Что-то в тебе

      Уговор закончился в конце мая, но по инерции Джесси продолжала ходить в школу в июне, а в июле сдавала экзамены и узнала, что не получит аттестат, и что её отправят проходить весь одиннадцатый класс заново. Арло, услышав, что Джесси станет его одноклассницей, обрадовался. И она сама, к некоторому своему удивлению, не очень огорчилась такому исходу. Джесси хотелось петь в «Крахе завтрашнего дня», и она уверяла себя, что это было главной причиной, почему остаться на второй год было не такой плохой идеей. Но где-то глубже внутри себя, в предельной честности, окунаться в которую Джесси не очень любила, она знала, что по-настоящему хотела остаться в школе, потому что не представляла, как жить после неё. Не знала, как взять абсолютно всю ответственность на себя, как работать и снимать жильё, как заниматься всеми теми взрослыми вещами, о которых, казалось бы, таким как Джесси, должно было быть известно больше, чем домашним детям, но на самом деле они не имели ни малейшего понятия.       К счастью, был Брайс Спенсер. Джесси ночевала у него после работы в секонд-хенде и порой по выходным после выступлений в пабах. Он позвал её на свой день рождения, где она вместе с его друзьями под гитару пьяно вопила песни. Он готовил ей завтраки. Она сидела на полу перед диваном, уставившись в телевизор, а он учился заплетать ей косички и переживал каждый раз, когда неловко дёргал её за волосы, и она по инерции запрокидывала голову:       — Извини. Тебе не больно?       Когда замечал Джесси и Честити на улице во время ночного патрулирования, Брайс загонял их в машину и отвозил в дом 72 по Авеню. Когда она долго не показывалась ему на глаза, писал или звонил, чтобы узнать, всё ли было в порядке. Когда Джесси надоела желтизна стен в её комнате, и она решила их перекрасить, Брайс двигал мебель и привёз стремянку. Его присутствие в её жизни стало постоянным, не поддающимся сомнению, переставшим нуждаться в объяснении. Брайс просто был рядом, помогал, заступался. Он слушал, когда она пела и когда говорила, и с пониманием принимал её молчание. В какой-то момент Джесси уже не могла вспомнить, как раньше справлялась без него. И когда в начале августа Брайс сказал, что на две недели улетит в Португалию покататься по волнам, Джесси растерялась.       — Ты всё равно можешь приходить в мою квартиру, — улыбнувшись замешательству на её лице, сказал он. — Правила те же: никого не приводить, не приносить алкоголь. Просто теперь не придется меня предупреждать.       Джесси кивнула, но когда очень ранним утром вторника вышла на Уэстерн-Роуд, вся пропитанная затхло-острым запахом продезинфицированной старой одежды, и сверилась с временем на телефоне — 2:20, поняла, что идти в квартиру 1-В она не хотела. Несмотря на усталость, несмотря на то, что где-то вдалеке предупредительно гремело и сильные порывы ветра доносили влагу приближающегося ливня, Джесси не хотела идти в пустоту. Это было не про диван и чистую ванную, которую можно было до краёв набрать горячей водой и развалиться там, улавливая отголоски фруктово-мятной свежести геля для душа, повисающие в клубах пара после того как Брайс собирался на ночную смену. Это было про заботливо им оставленную постель и предусмотрительно купленные для Джесси прокладки. Это было не про возможность приготовить завтрак из любых продуктов в забитом холодильнике, это было про густой кофейный запах и хриплость голоса Брайса по утрам.       Так что Джесси отправилась домой. В гостиной горел свет, громко работал телевизор и едко воняло ацетоном. Честити, нахмурившись и приоткрыв рот в своей предельной собранности, красила ногти. Она веером уложила пальцы на широкую спинку дивана, бутылочка блестящего лака балансировала рядом.       — О! — Заметив Джесси, воскликнула она. — Ты что тут делаешь?       — Это ты что тут делаешь в половину четвертого утра?       Будто это не было очевидно, Честити сначала поднесла руку ближе к глазам, а тогда повернула к Джесси, показывая густо покрытые блестками ногти. И, когда Джесси подошла и рухнула на диван рядом с ней, Честити подхватила накренившийся пузырёк лака и спросила:       — А чего ты не у Брайса?       — Его нет в городе.       — Он уехал?       — Ага.       — А куда?       — А чего ты расспрашиваешь?       — Ну… просто…       Джесси хмыкнула:       — Влюбилась, что ли?       Честити потупила взгляд и принялась остриём ногтя поддевать стекший на кожу лак. Она ответила уклончиво:       — Сама ты влюбилась.       Джесси ещё никогда не влюблялась. Она понимала значение этого слова, но не представляла, как это ощущается. Джесси не давала названия всему тому, что чувствовала к Брайсу Спенсеру. И сейчас она задалась вопросом, было ли влюбленностью то, что она искала его взглядом на улицах, улыбалась его сообщениям, жадно ловила его взгляд и млела от того, как он произносил её имя. Наверное, было.       Джесси мотнула головой и хохотнула:       — Отъебись! — А тогда протянула к Честити руку. — Лучше накрась мне тоже.       Какое-то время Честити молча старательно водила кисточкой по ногтям Джесси, а тогда, коротко вскинув взгляд и сразу его отведя, заискивающе проговорила:       — Но у тебя же есть ключи от его квартиры? Давай сходим туда. Мне так интересно…       — Брайс не разрешает.       — Он не узнает.       — Всё равно.       — Мы ненадолго.       — Честити! — Грозно окликнула её Джесси и одёрнула руку. — Брайс не разрешает — значит, нельзя. И точка!       И впервые за несколько месяцев их дружбы — снова это же выражение возникло только через несколько лет, и тогда Джесси не сразу смогла его распознать — по лицу Честити скользнуло что-то обозленно-завистливое. Голос её надтреснул:       — А ты всегда слушаешься, когда что-то нельзя? — И она ухватила руку Джесси, притянула назад к себе и до растекшейся под ногтем бурой темноты, почти до боли сжала её палец. Снова занесла над ним кисточку.       — Брайса я слушаюсь всегда, — холодно ответила Джесси. И это было правдой. Пусть и немного выбивающейся из того, что Джесси сама о себе знала. Послушание и покорное соблюдение правил не были её сильными сторонами. Порой она нарушала запреты исключительно ради самого факта нарушения, назло, чтобы проверить грани дозволенного. Но с Брайсом Спенсером всё было иначе. Возможно, дело было в том, что до него она никого по-настоящему не уважала — только побаивалась. А возможно, дело был в том, что он — и это было для неё впервые — уважал её; относился к ней как к человеку, а не как к неудобству; вёл себя так, будто сам факт её существования не был невыгодной случайностью, будто она имела значение. Ей не приходило в голову его ослушаться — не только назло, из праздного интереса, но и когда это шло вразрез с её собственными желаниями. И ему для этого не приходилось угрожать ей последствиями или наказанием.       Честити обиженно замолчала, поджав губы, и в натянутой тишине, в густом облаке удушающего запаха лака, склонившись друг другу, касаясь руками, они просидели до по-летнему раннего рассвета.       В четверг утром Джесси проснулась от того, что прямо под ухом пиликнул телефон, и она спешно выхватила его из-под подушки, надеясь увидеть входящее сообщение от «Брайса Спенсера (полиция Брайтона)», но на экране высветилось уведомление от «Арло, барабаны». Горечь разочарования заползла в ещё не рассеявшуюся сонную пелену, Джесси отбросила телефон и зарылась обратно в подушку. Брайс улетел почти неделю назад, и отрицать то, что она по нему скучала, было глупо. Так же глупо было ожидать, что он ей напишет. Они набирали номера друг друга только по каким-то объективным поводам. Кроме того, Брайс был в Португалии с друзьями и занимался тем, что любил, и едва ли вообще вспоминал о существовании Джесси.       В добавок ко всему репетиции «Краха завтрашнего дня», продолжавшиеся какое-то время в июле, после экзаменов и с закрытием школы на каникулы прекратились. Такер и Арло разъехались с семьями в отпуска. И Джесси словно обнаружила себя опять в начале весны — растерянной и одинокой. Ей не терпелось вернуться к выступлениям, тем более в летний туристический сезон «Крах завтрашнего дня» был нарасхват.       