрыл глаза ладонью, с силой протёр их, а тогда и всё лицо, от усталости кажущееся нечувствительным, будто чужим. Он с минуту собирался с мыслями, буркнул Зои короткое:       — Спасибо, что сказала, — и вышел из раздевалки.       Когда минут двадцать назад Брайс проходил по коридору, тут было людно — столпотворение выходивших на дежурство и закончивших свою смену. Теперь между близкими стенами, разделенными пополам прибитыми вдоль них деревянными панелями, с черными потертостями у самого пола, с информационными досками, на которых таблицы графиков, напоминания и объявления о розыске прятались за пожелтевшим от времени пластиком, было лишь холодное яркое свечение монотонно гудящих ламп. Брайс потянулся всем телом, а тогда повернулся и двинулся к лестнице, ведущей в подвальный этаж.       Внизу начинало становиться шумно и зловонно, камеры постепенно заполнялись голосами, требующими выпустить, позвонить или просто подвывающими. Многие тяжелые двери литого металла были заперты, в глазках за теми горел свет. Не заглядывая внутрь, Брайс прошёл мимо четвертой камеры предварительного задержания прямо на дежурный пост, там взял ключ и вернулся. Прежде, чем вставить его в замочную скважину, синяя краска вокруг которой успела грязно потемнеть и исцарапаться, Брайс на мгновение замер. Он должен был сидеть в патрульной машине, он должен был хотя бы отчитаться о том, что заступил на дежурство. Но он ещё даже не заходил в инвентарную и в оружейную, не имел при себе ни рации, ни электрошокера, ни пистолета. Не давал о себе знать ни диспетчерам, ни старшему офицеру. Ему могло порядочно влететь уже за это и ещё за то, что собирался сделать. Брайс тряхнул головой, будто выметание этой мысли решало проблему, шагнул к двери и заглянул в изгибающий пространство глазок.       Джесси порывистым шагом неспокойно меряла камеру от стены до стены. Голова была опущена, острые плечи напугано подняты под серой растянутой футболкой, свисающей ниже бёдер, руки сомкнуты перед грудью. Она неспокойно перебирала и ковыряла собственные пальцы. Но, услышав скользнувший в скважину замка ключ, Джесси остановилась.       Брайс потянул на себя натужно скрипнувшие двери и, почти занеся ногу через порог камеры, тоже замер.       — Пришёл на меня ругаться? — Спросила Джесси, но он не ответил и даже не поднял взгляда ей в лицо. Единственным, что он видел на короткое мгновение захлестнувшей его — ещё не имеющей направления, но отравившей его сознание — ярости, стали два высохших, немного смазанных подтека бурой крови, перечеркнувших молочную нежность кожи её ноги, протянувшихся чуть ниже колена и до самого кеда. В запыленной ткани того растянулось неровное тёмное пятно. Это вышибло из него всю тягучую усталость, вымело из головы весьма закономерный вопрос, что он тут вообще делал, обернуло Брайса в то, чем он был исключительно редко — ничем не разбавленную злость.       — Сядь! — Приказал он Джесси, и его голос размножился между голых бетонных стен громким резким рикошетом. Он повернулся и пошёл обратно на пост, потребовал у дежурного аптечку и с той — надтреснутой пластиковой коробкой с завернувшимся краем наклейки красного креста на крышке — вернулся в камеру. Присев на пол перед Джесси, он достал из аптечки пластиковый пузырек антисептика и голубоватый целлофан упаковки одноразовой марлевой салфетки. Разорвав пакетик и щедро смочив марлю, — холодные ручейки потекли между его пальцев — Брайс подхватил в ладонь ногу Джесси, крепко сжимая между пальцами неожиданную твёрдость мышцы её тонкой голени, и приложил салфетку к небольшому, но довольно глубокому порезу. Джесси вздрогнула и зашипела. Рефлекторно она потянулась к ноге, Брайс оттолкнул её руку и поднял взгляд в лицо.       