Повертевшись в кровати в напрасной попытке убежать от этих мыслей и ухватить ускользающую дрёму, Джесси вскоре сдалась и снова подхватила телефон. Сообщение от «Арло, барабаны» было коротким и разделённым на два:       «В Уистоне есть затопленный карьер»       «Попрыгаем с тарзанки?»       ***       В этом году они приехали в Эрисейру целенаправленно, ради этого самого пляжа — небольшого клочка песка, густо усыпанного камнями, с которого в отлив вода отступала так далеко, что оголяла гладкую вулканическую плиту, поросшую мхом водорослей, вдвое большую чем сам пляж, что из-под воды в десятках метрах от берега проступали черные валуны. Брайсу пришлось научиться определять, где именно те прятались под неспокойной волной прилива, чтобы, порой сметённым волной с доски, не оказаться впечатанным течением прямо в камень. Пляж обступали отвесные скалы, с которых над океаном нависал городок белых стен, синих оконниц и рыжей черепицы. Сразу рядом была обустроенная площадка, в сезон тесно заставленная машинами сёрферов, и в предыдущие разы они оставляли там свой арендный фургончик, в багажнике которого обедали кое-как сварганенными сэндвичами, а вечером сваливали туда облепленные песком доски и уезжали смывать с себя жирный слой солнцезащитного крема, перемешанного с солью, и забываться усталым сном до утра, чтобы всё начать заново. Но в этот раз, не планируя скитаться по побережью, облюбовав этот единственный пляж, они сняли деревянный домик в кемпинге, разбившемся в сосновом бору сразу через дорогу. С веранды, на которой они завтракали, обедали и ужинали прямо в гидрокостюмах, и из окон комнат было видно океан. Но Брайсу этого было мало.       Он уходил самым последним, когда солнце укатывалось с горизонта, когда на пляже не оставалось ни сёрферов, ни просто прогуливающихся, когда стремительно наползали сумерки, и окна подсвечивались уютной желтизной света. Брайс сидел на краю ступенями выступавшей породы, облокотившись об боком воткнутую в песок доску, и наблюдал за тем, как в густой синеве растворялись последние отблески уходящего дня. Ветер становился холодным, впивающимся в кожу, остужающим напитавшуюся влагой тяжесть гидрокостюма, наполовину стянутого, свисающего с пояса. Разгоряченное на солнце тело медленно покидал бурлящий восторг, и на его место заступала приятная усталость полученного удовольствия.       Они ещё никогда не приезжали так надолго, и ещё никогда Брайсу так отчаянно и противоречиво не хотелось быть именно тут и в совершенно другом месте одновременно. Он поднял лицо к небу и глубоко вдохнул. Пробивалось мерцание первых звёзд, и в какой-то момент сквозь сознание Брайса скользнуло головокружительное дежавю. Ему показалось, что он на пляже больше не один. Ему показалось, что, стоило лишь повернуться, рядом, растянувшись по ещё хранившему тепло камню, будет лежать в своём коротком цветастом платье Джесси.       И будто опасаясь, что это могло сбыться, он заставил себя отвернуться в другую сторону. Он приехал в Португалию не в последнюю очередь для того, чтобы проветрить голову. Он надеялся, что в солёной океанической воде выполощет, в сильных муссонах выветрит из себя это наваждение. Он надеялся, что это было лишь отголоском его разочарования в Эйве, побочным эффектом его одиночества. Он хотел верить, что это была невинная — платоническая — симпатия. Он пытался убедить своё сердце, что тому не обязательно было так отчаянно колотиться о рёбра в присутствии Джесси. Брайс надеялся развеяться. Они встретили тут же на пляже трёх смешливых португалок, и те сразу влились в их компанию. Брайс ещё ни одной ночи не провёл сам, но Джесси из его мыслей так никуда и не подевалась.       Ещё и как назло в аэропорту прицепились друзья. Когда они прошли паспортный контроль, нашли нужный им выход для посадки, и стало понятно, что к ним действительно больше никто не присоединится, они насели на Брайса:       — Так что это получается, Джесси реально с нами не полетит?       Он закатил глаза.       — Так ты и впрямь с ней не встречаешься?!       — Нет! Я же сразу сказал вам. Ей только шестнадцать.       Они оторопело переглянулись, будто на его дне рождения они не прицепились к Джесси, и она не рассказывала им, что действительно ходила в школу.       — Мы думали, ты над нами прикалываешься!       И теперь эта мысль застряла внутри него, не выталкиваемая ни сёрфингом, ни заливистым смехом и сладкими стонами португалки, ни вином, ни теснотой открытых площадок местных ночных клубов. Мысль о том, что Джесси могла быть здесь. Рядом с ним. Он постоянно вылавливал в себе искреннее сожаление: ох, если бы Джесси сейчас была тут, ей бы это понравилось. Он постоянно ловил себя на том, что искал её лицо, пытался найти её широко распахнутые синие глаза, хотел различить в них пылающий огонь восторга. Несколько раз он даже порывался ей об этом написать — о том, как ему её не хватало.       Но ей было всего шестнадцать, и чёрта с два Брайс позволил бы себе даже заикнуться Джесси об этом. И это была первая причина — банально не сходилась арифметика. Она была несовершеннолетней, ему было двадцать шесть, и в добавок ко всему он был полицейским. А во-вторых, — и это было куда более важно — она доверяла ему. Брайс стал помогать Джесси, заботиться о ней совершенно искренне, без какой-либо корыстной мысли, просто потому что с детства был приучен, что нужно было помогать тем, кто в этом нуждался, если была такая возможность. Он не ожидал ничего в ответ, и постепенно начал различать в Джесси, что она поняла и приняла это, что она расслабилась рядом с ним. Он не собирался подвергать это её — возможно, впервые в жизни — беззащитное доверие риску.       Впрочем, этим вечером он соскучился по ней до какой-то особой, почти отравляющей горечи. Он уговорил себя, что ему нужно было убедиться, что с ней всё хорошо. А потому, вернувшись в домик, приняв душ и прямо в полотенце, обернутом вокруг бёдер, выйдя на веранду, он отправил ей сделанное накануне фото заката.       Джесси ответила спустя минуту. Она написала:       «Огонь»       И ниже тоже прикрепила фотографию. На той она сидела на краю обрыва, свесив вниз ноги, обернувшись к камере поверх плеча, и её немного потемневшие от влаги волосы прилипли к голой спине. Перед ней были смыкающиеся кольцом отвесные каменистые берега, внизу едва виднелась кромка зеленоватой воды. Над подступающими к обрыву деревьями и густыми кустами, почти сползающими по скалам, низко висела темная туча. И только тогда Брайс различил застилающую весь снимок легкую рябь дождя.       Он написал:       «Где это?»       И сообщение отметилось прочитанным в то же мгновенье, когда Брайс его отправил. Джесси ответила:       «Карьер в Уистоне»       Брайс поискал это место на карте. Уистон оказался городишком на север от Уэртинга, в двадцати милях от Брайтона западнее по побережью и глубже на сушу.       «С кем ты там?»       Сначала Джесси ответила невпопад:       «Это было в четверг»       А тогда добавила:       «С Честити и Арло. И несколькими его друзьями»       Брайс заметил, что сжимал телефон в руке с такой силой, что ребра того стали больно врезаться в кожу. Он заставил себя разжать пальцы и отложить мобильный на стол, поднял голову и оглянулся. К соседнему домику поднимались, вдвоём неся тяжело провисающий пакет из супермаркета, двое девушек. Им на встречу, звонко хлопая шлёпанцами, сбежал парень.       Брайс снова опустил взгляд в экран телефона, снова открыл фотографию Джесси. Ему не следовало волноваться — она проводила время так и с теми, как и должна делать девчонка вроде неё на летних каникулах. С друзьями и одноклассниками она в едва виднеющемся на фотографии купальнике на берегу затопленного карьера в ливень была куда более к месту чем могла бы быть рядом с ним на берегу океана. Брайс заставлял себя в это поверить, но всё равно злился.       — Эй, Спенсер! — Послышалось из распахнутой двери.       — Что? — Отозвался он, спешно сворачивая переписку и воровато накрывая экран ладонью.       — Ты уже пришёл?       — Да!       — Пиво будешь?       — Буду.       Телефон под рукой снова звякнул. Он посмотрел.       От «Джесси Без Второго Имени Морк»:       «Когда ты вернешься?»       Брайс встал из-за стола и отошёл к краю веранды, опёрся о перила так, чтобы ему нельзя было заглянуть из-за спины, и ответил встречным вопросом:       «Что-то случилось?»       «Нет. Просто спрашиваю»       И это сообщение заставило его улыбнуться.