Это была Джесси их первой встречи, Джесси сразу после драки в Холлингбери Парк; это была та Джесси, которой он уже давно не встречал — обозлённая, ощетинившаяся, напуганная.       — Что случилось? — Спросил Брайс. Она дернула головой и отозвалась со скрипом недовольства в голосе:       — Типа тебе не рассказали уже.       — То, что мне сказали, не имеет значения. Я хочу услышать, что скажешь ты.       Она упёрла в него прямой, испытующий синий взгляд и смотрела так долгую минуту, совсем не моргая. А тогда опустились и вспорхнули её густые пшеничные ресницы, она глубоко вдохнула, будто готовясь задержать дыхание, и опустила голову. Скорее себе в грудь, чем Брайсу она сказала:       — У Честити умерла бабушка, — тогда протяжно шумно выдохнула и продолжила: — А ей всего четырнадцать. Она никогда раньше не была в детском доме. Никогда не оставалась… одна. Она ничего не умеет.       Джесси подняла руки и снова начала поддирать кожу вокруг ногтей. Она помолчала какое-то мгновение, за которое Брайс вытянул из аптечки пластырь, наклеил поверх засочившегося сукровицей пореза, и той же марлевой салфеткой стал вытирать высохший подтёк вдоль остро проступающей под кожей большеберцовой кости. А тогда, вскинув взгляд, обозлённым спешным речитативом она выпалила:       — Он потребовал деньги за коммуналку, а у Честити их не осталось. Он несколько дней ей грозился, что выставит на улицу. И сегодня, пока она была в школе, ввалился в её комнату и всё там перевернул. А когда она расплакалась, едва не столкнул её по лестнице.       — Кто он? — Сухо спросил Брайс и сам же, в унисон с Джесси, ответил на свой вопрос: — Кэйси?       — Кэйси.       Брайс отбросил покрасневшую, собравшую в марлевых складках темные лоскутки кровавой корки, салфетку, вытер об штаны ладони и положил их Джесси на острые колени, качнулся к ней и почти положил голову ей на ноги. Он заглянул в её лицо и спросил:       — И ты разбила в его машине окна?       — Ага, — Джесси шмыгнула носом и вдруг хохотнула. — И погнула ему капот.       — Чем?       Она передёрнула плечами.       — Там кирпич валялся.       — Ты замахивалась кирпичом на Кэйси?       В её глазах полыхнул удивлённый восторг, она помотала головой и, продолжая улыбаться, ответила:       — Он съебался в свой кабинет и начал вопить, что вызовет полицию. И пока легавые не приехали, оттуда не высовывался. — Она снова шмыгнула носом и, потупившись, смущенно добавила: — Ой, извини. Не легавые — полицейские.       Брайс отмахнулся от этого исправления. Он спросил:       — Ты рассказала это всё приехавшим констеблям?       — Они не особо хотели слушать.       Спенсер вздохнул и покивал. В последнее время и он сам, хоть как ни старался быть максимально трезвым в своих суждениях, непредвзятым и внимательным, работал в похожей спешке. С такой нагрузкой у них просто не оставалось шанса докапываться в подобных очевидных случаях.       — Энн Гарретт знает, что он сколачивает с вас деньги?       Джесси снова повела плечами.       — Как ногу поранила?       — От кирпича кусок отвалился.       Брайс помолчал. Ему действительно нужно было доложить о том, что он вышел на патрулирование, но сообщать, что он свободен для принятия вызова, было вовсе необязательно. Решив так, он коротко прихлопнул по коленям Джесси и встал. В её запрокинутое вслед за ним лицо он сказал:       — Ану подъём. Пошли.       — Куда? Мне сказали, что я тут как минимум до разговора со следователем. Кэйси накатал на меня ебучее заявление.       — Я сейчас ему нос сломаю, и он на этом успокоится, — ядовито процедил Брайс и двинулся к двери. — Идём!       Дежурному на посту он сказал, что пострадавший отозвал заявление, расписался о том, что задержанную забрал именно он, и вернул Джесси отобранные при аресте вещи. Вывел её во внутренний дворик парковки, значительно опустевшей в самый популярный на вызов полиции час, и оставил ждать возле машины. Тогда вернулся в участок, вооружился и, ещё не приделав в нагрудный карман разгрузки рацию, не продев наушник в ухо, сообщил диспетчеру, что работает с обратившимися к нему на патрулировании гражданами и пока недоступен. Диспетчер недовольно отозвалась, что заждалась услышать его голос в эфире, но пожелала хорошей смены и отключилась. Вернувшись к патрульной машине, он велел Джесси садиться спереди и, включив проблесковые маячки и несколько раз растолкав редкий трафик сиреной, домчал до дома 72 по Авеню за считанные минуты.       У тротуара стоял старый внедорожник «БМВ», в тусклом свечении фонаря он казался не то темно-серым, не то синим, не то чёрным. Встав сразу перед ним, выйдя из патрульной машины, Брайс присмотрелся к номерам, запоминая, и, оценивая масштабы устроенного Джесси восстания, обошёл вокруг «БМВ». Через лобовое стекло протянулись несколько толстых трещин, в тёмном капоте виднелась вмятина, по краях того залегли неравномерные щели; переднее и задние пассажирские окна справа были проломлены насквозь, вокруг зияющих дыр стекло провисло непрозрачным полотном едва удерживающихся вместе осколков. Стекла в задней дверце не было вообще, оно рассыпалось по асфальту и тротуару, поблескивало в высокой сорняковой траве, которой густо порос передний дворик дома 72; стекло виднелось и внутри багажника. Там же валялся надломленный красный кирпич.       Брайс не сдержал усмешки и подумал, что Джесси — молодчага, но вслух сказал только:       — Пошли, — и двинулся к входным дверям.       Так, будто это был проходной двор, а не учреждение для лишенных родительской заботы детей, и часы не показывали половину одиннадцатого вечера, те, как обычно, оказались незапертыми. Телевизор был неизменно включен, на диване в обнимку сидели пацан и девчонка, вскинувшие на Брайса и Джесси одинаково всполошенные взгляды.       Брайс спросил коротко:       — Где Кэйси?       И пацан дёрнул головой в направлении кухни:       — Там… в сарае на заднем дворе.       Дело было в усталости или в том, что Брайс слишком ярко помнил себя в похожих обстоятельствах, он не знал, но на очень короткое мгновение его перемкнуло, и желтизну стен с жирно распечатанным — никем не выполняемым требованием запирать двери — заступили темные пластиковые панели, серый пыльный ковролин сменился коричневыми разводами ковра, испещренного пятнами пролитого пива, просыпанного пепла и его собственной крови. Так же бубнящий телевизор, запах затхлости и безразличия, поздний вечер. На один головокружительный оборот калейдоскопа воспоминаний Брайсу перестало быть двадцать шесть, ему снова стало восемь, двое грозных мужчин в такой же униформе, что теперь носил он, вломились в трейлер его матери, чтобы найти его растерянно сидящим на краю дивана возле неё, развалившейся в пьяной отключке. Она пришла за ним в школу и, вопреки запрету суда, вопреки слабым попыткам к сопротивлению от учительницы, привела Брайса в свой трейлер. Он был до ужаса напуганным, остолбеневшим свидетелем того, какой звериной силой вдруг овладела его мать, когда, проснувшись, увидела уводивших Брайса полицейских. Он помнил, как она одним яростным толчком опрокинула одного из них на лопатки. Он помнил, как второй патрульный прижал ко рту рацию и истерично скрипнувшим голосом затребовал подмогу, и его голос, искаженный радиопередачей, на долю секунды опаздывающим эхом донесся из рации первого патрульного, пытавшегося стряхнуть с себя его мать.       Брайс обернулся к почти уткнувшейся в его спину Джесси и сказал:       — Иди к себе.       Она упрямо помотала головой и ответила:       — Хуй там. Я хочу это видеть.       Брайс не стал настаивать. В конечном счёте, ей было не восемь, и она не имела склонности впадать в ступор от страха. Так что он кивнул и двинулся на кухню, через ту вышел на небольшое крыльцо, сбежал по неровно залитым бетоном ступеням и двинулся вверх по склону к приткнутому в дальнем углу дощатому сараю. У распахнутых дверей того, склонившись над грудой целлофановых пакетов и мотков клеенки, стоял Кэйси.       Заслышав шаги, тот, не разгибаясь, оглянулся, но рассмотрев Брайса, резко выпрямился и повернулся.       — Опять ты?! — Бросил Кэйси. Его неспокойно перебегающий взгляд метнулся за спину Брайсу, и он скривился: — Ты ещё и девку эту конченную приволок? Лучше б в ветеринарку её свозил, пусть этой псине уколы от бешенства поставят!       Учредителя дома попечения уберегло только то, что между ним и Брайсом ещё оставалось несколько метров, преодолев которые в несколько размашистых шагов, Спенсер успел одёрнуть себя, что обмотать лысеющую башку этого придурка пакетом и придушить его насмерть было, в первую очередь, созданием значительных проблем ему самому. Брайс не хотел сесть, а потому, в долю секунды подскочив к Кэйси, — тот едва успел захлопнуть свой ебальник — он замахнулся ему в нос. Прямым, точно поставленным, твёрдым ударом, будто в грушу на тренировках. Вот только между его кулаком и переносицей Кэйси не оказалось поглощающей импульс перчатки, а так, костяшки Брайса полоснуло резкой болью, под пальцами он ощутил отчетливо проминающуюся упругость хряща, почти услышал его треск.       Кэйси рухнул в траву, будто подкошенный, и пронзительно завопил, обеими руками хватаясь за лицо. Брайс переступил его и оглянулся. Из кухонной двери, едва вдвоём вмещаясь в проёме, таращились пацан и девчонка. Брайс не знал их имён, не встречал их тут прежде. Он вскинул руку в их сторону и грозно бросил:       — Ану марш в свои комнаты!       А тогда наклонился к тонко взвизгнувшему Кэйси и, намотав на кулак эластичную ткань его футболки, дёрнул его вверх и поволок к дому. Ещё не хватало, чтобы из соседних светящихся окон увидели и сняли на видео, как полицейский в форме при всех шевронах и жетоне избивал гражданского. Джесси отступила с тропинки, а когда Брайс и пытавшийся отодрать от себя его хватку Кэйси, едва успевавший волочить ноги, поравнялись с ней, рявкнула:       — Ну и кого теперь повезём в ветеринарку, еблан?       Кэйси удалось выцарапаться уже на ступеньках. Неловко рухнув на них, он пнул Брайса в колено, отталкивая, и пока он пытался удержать равновесие, бросился наутёк. Сначала на четвереньках вполз в кухню, а тогда выпрямился и побежал. Брайс настиг его у кабинета. Кэйси вскочил туда и толкнул, пытаясь захлопнуть за собой, спасительную стальную дверь, но Брайс вставил ногу между той и косяком, а тогда, навалившись плечом, проломил её внутрь. Кэйси по инерции заточился, но, ухватившись за край одного из двух сдвинутых вместе столов, выстоял и попятился в угол. Из ноздрей на верхнюю губу, в раззявленный рот и по подбородку сочилась кровь. Рефлекторно он попытался утереть её рукой, но, задев нос, одёрнул её и засычал. А тогда, глотнув воздуха, завопил:       — Я на тебя заявлю! Я подам на тебя в суд за то, что ты трахаешь малолетку, педофил конченый!       Из распахнутых дверей за спиной Брайса послышался отчетливый злобный смешок Джесси, и это остановило его от того, чтобы размозжить башку, поросшую неровными редкими лоскутами рыжих волос. Брайс тоже недобро засмеялся.       — Правда?       Кэйси, очевидно, не ожидавший такой реакции, на мгновенье замер и несколько раз оторопело моргнул.       — Хочешь написать заявление? — Уточнил Брайс и, не дожидаясь ответа, шагнул к Кэйси, схватил его за шиворот футболки, для лучшей хватки быстро обернул ткань вокруг пальцев и обрушил его мордой прямо в стол. И пока Кэйси, безуспешно пытаясь устоять на ногах, хватался за его край, Брайс подхватил с соседнего стола первую попавшуюся бумагу, повернул листок пустой стороной кверху и ладонью впечатал в столешницу аккурат там, где остались смазанные кляксы крови.       — Садись, пиши! — Рявкнул Брайс, подхватывая в толчее отъехавший в противоположный угол стульчик и толкая его в согнувшегося Кэйси. — Бери ручку, пиши! — Он оглянулся на Джесси. Та остановилась в проёме, скрестив руки на груди, по её лицу гуляло что-то похожее на смесь удовлетворения, злорадства и отвращения. — Тебе сколько лет?       — Шестнадцать, — отозвалась та с косым оскалом.       — Шестнадцать, — повторил Брайс и снова обернулся к Кэйси. Тот вскинул голову и, хмурясь, будто против яркого света, посмотрел на Спенсера. — Значит, начнём с того, что в таком случае я не педофил. Тогда это называется эфебофилия. Ты пишешь?! Во-вторых, и это самая занимательная часть, эта твоя затея рассыплется при первом же разговоре следователя с Джесси, потому что я никогда её не трогал. Но ты пиши-пиши! Пиши всё равно!       Кэйси скривился и, брызнув алой слюной, фыркнул:       — Конечно, блядь, не трогал. Она ночует у тебя половину дней в неделе.       Брайс снова оглянулся на Джесси.       — Ты у меня ночевала?       С ухмылкой очень точного понимания, что именно сейчас происходило, она медленно помотала головой из стороны в сторону. Брайс снова повернулся к Кэйси.       — Она у меня не ночевала. Ты пишешь?       Раскрасневшееся, перепачканное кровью лицо Кэйси снова смялось в готовности в очередной раз вякнуть что-то, чего Брайсу вообще не хотелось слышать. А потому, прежде чем тот смог произнести хоть звук, Брайс сгрёб Кэйси, толкнул между столом и стулом в стену, с особым упоением прикладываясь так, чтобы затылок гулко с силой стукнулся. Тогда на грани едва проталкиваемого в горло воздуха прижал предплечьем шею Кэйси, и прямо в его физиономию заговорил:       — Если ещё раз посмеешь с кого-то здесь сбивать деньги. Если ещё раз посмеешь поднять руку на Честити, на кого угодно. Ещё раз — какое бы ни было время суток — в доме не окажется взрослого. Ещё раз я услышу от Джесси хоть какую-то жалобу на тебя, на твою тёлку, на условия жизни в твоём клоповнике. И я — обещаю — с радостью дам тебе настоящий повод написать на меня заявление. Но сначала тебе придется выбраться из травматологии и заново научиться держать ручку. Ты меня понял?       Он воспринял судорожное подергивание головы за кивок, убрал руку, пнул ногой кресло — то пластиковым колёсиком ткнулось в ногу Кэйси, и повернулся к двери. Джесси отшатнулась, пропуская его, и выкинула Кэйси средний палец. Брайс сгрёб её в охапку и повёл с собой к выходу, а тогда заметил притаившимися на лестнице Честити и Финна. Рыжеволосая сидела на ступенях, крепко обняв себя руками и покрасневшими припухлыми глазами цепко следила за Брайсом. Он остановился и повернулся к ней, спросил:       — Ты как?       И Честити лишь невнятно передёрнула плечами. Брайс наклонился к Джесси под его рукой и тихо проговорил, кивнув в сторону рыжеволосой:       — Если хочешь, можете вдвоём поехать сегодня ко мне. Я всё равно до утра на патрулировании. — Он продвинул руку дальше над плечом Джесси, повернул кисть циферблатом наручных часов к себе — 22:42 — и добавил: — Только пошевеливайтесь, чтобы успеть на автобус. Не идите пешком.       Синий взгляд Джесси быстро метнулся на подругу, и она кивнула.